собака бывает кусачей

Если честно, поганца хотелось придушить. Просто найти и убить. Сперва, конечно, за всё спросить, за каждую выходку, за всё враньё, всю правду выведать, а потом уже и задушить. Да. Идеально. Разозлился, в общем, Миха. Очень разозлился.  Он сначала даже не понял: Трубадур всю репетицию поглядывал тайком — почти тайком, на самом-то деле палился, что называется, только так — и краснел тут же, стоило только взгляд тихушный перехватить. У Мишки сразу руки зачесались, он только и ждал конца музыкально-рабочего дня, всех торопил, сам того не замечая. А когда таки дорвался до особо стеснительного, того как ветром сдуло. Хотя, наверное, самый лютый ураган — и тот помедленнее будет, чем очередной побег Князева.  Ещё и врать додумался — паршивец, просто гадкий пиздюк, по-другому не скажешь. И ведь не постарался хоть какую-нибудь относительно правдоподобную легенду выдумать, от этого было даже обидно. Что может быть тупее, чем слиться, прикрываясь несуществующей температурой? Миха думал, что ничего. А Князев обратное доказывал: кашлял в трубку, шмыгал даже, когда Горшок от отчаянной тихой злобы всё же срывался и набирал уже зазубренный номер чужого домашнего.  Хотелось действительно пришибить. Но Миха старался посмотреть на ситуацию хоть немного объективнее и никак не мог понять — почему? И, конечно, нахуя, но это уже так, второстепенное.  Почему Князев вдруг шарахнулся от него, хотя ничего ведь из ряда вон выходящего не случилось? Что Миха мог сказануть откровенно уёбищного, если всё их общение при посторонних — не в обиду Шурикам, но во всей этой ситуации они правда являлись посторонними — состояло из взаимного перекидывания самыми уёбищными подколами? Что не так? Что случилось? И почему Горшок вынужден сидеть и в одиночку размышлять об этом, думать, где же он накосячил, хотя никогда в жизни не подходил ни к одному вопросу с такой идиотской точки зрения — «где я провинился?». В первый день Миха просто злился. Больше даже от облома, чем от абсурдности их нового невнятного положения. Потом Князев сказал, что опять приходить не вариант, то есть пришлось переживать уже второй облом. Ладно. Стиснув зубы и кулаки, Горшенёв смирился. Не вечно же ему будут врать, правда?  Кривда. На второй день Миша лопнул, потому что Андрей продолжил врать и сливаться. Обида, облом, злость, непонимание — всё смешалось в какое-то одно непонятное, неприятное, удушающее чувство, которому Миха не мог найти названия. Просто знал, что оно было плохим. В первую очередь для придурка-Князева, потому что именно им оно и было вызвано, а, значит, на нём и вымещать. Но, вообще-то, Миша не совсем от неконтролируемой злости пришёл к нему в позднюю ночь. В какой-то момент Горшок словил себя на каком-то трусливом, уязвимом «а если Андрей решил всё закончить?», — и вот тогда случился пиздец. Самый настоящий пиздец. В душе такая буря поднялась — жуть. Он думал, что тут просто ничего не поможет её утихомирить. Звенящая январская вьюга в подмётки Михиному состоянию не годилась. Он ощущал себя каким-то идиотом, потому что всё, о чём он мог думать — «он не может всё закончить, он не может этого хотеть, этого не будет, так не будет». Насмешливое подсознание вело с хозяином издевательский диалог, подбрасывало такие вариации развития событий, от которых в груди почему-то расползался самый неприятный предпанический холодок. А если Князев правда захотел всё закончить? Как быть-то, блять?  И Горшок даже не интересовался тем, откуда взялось такое волнение и нежелание всё прекращать. Он действительно был… напуган. А со страхом Миша сталкивался в принципе редко, бояться не любил — предпочитал злиться, поэтому злость его паршивая влезала и сюда. Он был взбешён, напуган и обижен. Он не любил, когда ему врали, когда от него бегали, а Князев, сучёныш, делал и то, и другое. Значит, ему пизда. Значит, живым он точно не уйдёт — сам напросился. А откуда взялись настолько сильные чувства — да похуй, взялись ведь уже, какая разница почему и зачем. Андрей действительно начал просто по-человечески нравиться Мишке, он питал к этому цыплёнку настоящее уважение, а тут на тебе, Миша, всего и побольше — и враньё, и прятки, и спектакль, пожалуйста. Хотелось за уши оттаскать, благо, тот и так лопоухий был, так что было, за что таскать. Просто почему бы не сказать прямо? Неужели Миха вообще не заслужил честности? Да, он вёл себя, как мудила, как мразь, это правда, он никогда не станет отнекиваться и отрицать. Но ведь в последнее время всё было так хорошо. Было тепло. Им было хорошо и тепло вдвоём, друг с другом, разве хотя бы за это он не заслужил честного и прямого, без прикрытий «я хочу всё прекратить»? Это задевало, да. Это было ужасно. Он начинал чувствовать себя жалким. Накручивал, словом, без конца. И в конце концов Миша не выдержал. Благо, в этот раз обошлось без Балу — на том спасибо. Он действительно шёл с целью взять и порвать затаившегося в своём домике гадёныша, потому что так нельзя. Просто нельзя. И, если честно, потому что Миша ещё никогда такого не испытывал.  Но когда он слушал чужую трусливую, нервную, отчаянную исповедь, что-то внутри заработало совсем по-другому. Он слушал и даже ушам не верил. Вместо всех этих слов Андрей мог просто сказать «я испугался», и Миха понял бы его, правда понял. Если ему действительно начхать на мнение окружающих, это ведь не значит, что он не понимает других людей. Всё он понимает на самом деле, истины просты, а чужие страхи ясны и объяснимы. Наверное, этим Миша и отличался от других — отношением своим к подобным вещам. Так что да, если бы Князь сказал, что он обыкновенно, по-человечески боится, Горшок бы понял. Но в итоге вышло всё даже, наверное, лучше. И вообще — Мише правда нравилось слушать Андрея, когда тот говорил с ним. Не кидал ответки на подколы, а просто, честно и открыто говорил. Даже если боялся. Даже если стеснялся. Даже если стыдился. Это буквально испаряло и злость, и обиду, накопившиеся за два тяжёлых и нервных дня.  Всего лишь честность. Чё, блять, так сложно было сказать сразу? Миха почувствовал абсолютное спокойствие, практически то же, что десятилетиями воспитывают в себе буддисткие монахи. Всеобъемлющее такое. Он видел, как трясёт и колбасит Князева, видел его панику, чуял страх его, но сам успокаивался. Не за счёт его переживаний, конечно, но за счёт того, что наконец-то понял. Миша понял его. Поганый холодок из груди пропал, вместо этого знакомое тепло пробралось в кончики пальцев, а уверенность разогнала его по всему телу. Андрей стоял, руками размахивал, кричал, но всё, что испытывал тогда Горшок — это желание успокоить, своим спокойствием поделиться. Прикоснуться, как тогда, в той проклятой гримёрке, где всё началось. Потому что не катастрофа это никакая. Потому что Андрей чувствовал совершенно то же самое, что и Миха. Была только одна маленькая проблемка — тот боялся. Но с этим Горшок уже умел справляться.  Теперь, жадно сминая его в своих объятиях, зацеловывая шею, плечи, скулы, уши, губы — всё, до чего можно было дотянуться поцелуями, — Миша сам чувствовал, как его поколачивало. Это был самый приятный мандраж, но он знал, что никакого непредвиденного дикого взрыва за этим не последует. Это такой мандраж, который не затмевает разум, не сводит с ума, а наоборот — заставляет держать себя в руках, чтобы не испортить ничего, чтобы не напортачить, чтобы всё под контролем держать. Правильное чувство, хорошее. И Андрей хороший.  Он, вообще-то, никогда к себе в спальню не пускал, на кровать уж тем более. Сейчас всё как-то само собой так вышло, как будто они безмолвно, но от того не менее ясно перешли на какой-то другой уровень. Первым было легендарное знакомство, вторым — бодания, третьим — драки, четвёртым — внезапный поцелуй, лобызания, пятым — искренний интерес, шестым — признание какое-то, некое уважение. Седьмым, вот, становится это: Андрей действительно пускает в спальню. Наверное, в важнейшую часть собственного мира, не меньше, потому что Миха даже в пылу поцелуев, тисканий и чмокающих влажных звуков видит, что все стены — кроме той, что держит на себе ковёр — завешаны чужими рисунками. Это очень интересно, но даже Князевы художества сейчас проигрывают их общему занятию. Заваливаясь прямо так, в одежде, на кровать, Миха снова чувствует пробуждение чего-то звериного. Это не бешенство, которое поглощало его раньше, это что-то другое, но всё ещё дикое. Андрей под ним не распластывается, не превращается в разомлевшую от ласк лужицу, наоборот — сам руки к Горшку тянет, за шею, плечи хватается, прижимается, целуется, и, наверное, именно это и пробуждает в Мише то самое животное «съесть».  Вместо этого — ну, вместо того, чтобы по-настоящему съесть — Горшок голодно впивается в открывшуюся на пару мгновений шею. Этой доли секунды вполне хватает, чтобы от всей души цапнуть, и Миха ощущает, как медленно размеренность покидает его, сменяясь более быстрыми движениями. Андрей, прочувствовав силу укуса, тихонько и сдавленно мычит, трясущимися руками — бля, вот всегда он так колбасится, и чё с этим делать? — за волосы отросшие цепляется, но это не больно. Он как будто держится за них, сжимая-разжимая пальцы, и Миха находит это действие очень приятным. Будоражащим.        — Снимай, — хрипит Миша, нехотя отрываясь от манящей шеи, и сам привстаёт, чтобы распрощаться с собственными тряпками. Андрей не теряется, они избавляются от одежды практически одновременно, но Горшок всё же успевает угодить собственным инстинктам: когда он остаётся совсем голым, Князь всё ещё не успевает снять бельё, и вот тогда Миха ни в чём себе не отказывает. Снова прижимается сверху, сам стаскивает с Андрея трусы, и то звериное нечто внутри довольно гудит. Нравится ему раздевать Князева, очень нравится. Кусаться, конечно, тоже нравится, так что Миха не теряется — вновь припадает к чужой шее, вырывая пока ещё тихий полустон.       — Миш, — зовёт Андрей, но не сопротивляется, наоборот — в этот момент короткими ногтями по лопаткам проводит.       — А, — отзывается Горшок в чужую обслюнявленную кожу, но целоваться и кусаться не прекращает — не хочет.       — А что делать-то надо? Блять. А правда же. Чё делать-то? Вот этот вопрос уже заставляет на локтях приподняться, пока Андрей под ним возиться начинает. Ну и задачку он задал, конечно. Возбуждение от этого, конечно, не пропадает — ещё бы, блять, когда под ним Князев голый и тоже заведённый, куда оно вообще могло деться? Тот быстро считывает немой дебильненький ступор, даже куксится, но, конечно, не обижается. Только уточняет:       — Ты не знаешь, да? Миха решает не врать. Не про его честь враки всякие. Про кое-чью чужую.       — Не-а, — честно говорит он, но потом снова сверху нависает, к лицу приближаясь, — разберёмся. Всё нормально будет. От такого лица Андрея что-то в груди ёкает. Он глядит с готовностью, доверчиво, кивает молча и уверенно. Так хорошо становится от того, что он не кипишует, не вредничает, даже если сам не знает ничего. Он из тех людей, которые предпочли бы держать всё если не под контролем, то хотя бы под пристальным вниманием, чтобы быть в курсе происходящего и не упустить ни одной детали. А сейчас, как сам сказал пару минут назад, «подаёт себя на блюдечке». «Нате, ешьте, вы ж хотели». Конечно хотели.  Миша подбирается повыше, свисая теперь над Князевым лицом. Заглядывает в глаза на пару секунд, проверяет что-то, сам не зная, что, и опять целует. Андрей податливо отвечает, даже вперёд подаётся — и лицом, и бёдрами. Хочет всё-таки больше, чем волнуется. От этого осознания внизу живота горячая вспышка происходит, и Миша уже выверенным движением прижимается собственным членом к его, Андрееву. Руку вниз спускает, опираясь теперь только на один локоть, и быстро поправляет ситуацию с ногами: коленками ловко расталкивает чужие, заставляя раздвинуть. Андрей не сопротивляется совсем, только поцелуй углубляет, сам языком внутри беззубого рта шарит так, словно хочет совсем в нём утонуть, захлебнуться.  Когда Миша проводит кольцом из собственных пальцев вниз-вверх по чужому члену, Князев в пояснице выгибается, стонет прямо ему в рот — от этого просто пиздец как накрывает. Горшок требовательнее в губы влажные впечатывается, языком всё глубже лезет, потому что эти вибрации и звуки хочется пить, как если бы это была вода в засуху. Он вообще испытывал очевидную слабость по отношению к Андрееву голосу в такие моменты. Они почему-то прошибали до одури, и Миха не мог остановиться в своём желании слушать их с каждым движением всё чаще и громче.  Специально проводит по головке, размазывая капельку смазки по ней, и Андрей едва не подпрыгивает под ним, скулит снова. От этого в голове опять мутнеет, и Миха в очередной раз ощущает острое, дикое, жадное, голодное «съесть». Оно не позволяет долго лобызаться, оно большего просит. И, если честно, Миха и сам готов о большем попросить, но решает всё-таки не просить. Решает просто делать. Перед тем, как подняться и сесть в ногах (вернее, закинуть эти ноги себе на бёдра) Князя, Горшенёв напоследок обводит языком верхний ряд чужих ровных зубов, клычки небольшие облизывает, горячо выдыхает прямо в поцелуй, а потом всё же поднимается. Теперь вид перед ним расширяет свои границы, и Миха видит, как Андрей, упустив из зоны досягаемости чужие плечи или шею, словно от безысходности хватается пальцами за простынь, сжимает её. Сверху лучше видно, какой Князев на самом деле красный и зацелованный, и зрелище заставляет кровь буйную подкипать сильнее. Блять, ещё чуть-чуть, и он может просто-напросто не сдержаться. Становится даже досадно: ну как можно было прожить двадцать с лишним лет, но так и не выучиться терпению? В следующую секунду Миха решает, что похуй. Насмотрится ещё, а сейчас хочется — пиздец.       — Я щас буду пробовать, — хрипло предупреждает он, не отрывая одной руки от Андреева члена, а вторую весьма однозначно спуская ниже мошонки, проезжаясь пальцами меж ягодиц. Князев чуть вздрагивает, но не отскакивает и не отползает. Пару секунд помалкивает, но Миха всё равно ждёт — он всё же не заявлял, а, получается, почти спрашивал разрешения, — и отвечает тихо-тихо, но Мише всё равно хорошо его слышно:       — Да, давай.       — Не бойся, — Горшок не совсем понимает, зачем говорит это, но всё-таки говорит.       — Я не боюсь, — бойко отвечает Андрей, даже на локте приподнимается — странная попытка доказательства, но, наверное, он так решительность собственную проявляет. Храбриться у него в любом случае долго не получается: Миха вновь проводит рукой по его члену, не без удовольствия вслушиваясь в новый сдавленный стон и вглядываясь в падающего обратно на подушку Андрея. Чужие пальцы опять комкают простынь, и Горшка от зрелища такого начинает потряхивать, но он понимает: пока что без резких движений. «Пока что» — а как звучит-то, ой, мамочки-и… Продолжая ласкать Князев член, Миша облизывает собственный палец, на кромке подсознания прикидывая, что, наверное, слюна не очень хороший помощник в том деле, которым он сейчас будет заниматься. В аптечке в поисках чего-нибудь кремового или вязкого нет времени шариться, да и не знает Миха, где в этой квартире она находится и есть ли вообще. Мысленно отмечает: «на потом надо обзавестись». «На потом» — звучит тоже ничего, ёлки-палки, блин… Он на пробу толкает влажный палец внутрь, перед этим почти невесомо обводя сжатое колечко мышц. Андрей задушенными стонами давится, бёдра мелко навстречу чужой руке вскидывает, и, кажется, даже не замечает никаких прикосновений, пока Михин палец действительно не оказывается полностью внутри. Один палец — а Князев вдруг в какую-то деревяшку превращается, немеет, замирает, и эти невербальные сигналы Горшок обрабатывает, кажется, верно: резковато, непривычно ему, нужно время.       — Ты как? — спрашивает он, внимательно вглядываясь в запрокинутое назад лицо; в такой позе Андрея плохо видно, но слышно должно быть нормально, если он язык не проглотил.       — Ну, — сдавленно начинает он, но никаких особых мук Миша не замечает, — пока нормально. Вроде. Не больно. Удостоверившись, что всё «пока нормально-вроде-не больно», Горшок двигает пальцем. Проталкивает глубже, тянет назад, повторяет. Несильно сгибает фаланги там, внутри, сам отмечает нереальную узость — а когда там будет член, это же, наверное, вообще что-то невообразимое…  Через пару секунд поступательных движений внутри и более активных фрикций по стоящему члену Андрей заметно расслабляется, опять начинает подмахивать. Тогда Миша добавляет ещё один палец, ножницами разводит их, пробуя расширить стенки мышц, двигает ими. Замечает, как легонько начинают потрясываться уложенные на него ноги — надо же, значит нравится. У Трубадура в принципе была какая-то слабость в ногах с самого начала. Он от удовольствия все силы, кажется, терял, и Мише даже было интересно: а с девчонками тоже, что ли, так выходило? Но, впрочем, о женском поле сейчас думать как-то не хочется.  Миха буквально ничего не знал о строении человеческого тела, об анатомии — далёк он был от всей этой темы, творческий ведь человек, да и выдержки никакой не было, чтобы склоняться над учебниками и всё детально изучать. Но в какой-то момент, когда Андрей становится менее узким, он чувствует, как пальцы проезжаются по некоторой гладкой выпуклости. Он бы не придал этому движению никакого значения, если бы не чужая реакция.       — Блять!  Андрея подбрасывает так, что он на долю секунды сжимается, но не слишком сильно. Он практически в панике снова поднимает лохматую голову, опять на локтях поднимается, даже коленями ведёт — сжимает Мишины бёдра. Смотрит совсем одурело, и Горшенёв поначалу пугается, потому что чёрт его знает, чё это он щас сделал такого, но ведь такая реакция — это, наверное, признак чего-то нехорошего? А потом чуть ли не с ума сходит, поконкретнее всмотревшись в глаза напротив. Вот это пиздец. Андрей даже не моргает. Дышит так тяжело и надрывно, губы пересохшие облизывает, вязко сглатывает. Нет в его глазах ни испуга, ни недовольства. Вообще вот этой всей херни там нет.       — Миш, — сипит он, не шевелясь, — сделай так ещё раз… Пожалуйста, сделай… Миша делает. Князя опять подбрасывает, но он не сжимается. Стонет, сука, так, что Миха сам чуть воздухом не давится, пока слушает этот невероятный звук и наблюдает, как по-кукольному безвольно белобрысая голова назад свешивается. Тут даже гадать не надо, что это значит.  Через несколько повторений и чужих надрывных, громких, уже совсем не прикрытых стонов, он добавляет последний, третий палец. Князь теперь растягивается гораздо быстрее, потому что, кажется, он вообще забывает, что напрягался и сжимался до этого. От его вида Миша и сам понимает: это — всё. Его ведёт.  Он избавляет содрогающееся в удовольствии тело от собственных пальцев, нависает сверху, и теперь ноги чужие поправляет, чтобы не съехали с поясницы. Андрей как на автомате руки к нему тянет, смотрит осоловело, почти что пьяно, дышит рвано. Ещё секунда — и как будто сам Миху умолять будет, ей богу, именно так он и выглядит сейчас. Просяще. Мишку опять будто бы током прошибает.       — Всё, — произносит Горшок, взгляд вмазанный перехватывая своим, — я сейчас. Слышишь?  Андрей одними обкусанными губами шевелит, но Миха, кажется, по ним уже и без звуков читать умеет: «да». Он прижимается сверху, грудью ложится на чужую грудь. Князев по привычке за плечи хватается, сжимает горячую кожу. Миха пристраивается сзади, вынужденно помогая себе рукой, головкой проводит вверх-вниз по уже не сжатому колечку мышц. В нетерпении закусывает губу, но предпринимает последнее усилие, спрашивает:       — Ты готов?       — Блять, да готов я уже, го… Фраза Андреева заканчивается невнятными шипящими звуками. Он жмурится, но Миха уже не может остановиться. Он входит медленно, горячая узость обхватывает головку, и Горшок сам буквально мучается от удовольствия. Хочется сказать всем внутренним тормозам «пошли вы нахуй», хочется за бёдра покрепче схватиться и войти одним быстрым толчком, на всю длину, по самые яйца, чтоб это тепло обволокло его всего разом. Рот мгновенно слюной наполняется — до того ему сладко, хорошо, блять, ему просто охуенно. Но Андрей до боли стискивает его плечи, и Миха открывает глаза. Перед ним теперь зажмуренное лицо с закусанной губой, и он понимает: хотелки свои надо в жопу сейчас засунуть — точно так же, как он Князеву сейчас засаживает, какая ирония. Как-то быстро собственные желания на второй план уходят, и Горшок склоняется ближе к чужому лицу, шепчет:       — Тише, тише, — опаляет горячим дыханием чужие губы, — подожди… Не сжимайся, расслабься… Так лучше будет… Просто впусти меня… Разреши… Тише… Сейчас хорошо будет… Собственные слова кажутся не совсем связным бредом, но Миха видит, как Князь открывает глаза и, сглотнув, мелко кивает. Он крепко целует Андрея, продолжая медленно толкаться бёдрами вперёд — и, боже, у него самого от невообразимых ощущений руки трясутся. Ни в одной девчонке не было так охуительно узко.  Но и не с одной девчонкой ему не приходилось так изводиться. Почти равноценный обмен, получается: нервы на Андрея поменять. Миша не жалеет.       — Сука, как же узко, — низко кряхтит он прямо во влажные зацелованные губы. А потом понимает, что вошёл до конца. Князев издаёт тихий сдавленный вздох, кажется, пытается даже привести дыхание в норму, но по усиливающейся хватке на плечах всё становится понятно — он терпит.  То самое звериное внутри рычит: «а должен наслаждаться, неужели ты не можешь заставить его наслаждаться?». Миха мгновенно голову теряет, припадает к чужой шее острыми своими поцелуями. Между ними не может остановиться:       — Сейчас, Андрей, сейчас, — шипит он, — ща всё хорошо будет… Щас всё нормально будет… И, не сдержавшись, повторяет толчок быстрее. Вот в этот момент Князев опять в спине выгибается, сжимает бока ногами, за шею ближе к себе тянет. И стонет. Протяжно так, надрывно. Охуенно.  Миша видит, как Андрей затылком отчаянно упирается в подушку, чувствует, как трясущиеся пальцы его путаются в волосах. Продолжая толкаться в умопомрачительную тесноту, он выбивает всё новые стоны — кажется, опять задевает какую-то точку внутри, и ему даже становится интересно, что это вообще такое, но сейчас разбираться, ясное дело, он не будет. Сейчас он будет жарко дышать во взмокшую кожу под чужим ухом, носом утыкаться в шею, во влажный висок, входить до конца, чтобы выйти почти наполовину и вернуть член в приятную узость. Блять, он трахает Князева. От осознания собственные колени трястись начинают. А от понимания того, что Андрейка под ним стонет не от боли, а от удовольствия, сознание какой-то пеленой застилается, контроль почти теряется. Наверное, думается Горшку (пока вообще он может думать), через какое-то время самоконтроль совсем покинет его. Как же хорошо вот так нависать сверху, видеть раскрасневшееся, ошалевшее лицо, слушать новые стоны, от которых мурашками покрывается спина, в такт каждому новому толчку там, внизу. Михе кажется, что Андрей не перестал быть менее узким, и, наверное, поначалу это всё и правда больно, причиняет дискомфорт, но сейчас — сейчас Князев выглядит так, словно его плавит от охуительности ощущений. Его руки блуждают по шее, по плечам, забираются на спину, чтобы небольно царапнуть ногтями, заползают в волосы, хватаясь, но не оттягивая.        — Такой ты, — слова снова самопроизвольно вылетают изо рта, но Миша привычно не сдерживается в своих порывах, хрипло басит куда-то под красное ухо, — хороший. Узкий… Я бы тебя правда съел, мелкий, я не могу, ё-моё… Мне охуенно… Нравится?.. Вбиваясь в горячее тело, Горшок вдруг понимает, что ему буквально необходимо услышать подтверждение, что ему нужно, чтобы Андрей сам это сказал. Он снова входит на всю длину, Князева трясёт, он стонет, отворачивая голову вбок — наверное, застеснялся прямого вопроса, опять решил таким образом от правды сбежать, но Миша понимает: сейчас он ему этого не позволит.  Горшок обхватывает эту морду за подбородок, резко и властно разворачивает обратно, к себе, в глаза заглядывает.       — Скажи, что тебе нравится, — едва ли осознанно рычит он, не моргая, двигая бёдрами.       — А по мне не видно? — сбивчиво шепчет Андрей, хмурясь в неге наслаждения; надо же, ещё силы паясничать находит, удивительно.       — Скажи, — Миша утыкается лбом в его лоб, подтягивается выше, и уже с влажным шлепком входит опять — это пошлый звук соприкосновения двух взмокших тел, но от него только лучше становится. Андрей жмурится, пытаясь вырвать лицо из крепкой хватки, но, видимо, когда понимает, что не получится у него осуществить задуманное, замирает. Не открывая глаз стонет от нового движения внизу:       — Нравится. И Миха чувствует: он пропал. Блять, всё, он сошёл с ума, он больше не он.  Горшок припадает к раскрытым губам, ускоряется, быстрее вбивается в Князева, пока вылизывает его мычащий, стонущий рот изнутри. Кусает за губу, оттягивает её, и снова припадает к ней языком. Его так ведёт, что он словно не знает, что бы ещё такого сделать: руками пробирается в Князевы светлые волосы, потом тут же убирает их, гладит шею, сползает на рёбра. Хочется трогать его всего и сразу, сжимать, кусать, целовать, слушать его стоны, ощущать, как его колени трясутся, как руки дрожащие за волосы держатся. Полное сумасшествие, но Михе нравится.        — Миш, — сдавленно зовёт он, меняясь в лице, и теперь оно выглядит отчаянно-страдальческим, — я ща…  Договорить он в любом случае не позволяет. Возвращает свой язык Андрею в рот, спускает руку вниз, обхватывая сочащийся смазкой член. Тот стонет прямо в поцелуй, посылая бешеные вибрации точно в чужую глотку, и Миша кусается, потому что никак не может справиться с дикостью, которая окутывает его. Он вбивается в Князя почти на предельной скорости, в спальне стоят неприличные, пошлые звуки шлепков, вздохов, стонов и рычания, и Миха понимает — он и сам вот-вот кончит. Андрей опережает его. Он кончает с протяжным стоном в жадные губы, сжимает пальцами лопатки, царапая взмокшую кожу, ногами прижимает к себе ближе, пачкает, изливаясь, животы.  Изнутри сжимается. Горячая теснота снова обхватывает член, и Горшок понимает, что его тоже начинает трясти. Он рычит, перемешивая Андреев стон с этим звуком, подаётся вперёд до упора, входит до конца и кончает следом. Наверное, было бы правильнее не делать этого внутрь, но сейчас ни одна мысль не задерживается в голове надолго.  Миша совсем заваливается на Андрея, утыкаясь носом в шею. Они оба дышат сбивчиво, беспорядочно, медленно проводят руками по телам друг друга, Горшок всё ещё не выходит из разомлевшего в посторгазменной неге тела. Так хорошо.        — Слышь, малой, — зовёт он, — это было просто охуенно… Ты как там? Сил на то, чтобы подняться и посмотреть самому, пока что нет. Но несколько осипший голос Андрея аннулирует эту надобность:       — Я… хорошо… Звучит это так заторможенно, но так удовлетворённо, что Миха не сдерживается — скалится, смеётся под ухо. Руками обхватывает поперёк рёбер, припадает зубами к шее — от переизбытка эмоций двигаться пока что не хочется, но вот цапнуть — ещё как. Андрей болезненно шипит, но не отворачивается, не уходит, только бухтит недовольно:       — Чё ж ты как собака-то? Больно уже, ты мне чуть шею всю не разорвал.  Миша снова хохочет, но от настрадавшейся кожи таки отстаёт.       — Собака бывает кусачей, — по-дурацки напевает он. Андрей тоже смеётся:       — От жизни собачей. Горшок не знает, от чего именно ему так хорошо: от чужого смеха или от того, что по телу волнами расходится самое приятное на свете тепло.