собака бывает кусачей

На самом деле Андрей не совсем понимает, почему тогда сказал именно так, как сказал. Он в буквальном смысле играл с огнём: взял и вдруг открылся Горшку, хотя на самом деле не планировал говорить с ним о чём-то важном. Хотел бы — это да, но не планировал. Время шло, это правда, и с Михой было очень хорошо, но это не значило, что Андрей всё забыл. Он помнил, как легко Горшку удавалось выискивать все его слабые точки, а потом с особым остервенением давить на них. Сперва рост, хотя Князев никогда не испытывал глубоких комплексов по этому поводу (просто было неприятно, что Горшок со всеми своими закидонами проклятыми ещё и выше оказался, ведь выше — значит больше, а больше — значит сильнее и всё такое), потом «сказки, а не песни», «ничего ты без нас — меня — не смог бы», «меня не переборешь, сколько ни пытайся» — ведь это всё так и оставалось там, в чёртовой памяти, и никуда не уходило. А Андрей случайно вывернул все свои мысли наизнанку и даже, глупец, не подумал заранее, перед кем это делал.  Это касалось и доверия, и уверенности, и страхов. Хотя иногда Андрею становилось смешно, потому что какого чёрта? Какое доверие? Какая уверенность? Какие страхи? Они уже столько времени друг от друга не отлипают, а в их мире даже простой шлепок по заднице, если вы одного пола — мужики! Хотя, конечно, до мужиков ещё расти и расти, матереть и матереть, — может стать отправной точкой для адского пиздеца, но они всё равно продолжают, не останавливаются. Это ли не доверие и уверенность? Чего ж тут бояться? Только Андрей всё равно себя несколько корил: «не надо было вообще рот свой открывать, и так ведь нормально сидели, ну для чего, Князев, ну зачем ты всё это сказал? Горшку-то по боку, он, наверняка, и не такой бред слышал, ты ему только новый повод поржать подкинул» — вот, какие мысли грызли его изнутри. От них хотелось спрятаться — не так сильно, как от самого Горшенёва после их первого поцелуя (мамочки, что за нежности? Прав был Горшок тогда, полтора с лишним года назад, когда обозвал его романтиком), но всё же, — сбежать.  С одной стороны, конечно, этого и стоило ожидать. Не может быть, чтобы два человека, так или иначе облизывающие друг друга, совершенно ничего не испытывали, не бывает такого. Но с другой — блять, это же Горшок. Что там в дремучей голове его происходит, не знал никто. Может, он относится ко всему серьёзно, а, может, вообще никак не относится, похуй ему, как обычно. И ладно бы, если б Князя мучили только эти мысли — о чувствах там, о возвышенном, о серьёзном. Так ведь это только полбеды. Самое вопиющее, что позволил себе ляпнуть Андрей: «если хочешь, можешь меня съесть». Это чё такое? Как он вообще додумался до того, чтобы просто подумать об этом, не то, что произнести вслух перед Горшенёвым. Буквально предложил себя на блюдечке, в самом прямом смысле донёс до всё той же дремучей башки одну простую истину: «бля, ты ж хотел меня трахнуть, так ты прикинь — я-то и не против, я же только за!».  Стоило только вспомнить, как краска заливала Андрея прямо со лба до, наверное, самых пят. Он на полном серьёзе глядел на себя в зеркало, прокручивая собственные слова в голове, и не мог понять, как. Как, блять, так вышло, что он даже не врал Михе в тот момент? Ведь сосаться да наяривать втихаря — это ладно, с этим смириться ещё, вроде, можно, и Андрей правда смирился. Было в этом что-то, чему никак не получалось — и не хотелось — противиться. Ладно. Пережили, переварили, осознали, приняли и далее по списку. Но согласиться на большее, предложить себя — это же совершенно другое.  Он краснел и не понимал, откуда взялась такая собственная готовность, со спокойствием перемешанная. Винить выпитый алкоголь, выкуренный табак и ещё кое-что смысла не было, потому что Андрей так уж был устроен, что не заливал никому в уши даже под воздействием посторонних веществ. Да он в принципе врать-то не любил, хотя и умел — и, стоит сказать, хорошо умел, достойно. Так что, раз ни бухло, ни чё другое не мог он обвинить, оставалось корить только себя самого; больше некого и нечего, за язык его никто не тянул. Потому что он действительно не врал тогда Горшку. Если бы в тот самый момент он не ограничился поцелуем, Андрей бы ни слова против не сказал — не захотел бы. И это стало для него самым большим вопросом. Так уж получалось, что Андрей не мог об этом не думать. Не мог и всё тут. Все эти мысли вообще не покидали тревожной головы его, и иногда очень хотелось, чтобы в мире была возможность взять и вырезать ненужную или мешающую лабуду прямо из собственного сознания, как ножницами.  Оттого видеть Горшка стало невыносимо. Почти так же, как раньше, ещё в «Конторовский» период, только теперь не от всепоглощающей ненависти, а от собственной воображалки. Вот она-то, стерва-предательница, такие картины в голове вырисовывала, когда Миха, например, за гитару брался или случайно на Князе взглядом залипал, что Андрей начинал щеками, ушами и лбом своим краснеть и гореть тут же.  Блять, ну зачем же он это сказал? Тот самый дебильный случай, когда сперва сказал, а потом осознал, что ты вообще сказал. А фантазия вперёд паровоза летела. Андрей не мог не представлять, как Горшок его ноги раздвигает — хотя это было уже привычным делом, потому что на диване-то так удобнее будет всеми своими делами заниматься, — или как Миха сверху нависает, или как он, ну… трахает… На этом месте Андрей запрещал себе додумывать дальше, потому что тут же выписывал себе мысленной — а иногда настоящей, всамделишной — оплеухи. Себе верить вообще не хотелось, как не хотелось верить и реакции своего поганого, тоже предательского тела, потому что, стоило только вернуться к этим мыслям, заново нарисовать эти картины, как внизу живота довольно однозначно тяжелело, гудело и теплело. Андрею очень не хотелось верить, что он хочет Горшка именно так. Но как тут не верить, если у него на это вставал? Даже после всей херни, которую они устраивали, даже после взаимного желания перегрызть друг другу глотки, после всего этого пиздеца — просто не было смысла врать себе. Андрей понимал: самым верным решением будет смириться, даже если всё это кажется абсолютным абсурдом. Просто принять. Сказать себе: «ну и чё? Тебе же нравится, у тебя же встаёт, как только ты это представляешь. Прими и успокойся». Да, это было самым правильным решением. Но Андрей не мог его принять.  Поэтому каждый раз, стоило Михе сделать что-нибудь совершенно обыкновенное и обыденное, Андрей немедленно отворачивался и прятал собственный стыд. Сейчас Горшок просто пил пиво, просто взял бутылку, открыл и начал пить. Ситуация будничная, репа закончилась, они все сейчас будут расходиться — и, вообще-то, Горшенёв собирается наведаться к Андрею, тут всё прекрасно понятно, — но Князев случайно видит, как вверх-вниз скачет чужой кадык на открывшейся шее и… И всё. Накрывает его — пиздец. Самое последнее, что сейчас хочется, это тут же мысленно дорисовывать ко всему зрелищу ненужные похабные детали. Но Андрей словно наяву представляет, как Горшок голову назад запрокидывает, пока крепко держит кое-чьи заброшенные на плечи ноги, и деваться от этого просто-напросто некуда. В следующую секунду Миха ставит пиво и забрасывает свою ручищу ему на шею, остальным бросает своим распиздяйским, весёлым тоном:       — Бывайте, сказочники, мы с Трубадуром будем новую работу вам придумывать. А Андрей палевно вздрагивает, прямо как тогда, когда всем своим существом боялся, что Горшок что-то лишнее сделает, от обычного и уже, блять, практически родного прикосновения. Такая глупость, такая трусость, такой бред — Князев тут же и злиться сам на себя начинает, но совладать с собой всё равно не может.        — Ага, только сильно дохуя нового не придумывайте, а то со старым не разобрались ещё, — весело прощается Балу, — ну, погнали мы. Закройте тут за нами, только не попиздитесь. Горшок, конечно, всё замечает и улавливает, чует, как собака, только неправильно толкует чужое внезапное волнение. Когда все уходят, и они остаются наедине, к себе прижимает, в висок утыкается, руки по телу пускает, пока за плечом стоит. Андрей опять чувствует, как слабеют собственные ноги под звук Михиного вкрадчивого полушёпота:       — Завёлся, что ли, да? Дёргаешься целый вечер, пялишься, пиздец, я тебя чуть не съе… Андрей, впрочем, договорить не даёт. Что-то внутри велит ему немедленно отскочить, как будто от этого вся жизнь зависит, и он пулей отстраняется от Горшка, разворачивается к нему лицом. Да, трясётся. Да, весь красный. Но не может он по-другому. Не выходит у него. Вообще. Горшок непонимающе хмурится.       — Ты чё? — стоит, от шока даже не шевелится, только спрашивает — значит, пока не бешеный, говорить можно.       — Ничё, — слишком резво для правдивого ответа выдаёт Андрей, — всё норм. Я просто хуёво как-то себя чувствую. Давай в следующий раз, а? Завтра, там, например. А от собственной лжи хочется в жалкую лужицу превратиться да в канализацию стечь — именно там такому придурочному вранью и место. Но не может он по-другому. Вообще.       — Чё-то это хуйня какая-то, — кажется, что Горшок и вправду собака, потому что всё он сразу чует, весь пиздёж чует, и щерится тоже по-собачьи. — Чё с тобой, ё-моё?       — Ничё, — очень глупо отнекивается Андрей, пока сам пятится к выходу; снова краснеет, потому что не может не представлять то, о чём весь день думал, — температура, наверное. Прям ваще не по себе. Ну, давай, до завтра. И вылетает так быстро, как никогда от Михи не бегал, даже в самую склочную пору. Вслед слышит только одно недоумевающее:       — Да ты куда, малой? Но малому отвечать уже некогда. Он на улицу выскакивает и бегом несётся в сторону дома. Бегает он быстро, а убегает надолго — об этом уже, наверное, все знали. Андрей кормит Горшка «завтраками» два дня подряд. Сливается, деланно кашляет в трубку домашнего телефона, шмыгает несуществующими соплями, хрипит по-дурацки. Он не знает, верит ли ему Миха на самом деле, но никаких гостей в квартире не возникает все эти два дня, — забавно, в прошлый раз Андрей гасился тоже именно два дня; может, это что-то символичное? — и Князь довольствуется свободным для самоопределения временем. Хотя довольствуется — не очень правильное слово. Не в его случае. На самом деле Андрей весь изводится от самых разных чувств. Во-первых: всё ещё стыдно. Позорно перед самим собой. Он много раз представлял, как Горшок, мужчина, собирается трахнуть его, мужчину, как женщину, и от этих мыслей член предательски твердел под тканью трусов. Во-вторых: недоумение. Да как так-то? Андрей никак не мог понять, почему его тело так реагирует, он не мог разобраться и найти ни одного вразумительного объяснения.  В-третьих: чувство вины. Оно было каким-то особенным, потому что Андрей впервые в жизни чувствовал себя виноватым перед Горшком — напоминание: перед мудаком, который издевался над ним с момента знакомства. Андрею было стыдно врать ему, но и в глаза смотреть тоже было стыдно, так что из двух стыдов он выбрал тот, который, на его взгляд, было легче перенести, и врал, откровенно врал, изображал больного, как полный идиот. В глубине души Андрей, конечно, понимал, что Миха такого отношения не заслужил. Поцапаться ради прикола и адреналинчика — это одно, это дело привычное и даже любимое, но вот обманывать, лишь бы правды не открыть — ну, это полное днище уже какое-то. Но Андрей обманывал. Пока (всё в тех же лучших традициях) не вскочил среди ночи от невыносимо громких ударов по входной двери. Дежавю на секунду ослепило его, пока Андрей спросонья шёл к убиваемой тяжёлыми кулаками двери, врезаясь в каждую стену. Жаль, глазок он так и не починил, опять не было шанса посмотреть, кто решил зайти в гости в столь поздний час. Но, вообще-то, и глазок сейчас не нужен был. Князев прекрасно понимал, кто и по какому поводу сейчас уничтожает хлипкую деревяшку. Чтобы избежать её полного разрушения, полусонный и полунапуганный хозяин квартиры быстро открывает. Тогда он натыкается на гостя. Не очень счастливого.       — Наконец-то, блять, — рычит хмурый и, очевидно, нервный Горшок, без спроса шагая внутрь и самостоятельно за собой закрывая, — даже звонок, сука, не работает. Просто пиздец, а не дом. Дурдом. Андрей сонливо трёт глаз, морщится, пытаясь сморгнуть ещё не ушедшую Морфееву пелену. Наверное, был бы в адеквате, не стал бы открывать, но сейчас это уже не имеет значения. Пока Горшок разувается, невнятно матерясь самому себе под нос, Андрей проплывает к стене и прислоняется к ней плечом. Вот именно тогда осознание догоняет его — или он осознание догоняет, тут не разберёшь. Вот они опять наедине. Горшок какой-то чересчур на взводе. Все мысли, от которых Андрей хотел бы сбежать, снова возвращаются, и вот тогда сердце начинает биться панически быстрее. Как неловко-то.       — Ты чё так? — сиплым после сна голосом спрашивает Князев, стараясь не выдать собственного нервоза. — Случилось чё?       — А ты не знаешь? — едко паясничает Миха, расправляясь с обувью и подходя ближе. Всё ещё хмурится, настоящим волком смотрит — какая уж тут собака, когда он, вон, какой злой, — сверху вниз. Андрею опять кажется, что он какой-то слишком маленький по сравнению с ним. От уязвимости желание отстоять себя, как обычно, просыпается, и Андрей автоматически бычит в ответ:       — А чё за предъявы посреди ночи? — вредно говорит он.       — А чё за хуйня двухдневная? — Горшок злиться начинает, ноздри аж раздуваются; значит, Андрюша, жди беды. — Загасился опять. Слинял с репетиции. Мне вот этот цирк нахер не нужен, Трубадур, — опасно ближе подходит, уже прямо нависает сверху, — отвечай: чё за хуйня? От наглости и злости чужой Андрей просыпается будто бы мгновенно. Собственная кровь тоже кипеть начинает, под таким негативным напором прогибаться он точно не будет — не привык. Не та ситуация.  Князев выпрямляется, от стены отлепляясь. Роста это ему не прибавляет, конечно, но так он гораздо увереннее себя чувствует. В конце концов, кажется, сейчас будет старое-доброе выяснение отношений — а к этому вопросу надо подходить только так.        — А мне разборки в четыре часа утра нахер не нужны, но ты ж всё равно припёрся, — цедит он, подбородок вздёргивая.       — А чё мне ещё делать? По телефону с тобой пиздеть, пока ты глотку свою выкашливаешь? То есть, пока врёшь беспонтово, — ответка Горшка всегда только подстёгивала пуще прежнего, так что Андрей его бешенству в глазах не так уж удивляется. Удивляется он другому. Даже не то чтобы удивляется, скорее сам себя осаживает. Потому что да. Врал он. Беспонтово.  Стыдно.  Миха за заминку хватается, в плечо пихает — всё, пиздец, опять инициативу перехватил, значит власть почуял, значит не заткнётся теперь.       — Ага-а, — со злой улыбкой тянет он, — вон оно чё. Так пиздел всё-таки, поня-ятно. Хотя, блять, нет. Ничё тут непонятно.  Андрей даже голову опускает. Стрёмно становится, когда понимаешь, что все твои карты уже давно вскрыты — на лжи тебя поймали, то есть всё, что тебе остаётся, так это правду говорить. Даже если не хочется. А Андрею просто пиздец как не хочется.       — Отвечай: чё за хуйня? — Горшок опять ближе оказывается, опять нависает. Но ведь надо сказать. Через «не хочу». Через стыд.       — Я не хотел, — как-то тихо и, если честно, убого начинает Андрей; руки самопроизвольно за спиной друг за друга цепляются, пальцы переплетая — это он так нервничает, — просто мне правда как-то не по себе.       — Ой, вот не надо тут эту дичь свою мямлить, — раздражённо перебивает Горшок, — я это уже слышал.        — Да ты дослушай сперва, — хмурится Андрей, а потом понимает, что вот так, в прихожей, выяснять как-то вообще не очень. — Пошли, сядем. Князев мысленно благодарит гостя за то, что хотя бы в этом вопросе никаких споров не возникает. Он сам кивает, разворачивается и в зал перемещается, чтобы сесть на уже родной диван. Андрей же не садится — чувствует, не усидит он.        — Жопу прижми, — впопад замечает Горшок.       — Не хочу. Постою, — совсем не вредно отнекивается Андрей, и, наверное, только поэтому отказ не становится предметом новых разбирательств.        — Тогда объясняй уже, ёпт, — что ж, терпения Горшенёв и правда не знал.        Андрей ещё пару секунд мнётся, собираясь с силами и мыслями. Решает, что старый-добрый бабкин метод про «лучше в речку нырнуть сходу, чем по шажку в холодную воду заползать» сработает и здесь, поэтому, приготовившись, начинает довольно быстро:       — Я не знаю, что на меня нашло. Честно. После того разговора на балконе мне как-то не по себе. И не из-за тебя, мне нечего тебе предъявить. Дело во мне, — пальцы мнут друг друга за спиной, ладони потеют. — Вот я тебе тогда всё высказал, что на душе было. И только потом подумал, что, наверное, зря. Это вообще какой-то пиздец. Я тебе не наврал тогда ни в чём, но мне кажется, что я сморозил полную хуйню, и не надо было ничего тебе говорить. Особенно про… Андрей чувствует, как уши становятся горячее, а следом за ними — всё лицо. На этом моменте скорость речи очень быстро сводится к полному нулю.  Да, по бабкиному методу не получилось. Не осилил. Зато Горшок, кажется, не растерялся:       — Про «съесть», я правильно тебя понял? — вкрадчиво-злобно продолжает он. От этого Андрей краснеет ещё сильнее. Как же стрёмно осознавать, что тебя, как книжку открытую, прочитали. Да ещё и кто прочитал — Горшок. Единственный повод порадоваться: сейчас ночь, и красной морды совсем не видно.       — Ну, про это тоже, — сбивчиво подтверждает Андрей, — но дело не только в этом. Я не знаю, как объяснить… И снова Горшок перебивает:        — Да хватит, блять, сопли свои разводить! — рявкает он, с дивана вскакивая, и теперь Андрею почему-то кажется, что он всё это время испытывал чужое терпение — а его, как известно, у Михи не было. — Ты, Трубадур, то ещё ссыкло! Всегда таким был! Только меня это заебало. Всё? Надоело тебе, да?! Так не молчи тогда! Не надо мне твоих речей сказочных, понял? Прямо мне скажи, как есть скажи: ты от меня свалить решил?! Да или нет?! Андрей совсем ничего не понимает. Сердце в довесок пару ударов пропускает, пока в голове бьётся какое-то невнятно-паническое осознание: «что-то не так». В голосе Михи — надрыв самый настоящий. Он стоит, кулаки сжимает, щерится, щурится. Дышит тяжело. Злой, но как будто не как раньше, а по-другому злой. Да ещё и эта фраза его: «ты от меня свалить решил?!». Что это значит? Что это вообще может значить?       — Горшок, — тихо отзывается Андрей, — я чё-то ничего не понял… Тот шаг ближе делает, и теперь, свет из окна загораживая, кажется сплошной исполинской чернотой. Только глаза злые видать.       — Не пизди мне, — низко рычит он — всё, это вообще пиздец, в ярости полной, — всё ты понял. Давно ещё всё для себя понял, да?        — Да какой «свалить»? — Андрей почему-то тоже навстречу шагает, но не от злости, а от какого-то нелепого желания дотронуться; может, так понятнее ему станет, что вообще происходит. — Я вообще ни о чём таком и не думал! Да ты же меня даже не выслушал.       — А тут много слушать не надо, — издевательски усмехается Горшенёв, — я тебя прямо спрашиваю, а ты мне так и не отвечаешь.       — Да на что мне отвечать?! — тут уже Андрей взрывается, сам голос повышает. — Что значит «свалить»?! Да я с того разговора на балконе только о тебе и думаю! Я, блять, с ума схожу, я не знаю, что мне делать! Что мне с собой делать?! Горшок вдруг затыкается, словно притаился. Но Андрея это теперь мало волнует: он разошёлся. Наступил тот момент, когда эмоции завладели всем его существом, и теперь они выливались из тесного плена тела словами:       — Я тебе такого наговорил, что аж не знаю, куда деть себя! Ты даже не понимаешь, что это значит! Я же тебе сказал: «да, Горшок, сожри меня полностью, я не против» — ты представляешь, что это значит для меня?! Я сам не представлял! Сказал тебе такое и не подумал вообще ни о чём! Мы через столько говна прошли, столько говна сами натворили, а тут — на тебе. Это же пиздец! И самое страшное во всём этом то, что я даже не врал тебе! Я сказал то, что думал. Я же и правда не против! Даже если бы ты прямо на балконе полез, я бы не сказал «нет»! Да я бы ничего не сказал! Только подставился, как девка! Это полный пиздец! Ты нихрена не понимаешь!  Андрей руками машет и машет, взглядом по всей комнате бегает. Он даже не замечает, как какая-то тупая паника, едва ли не истерика накрывает его — так и говорит, ведомый одними эмоциями. Ничего не соображает, пока Миха как-то ненавязчиво, уже очень спокойно, очень вкрадчиво не спрашивает:       — И чё? Мнение не поменялось?        — Да какой там! — Андрей опять руками взмахивает, голову свою бедовую опускает; голос тише становится. — Ничё оно не поменялось. Я ничего не понимаю…       — Андрей. Собственное имя, произнесённое голосом Горшка, внезапно заземляет. Успокаивает. В чувства приводит. Так непривычно. Кажется, он впервые… Нет, не кажется. Впервые. Андрей поднимает голову, слушаясь зова. Горшок стоит уже вплотную. Лицо его спокойное, как тогда, в гримёрке — взгляд неколючий, но пронзительный, что пиздец. Он наклоняется ниже, и тёплое дыхание щекочет губы, но Андрей не двигается, словно заворожённый.       — Не ори, — говорит Миха. — Нормально всё.   И целует так, что руки сами собой его шею обхватывают, а губы автоматически приоткрываются, пропуская внутрь настойчивый язык. Андрей удивляется: Михе стоило всего лишь сказать «нормально всё», и он безоговорочно поверил каждому его слову.  Поцелуй вытягивает панику, словно Горшок намеренно забирает её сам. Обхватывает длинными руками, тёплыми ладонями — странно, он же только что с улицы — забирается под футболку, гладит бока и поясницу. Языком сплетается с Андреевым, и у Князя опять ноги подкашиваются. Как-то в этих руках спокойно становится, не хочется больше ни выяснять чего-то там, ни отрываться от обветренных губ. Хочется просто отдаваться в плен желаний — Андрей, в принципе, это и делает. Когда в бедро упирается вставший член, а свой собственный — в Горшенёвскую ногу, Андрей тихо-тихо мычит от удовольствия. Миха от полустона чужого заводится — да, нравится ему, это уже было выучено и понято пару недель назад. Поцелуй становится влажнее, интимнее, они толкаются бёдрами друг в друга, и Горшок вклинивает колено меж чужих ног — это новый стон, это очень, блять, приятно. А потом внезапно разрывает поцелуй, в глаза своим пьяно-бесовским взглядом смотрит.       — Успокоился? — хрипло спрашивает он, пока руки его хозяйничают в районе поясницы — ну, и задницы, получается.       — Ну, да, — признаётся Андрей.       — Веришь мне?  Андрей даже не задумывается о смысле вопроса. Голова другими мыслями занята, не хочется прерываться на разговоры, но и торопиться не охота.       — Верю, — без раздумий кивает он.       — Пошли, ляжем. Миха утягивает его куда-то в коридор, а не на полюбившийся ему диван, и Андрей понимает — в спальню. На кровать. Сейчас. Всё будет прямо сейчас. Всё. По пути Горшок зацеловывает от ключицы до уха, сжимает всё, до чего дотягивается, но Андрей, помимо дикого желания, чувствует и что-то другое. Доверие. Уверенность. Спокойствие. Пускай его сегодня съедят. Он совсем не против.