Коллеги с привилегиями - 2

Кто бы мог подумать, где именно споются эти двое! Шэнь Цзю, все еще слегка оглушенный предстоящим обвинением от молодой госпожи Цю, едва вышел из-за ширмы в толстом и уютном ватном халате - …откуда у него такой взялся? - с уже высушенными, но пока еще не собранными волосами, чтобы столкнуться с тем, что предупреждением о Цю Хайтан Шэнь Юань решил не ограничиваться. - …надеется, что уважаемый глава ордена, - он не назвал Юэ Цинъюаня “шисюн”, и это почти резануло слух, но продолжение заставило отложить эту деталь в более долгий ящик, - будет так снисходителен, что поделится возможностями пика Цюндин для подобающих выходов для сегодняшнего и завтрашнего дня. Шэнь Цзю невольно сглотнул: глаза у Юэ Цинъюаня горели каким-то совершенно нездоровым предвкушением. - Вообще-то у этого мастера есть подобающие наряды, - попытался вклиниться в их разговор Шэнь Цзю - и невольно осекся, когда Шэнь Юань отмахнулся одновременно снисходительным и удивительно необидным жестом. - Ты можешь позволить себе представительские расходы, - фыркнул он. - Даже если уважаемый глава ордена захочет провести их как кратковременную аренду. - Для сяо Цзю бесплатно, - промурлыкал тот таким тоном, что Шэнь Цзю пришлось крутануть по восхитительно живому телу ци, чтобы не покраснеть. - Так вот. Никакой пресной классики и всего того уныния, что я видел, - продолжил Шэнь Юань. - Тисненая замша. Невидимая вышивка по шелковому бархату. Кружевная паутина или мотыльковый шелк. Как минимум материалы должны быть на уровне Цюндина. - Уважаемый мастер не против выбрать сам? - Юэ Цинъюань уже развернулся к двери и почти подталкивал того под локоть. - Боюсь, выбор этого Юэ окажется… - Слишком тяжел из-за избытка золотом по весу, - съязвил небесный предок, и Шэнь Цзю, уже опускаясь за туалетный стол к зеркалу, невольно подумал, что острый язык и впрямь может оказаться семейной чертой. Что семейного рода и впрямь никого не осталось - и что кто-то на небесах действительно приглядывал за ним в меру пусть и очень скромных сил. Единственный, у кого нашлось достаточно хорошей кармы, чтобы попасть в небесные сады. Шэнь Цзю застрял на этой мысли - в том числе на том, что, возможно, стоило вместо того, чтобы соглашаться на найденных когда-то наставником дальних Шэней, провести поиск родной крови самому, даже если это привело бы только к старым могилам. Но тогда обнажить столь глубокие знания в темных искусствах перед прошлым главой Цинцзина он не решился, а сейчас, наверное, было уже поздно - и ни к чему. Шэнь Цзю живой и вступившийся за них с Ци-гэ Шэнь Юань был куда важнее, чем целое кладбище праотеческих могил. И пока Шэнь Юань не захочет вернуть себе свои родовые владения, не стоит его пугать подобными знаниями. А вот если захочет… пожалуй, надо бы попросить Юэ Ци начать поиск уже сейчас. Шэнь Цзю все равно собирался выяснить, кто именно получил выгоду от смерти Шэнь Юаня тогда, даже если тот ничего не скажет. Эти мысли поглотили его настолько, что очнулся Шэнь Цзю от них, только когда волосы начали понемногу липнуть к сандаловому гребню. Шэнь Цзю глубоко вздохнул, успокаиваясь, и качнул вокруг себя облако ци, распыляя ароматное масло мельчайшими частичками, чтобы пряди лились с плеч гладкой черной рекой, как подобает. Чтобы напрочь растерять это спокойствие, когда Ци-гэ и Шэнь Юань вернулись с еще одним сундуком - и нарядами на этот и следующий дни. Ладно, широкий пояс из питоньей части носорогопитона Черной луны был предсказуем. Как и серебряные нарукавья в виде змеиных тел на третий слой. Но… парные с Ци-гэ наряды для спутника в совершенствовании главы Цюндин?! Да, разные. Разбавленные цинцзинским акцентом в паре слоев, но несомненно… Шэнь Цзю, ненадолго потеряв дар речи, смотрел Ци-гэ в лицо - и видел только бесстыдное сияние довольства собой. - Сяо Цзю ведь не откажет мне в исполнении мечты увидеть его в подобном? - этот засранец сделал умоляющее лицо быстрее, чем Шэнь Цзю успел огрызнуться от неожиданно нахлынувшего смущения. Небесный предок дальновидно остановился на шаг позади и вообще сделал вид, что он тут ни при чем. И ведь не то чтобы был неправ! В конце концов, никто не заставил бы Шэнь Цзю надеть это, и всегда можно было послать на Цинцзин за сундуками с привычными нарядами. Но… нефритовую императорскую кобру было жаль. Вчерашний проход по залу Шэнь Цзю запомнит навсегда, особенно то, каким наслаждением было слышать краем уха восторженные шепотки и скрежет зубовный, пока сам он смотрел только на Ци-гэ. - Я подумаю, - Шэнь Цзю с трудом удержал ровный тон. - А сейчас этот надеется, что Юэ-шисюн все-таки добился от Ванцзяня и Цяньцао ответов на мои вопросы? - И даже сделал дополнительную выписку из архивов Цюндина, - Ци-гэ несколько убавил в сиянии, но не слишком: отойдя к дверям на мгновение, принес оттуда целых три архивных короба с метками разных пиков - такие по просьбе Аньдина когда-то придумали на Чуаньцзао для хранения счетных книг, а потом и для всей документации пиков. - Этот шиди благодарен, - Шэнь Цзю склонил голову, стараясь не смотреть в сторону сундуков с новыми одеяниями, - и больше не смеет отнимать у Юэ-шисюна время. Ци-гэ хватило бесстыдства изобразить пнутого щенка - а потом, бросив на губы Шэнь Цзю раскаленный взгляд, с заметным унынием выйти. - Фигляр уличный, - Шэнь Цзю фыркнул ему вслед - и с облегчением закопался в принесенные бумаги. В архивах Ванцзяня ничего существенного не было. Только кое-как подчищенные документы, всем своим видом рассказывающие печальную историю адепта, который не оправдал доверия и теперь помнить о нем нечего и незачем. И даже бумагу тратить - лишнее расточительство. На каждую сотню учеников обязательно находилось два-три окололетальных случая наставнических ошибок и юношеской самоуверенности. Не знай Шэнь Цзю в точности, что и где искать - ничего и не нашел бы. Но даже так, даже с подсказками, все, что получилось отыскать, оказалось по сути пустышкой. Общими, выглаженными до безликости формулировками, за которыми школа спрятала свою ошибку. Ошибку Ци-гэ. Некоего адепта, который вошел в Чертог Мечей, однако в положенный срок из него не вышел, сообщения о чем были отправлены на Цюндин и Цяньцяо. Кто бы стал писать больше о проблемах некоего неназванного ученика? А в записях Цюндина самым велеречивым языком сообщалось, что за настойчивость в следовании путем Совершенствующегося и особые заслуги на этом пути, ученик Юэ Цинъюань был пожалован медитацией в пещерах Линси. Высокая честь для мальчишки, всего пару лет как прибывшего в школу. Но не невозможная - если мальчишка был талантлив и стоял в шаге от обретения золотого ядра. Юэ Ци, на свою беду, был талантлив. На Цяньцяо нужных записей не оказалось вовсе. То есть записи, конечно, были. Но это все было не то: пик целителей никогда не пустовал и старательно вел учет всем своим пациентам. И здесь записи наверняка чистили особенно старательно, потому что о пребывании здесь в указанное время наследного ученика Цюндина записей не было, а все адепты, лечившие искажение ци, были названы по именам. - Бесполезно, - небесный подменыш чихнул и потер пальцами щеку, оставив на коже пыльный след. - Прошлое поколение не дураки были. Не дураки. Шэнь Цзю знал. Но бесился от этого ничуть не меньше. Прошлое поколение искалечило его Ци-гэ! И не дало ни малейшей подсказки, как же теперь исправлять положение. Так что Шэнь Цзю предпочел промолчать. Небесный подкидыш тем временем отодвинул очередную стопку отчетов о лечении байчжаньских недоумков, поднялся и закружил по комнате, будто это помогало ему думать. - Надо искать, кто и что запрашивал из хранилищ пика. Ради наследника ведь могли и расщедриться на что-то ценное, не только же этой, которая несравненной горечи, его поили. Это имело смысл. Простейшие снадобья, вроде настойки этой самой хризантемы, считали на цзини и выдавали щедро любому, обратившемуся за помощью. Что-то более ценное наверняка могли выдать своим приказом мастера. Действительно редкие вещи доставали из кладовых только по приказу главы пика, заверенному личной печатью. На Цинцзине все испокон веков было так, и Шэнь Цзю сильно сомневался, что порядок на Цяньцяо отличался хоть на волос. Если Юэ Ци все еще числился наследником, если ему дозволили год сидеть в Линси и после этого все же не выкинули, то и на снадобья должны были расщедриться по высшей мерке. Если узнать, чем именно лечили, можно догадаться, что видели целители. Если понять, что видели целители - можно хотя бы предположить, что происходило на самом деле. Элементарно. Шэнь Цзю стоило додуматься первым… но в отношении Ци-гэ ему всегда не хватало хладнокровия. - Надеюсь, Му-шиди достаточно тебе задолжал, чтобы разрешить рыться в приказах его предшественника. - Я передал ему иньскую печать, - небесный подменыш задумался. - Или я могу устроить его девицам еще один сеанс раскачки инь. Или зарядить иньских камней. Договоримся. Шэнь Цзю едва не выругался вслух. Почтенный предок, кажется, и близко не осознавал ценности своих даров. Или маниакально любил привлекать к себе ненужное внимание. Первое - вернее. Отдать печать Му Цинфану, конечно, было грамотным стратегическим решением. Лучше, чем Аньдину или Сяньшу. И куда полезнее, чем оставлять на собственном пике. - Он бы тебе за одну печать не только архивы отдал, но и старшую ученицу. Но ты же попросить не догадался? На словах про ученицу подменыш презабавнейше округлил глаза. Потом вздохнул. - Я не знал, что будут нужны архивы. Но про печать я только намекнул. И он сказал, что за своих девиц… Что будет должен. Шэнь Цзю выдохнул очень демонстративно. Наверно, куда демонстративнее, чем полагалось главе Цинцзин. Но это и вправду было не так чудовищно безнадежно. Этот хоть как-то умел торговаться. Или тут следовало благодарить Му-шиди? - А что, после возвращения тебе тела вы с Юэ Цинъюанем собираетесь бросить орден и сбежать, ограбив сокровищницы первых двух пиков? - Шэнь Цзю чуть не поперхнулся, услышав подобное. - Нет? Если нет, то зачем вычерпывать чужие долги до дна? Шэнь Юань смотрел с искренним, судя по всему, непониманием, и Шэнь Цзю нервно развернул веер. - Посланник небес пояснит недостойному свою мудрость? - сухо бросил он. Подменыш посмотрел недоверчиво - словно тоже не был уверен, сколько искренности в вопросе, но, помолчав, принялся объяснять. Он вообще никогда не отказывал в объяснениях, особенно если Шэнь Цзю действительно хотел знать. Хоть ты нарекай его духом познания или принимай в старейшины Цинцзина, честное слово! - Честная, равновесная сделка, хоть и основа торговли, обрывает связь, - пояснил Шэнь Юань. Все по отдельности слова были вроде знакомы, но в осмысленный довод не складывались - и, судя по всему, небесный пиздюк это понял, раз продолжил. - Когда продавец и покупатель согласны, что каждый получил равноценно тому, что отдал, общение прекращается, вы ведь больше ничего друг другу не должны. Это было… неожиданно. - Цинцзин - второй пик в иерархии, - продолжал Шэнь Юань, третий молодой господин Шэнь, наверняка наученный тому, как образовывать связи, еще с младенчества. - Тот, кто претендует на высокое положение, должен быть готов проявлять щедрость - чтобы подчиненный ему низший всегда оставался немножечко в долгу. Чтобы связь между вами сохранялась. Зачем своей рукой лишать пик Цинцзин связей в ордене? Подкидыш был, пожалуй, прав. Про щедрость, связи в ордене и то, что всегда полезно, когда кто-то тебе немножечко должен. Особенно на Цяньцяо. И Му-шиди, конечно, не отказал бы в такой мелочи. Но ему пришлось бы объяснять, что именно Шэнь Цзю понадобилось. Му-шиди был умный человек и всенепременно сложил бы два и два. И мог догадаться, что именно Шэнь Цзю ищет и почему. Или кто-то другой мог узнать и догадаться. Узнал же тот, превосходный и непобедимый, чем можно пронять Ци-гэ. Нет, такое важное дело нужно было делать, не привлекая лишних глаз. Сейчас, пока на Цяньцяо все слишком заняты, чтобы думать и запоминать каждый необычный запрос, пока Му-шиди возится с почтенными гостями школы, пытающимися с пользой переварить полученные от Цанцюн дары. Когда все пики запросили архивы, чтобы уточнить, кому и что может полагаться сверх необходимого. Можно было выдать подменышу инструкции и надеяться на лучшее. Но подключать кого-то еще к столь важному делу иррационально не хотелось. Лучше сходить самому. Созданное из неведомой морской дряни тело было вполне стабильно и держалось, если тщательно следить за всеми контурами, два шичэня минимум. Времени вполне хватило бы, главное - не попадаться на глаза Му-шиди. Тот частенько пренебрегал согласием пациентов на применение к ним разных малых диагностических печатей. - Но идти надо сейчас, - Шэнь Цзю невольно бросил взгляд на двери, за которыми недавно исчез Ци-гэ. - Время к полудню. Те, у кого закончилось оплаченное время в гостевых павильонах Цяньцао, как раз начинают освобождать место для следующих пациентов. - Помнится, глава Юэ говорил, что самых важных гостей ему придется принимать у Му Цинфана лично, - подхватил Шэнь Юань - и Шэнь Цзю почувствовал, как злая, предвкушающая ухмылка отразилась на его собственном лице, словно в зеркале. …пожалуй, он не отказался бы сходить с Шэнь Юанем на какое-нибудь дело однажды. - А тебе не туда, - продолжил мысль Шэнь Юань. - Тебе к замученным младшим мастерам, которые и делали для нас выписку - и сделали ее плохо. Уж изобразить худшую Карен в их жизни ты точно сможешь. - Ка… Гуа Жэнь? - Шэнь Цзю нахмурился, глядя, как небесный родич вскочил - и бросился к шкатулке. - Не стой, одевайся уже, я же собрал наряд! - нетерпеливо бросил тот, что-то разыскивая среди украшений. - Была такая дама… настолько требовательная, дотошная и скандальная, что имя стало прозвищем. Жена провинциального чиновника, обожала писать жалобы, ныть и требовать к себе особого отношения. Ну и потом, когда они увидят, в чем ты пришел, будут хотеть рассказать об этом всем куда сильнее, чем помнить какие-то там выписки за назначения десятилетней давности. Хорошо, что он отвернулся. В предложенное платье Шэнь Цзю скользнул не без внутреннего трепета, но гораздо спокойней. Это… было для дела, да. Даже если потом придется сидеть в этом рядом с Юэ Ци. Серебристо-серый шелк поверх нижних одежд лег на плечи успокаивающей прохладой. От крашеной в черный замши второго слоя чуть разжала когти вечная тревога: тяжесть материала превращала одеяние почти что в плащ. Нарочито простая белая верхняя накидка словно пыталась что-то скрыть - и лишь еще больше привлекала внимание к тому, что это были цвета Цюндина, цвета Ци-гэ. Шэнь Цзю затянул завязки на широком зеленом поясе в цветах Цинцзина и поправил положенные ему подвески, невольно бросив взгляд на веер из перьев черного павлина-бабочки - “глаза” на них переливались золотом и цин. - Очень хорошо, но… - подошедший Шэнь Юань кивнул - а потом вдруг на мгновение наклонился, сосредоточенно прикусив губу, собрал к середине плеча левый рукав накидки и ловко закрепил сборку на замше удивительно крупной и невероятно роскошной брошью: выложенная бледно-зелеными нефритовыми чешуйками змея держала в зубах огромную, в ноготь большого пальца, золотую жемчужину. - Вот теперь идеально. Воистину идеально. Потому что дежурный архивариус с Цяньцяо даже требование расслышал только со второго раза, все пялился на черно-белые одежды. Пришлось напомнить ему, ради чего он был сюда посажен. И что у главы Цинцзин есть множество дел, кроме как бесконечно препираться с чужими адептами. Особенно когда эти адепты виновны в неисполнении их непосредственных обязанностей. Кем бы ни была эта почтенная Гуа Жэнь, которую вспоминал небесный недотепа, Шэнь Цзю был точно не хуже. Эффективнее даже. Потому что ему почтительно вынесли коробки с документами за целый год и только вздохнули облегченно, когда он соизволил собрать их все в цянькунь и удалиться. Бамбуковые короба были объемными, и вынесли их кажется, за добрые лет десять. Чтобы у главы Цинцзин уж точно не возникло никакого желания вернуться и потребовать что-нибудь еще. Да и самому Шэнь Цинцю хорошо было не наткнуться на какого-нибудь из глав союзных орденов, которым Ци-гэ так щедро раздавал авансы. Эти алчные змеи никак не могли удовлетвориться уже полученным и все просили, просили и просили: ресурсы, артефакты, пристроить кого-то из родни хотя бы внешним учеником. Причем во внешние ученики Аньдина никто кровинушек почему-то определять не стремился. Как будто у Шэнь Цзю было желание возиться с чужими пустоголовыми недорослями. У которых за душой было - родословная и спесь. У небесного подменыша родословная, по всему видно, была ничуть не короче, чем у всех этих индюков. Но он ни разу не вспомнил ни о своей семье, ни о родных местах. Единственное, что было известно доподлинно - он умер рано. И что фамилия его была Шэнь. Но таких Шэней только на Цинцзине было трое. А еще был целый клан из окрестностей Даляня, старой императорской столицы, упорно набивавшийся в родственники. И найденное наставником семейство провинциальных чиновников. И множество других Шэней. Которые могли, очень давно или совсем недавно, потерять одного из молодых господ. Если Юань-гэ не хотел мести, не беда. Он был благородный господин из хорошей семьи. Таким положено проявлять дурацкое великодушие и прочее благородство. Шэнь Цзю был тем, кем он был. Он мог мстить кому угодно и за что угодно. И теперь у него была первая реальная зацепка: госпожа Гуа Жэнь, скандальная супруга чиновника, известная настолько, что ее имя стало нарицательным. Если Юань-гэ слышал о ней, значит, жил где-то неподалеку. Значит, его родное семейство вполне можно было отыскать. Адептам будет полезно потренироваться искать иголку в стоге сена. Особенно напыщенным цюндинским идиотам, кичащимся родством со всеми на свете. Вот и пусть напрягут родственников. Утренний туман уже сполз с вершин в долины, и воздух между пиками был особенно свеж. Пожалуй, Шэнь Цзю согласится на чай и закуски, пока они будут разбирать записи с Цяньцао. Даже если найденные учениками Шэни окажутся не теми, которых захочет признать своими Шэнь Юань, все равно хотя бы один из вариантов непременно тронет его глупо щедрое сердце - а скупиться ради того, что хотя бы еще одной нитью привяжет небесного предка к миру смертных, Шэнь Цзю не станет. А пока Шэнь Юань встретил его практически на пороге сокровищницы - и победно вскинул кулак, когда Шэнь Цзю снисходительно усмехнулся, высыпав из цянькуня реестры и свитки прямо на ковер, и вместе с ним на Шэнь Цзю вдруг пахнуло почти незнакомым, но едва ощутимым и невероятно соблазнительным ароматом - запахами одновременно остывающего угля в жаровне, туши и воды, а еще чаем, медом и даже жареными рисовыми лепешками. Шэнь Цзю постарался не думать, что именно так пахнет дом. Никогда раньше Ци Цинци не видела досточтимую Но в подобном гневе - и никогда не любила больше, чем когда поняла, что львиная доля гнева досточтимой Но рождена страхом. - Сотворить с собой подобное! Исказить идеальный рисунок духовных вен ради сиюминутной выгоды с риском безвозвратно себя покалечить! Ци Цинци, не вытерпев, подняла голову, собираясь высказать, что шанс досточтимой Но на золотое ядро - награда, стоящая любого риска, но в это мгновение досточтимая Но разгневанно взмахнула рукой - и шею Цинци захлестнула белая шелковая лента. Захлестнула - и потянула чуть наверх, заставив поперхнуться всеми несказанными словами и приподняться на цыпочки, чтобы сохранить возможность дышать. - Что ж. Эта Но поняла свою ошибку, - голос досточтимой Но похолодел стремительно. - Эта Но слишком долго спускала Цинци менее опасные глупости. Поистине "пожалеешь розги - потеряешь ребенка". Голос досточтимой Но приблизился почти вплотную, она выдохнула совсем рядом: - Я не потеряю Цинци. А потом ее поволокли - повели? - куда-то внутрь покоев. Туда, где привычно дурманил голову аромат янтаря и серебряных персиков. Туда, куда Цинци так стремилась и куда ее допускали так редко. - Допустивший ошибку адепт должен быть наказан, - досточтимая Но говорила спокойно и размеренно, будто вычитывала очередную провинившуюся ученицу. - Цинци понимает, что именно она сделала не так? Лента на горле чуть напряглась, потянула вверх, заставляя запрокинуть голову и вытянуться. - Эта Ци… - говорить было сложно, но Цинци постаралась, чтобы слова звучали разборчиво. Наставница Но не терпела девиц мямлящих. - Эта Ци поставила под удар свое совершенствование. - Чем проявила крайнюю непочтительность к своим учителям и особенно наставнице, госпоже Сюэ Аньлин, - голос досточтимой Но звучал веско и сурово. - Как должна быть наказана та, что позабыла о почтительности к старшим? Ци Цинци даже прикрыла глаза от неожиданности. Она очень редко становилась объектом подобной дисциплины - и не в последнюю очередь потому, что уже к гуаньли достигла первой ступени крепости тела, так что, чтобы действительно пробить ее телесную броню, пришлось бы взять буквально палаческий кнут. Досточтимая Но не наказывала ее физически и вовсе никогда: ее двери просто закрывались - и это било по Ци Цинци куда сильнее. Стоило представить себя снова на дисциплинарной скамье, нагой - и досточтимую Но с пучком розог в руках… у Ци Цинци от самой картины подвело колени, а между ног аж полыхнуло. А пока Ци Цинци была занята дикими фантазиями, вдруг оказалось, что они на месте. Белая шелковая лента плотно переплела запястья - а потом их вздернуло куда-то вверх, и Ци Цинци, невольно запрокинув голову, поняла, что на чем-то висит. Прямо в лицо ей оскалилась пасть деревянного дракона, и белая лента была обернута вокруг его шеи. - Как должна быть наказана непочтительная адептка? - наставница повторила вопрос и дернула за ленту - так, что Ци Цинци пришлось вытянуться в струну, поднимаясь на цыпочки. - Восемьдесят ударов, - собственный голос был слишком хриплым. - Восемьдесят ударов тяжелой палкой. - Я рада, что Цинци помнит правила пика, - императорское, горделивое "я" из уст наставницы отозвалось внутри жаркой волной. Это было почти больно и до странного хорошо. - Цинци будет считать вслух. Чтобы я была уверена, что она запомнит наказание. Цинци едва осмелилась скосить глаза, чтобы увидеть в руках у досточтимой Но треххвостую плеть, и через мгновение рукоятка из резного нефрита ткнулась ей между грудей, как раз напротив сердечного даньтяня, скользнула вниз, к животу, небрежно обвела контуры печати. Цинци закусила губу, чтобы не застонать. Рукоять жгла даже сквозь церемониальные пять слоев фениксового наряда. - Ах да, - досточтимая Но небрежно повела ладонью, и Ци Цинци почувствовала, как частой капелью посыпались на пол драгоценные яопеи с пояса, а потом с шорохом рухнули вниз больше не подвязанные рукава, полы одежд и даже нательное. Полы разошлись, обнажив ее, обвиснув сначала по краям, а потом, уйдя за спину, упал на талию лиф, сползли штаны… Досточтимая Но снова подняла руку - и подцепила уже бесполезные тряпки краем рукояти, стряхивая их вниз. Освобожденной от лифа груди коснулся показавшийся прохладным воздух, а досточтимая Но вела рукоятью все ниже - на этот раз не коснувшись лобка, она кратко вдавила ее Цинци между ног, повела ворох тканей все ниже. Еще одно движение ци Ци Цинци едва ощутила: только что всего лишь сползавшие следом одежды вдруг плотно скрутились вокруг лодыжек - а потом с силой развели ее ноги, судя по всему, привязавшись к ножкам монументальной кровати. За лепестками женского пиона и без того собиралась влага, но теперь Цинци почувствовала, как первые капли побежали вниз по бедрам. Наставница смотрела молча. Потом вздохнула, будто о чем-то сожалея, и коснулась рукоятью этих влажных следов. Нефрит, еще мгновение назад казавшийся раскаленным, сейчас показался ледяным. Иньским. Словно каким-то образом зачерпнул часть собранной иньской ци - и обжег этим духовным холодом. Тяжело и неуклюже колыхалась внутри вся собранная за вечер инь. Что бы ни говорила наставница - печать работала. Печать работала, и все было не зря. - Я чувствую, моя Цинци все еще думает, что она права в этой безрассудной затее. Рукоять плети придвинулась к лепесткам пиона вплотную, и Цинци еле удержала себя, чтобы не дернуться, не насадиться. Наставница не терпела самовольства. Досточтимая Но провела рукоятью поверх лепестков пиона еще раз - и Цинци впервые вздрогнула, опознав запирающую печать. Досточтимая Но запретила ей ронять и соки, и ци без позволения, а потом отвела руку - и на бедро лег первый удар. - Моя Цинци может начать считать, - разрешила она, и Цинци, сглотнув, прошептала "один". Удары ложились на бедра и ягодицы один за другим, Цинци словно накалялась с каждым касанием, и иньский котел между бедер всё теплел и одновременно тяжелел, словно ледяная ключевая вода понемногу становилась прохладными весенними соками. Словно раскаленная, не имеющая выхода ян самой Цинци тоже питала его. Когда плеть впервые легла поперек груди, едва не задев сосок - Цинци вскрикнула и кончила. Вот только привычная огненная янская волна вместо того, чтобы рвануться в стороны, ухнула вниз, в тот же котел. Восприятие на мгновение сузилось, и Цинци воочию увидела, как эта волна взвилась по стенкам мгновенно, будто потоком раскаленного пара, прокатилась по средоточию холода жаркой волной и собралась уже в куда большую лужу в нижней части иньского котла теплыми каплями летнего дождя. Цинци чувствовала, будто несет переполненную чашу, и ей нельзя пролить ни капли драгоценной влаги. Очередной удар лег поперек спины. - Не слышу, - звякнул голос наставницы, и Цинци отозвалась, сглотнув пересохшим горлом: - Двадцать. Оставалось много, так много. Следующим ударом кончик плети задел налитые кровью и соками ворота двора чудес, над самым бутоном удовольствия снаружи, и это было обжигающе больно. Так больно, что Цинци не выдержала и застонала. След от удара наливался колючим, острым теплом - а потом досточтимая Но провела по нему подушечками пальцев, неторопливо, почти задумчиво, ласкающе, и Цинци захлебнулась воздухом, оборвав стон. На мгновение боль от удара и удовольствие от ласки словно слились воедино, связались в один узел. Досточтимая Но, словно позабыв про наказание, гладила лепестки внешнего пиона, даже не думая раскрыть их и скользнуть внутрь, и Цинци содрогалась и часто дышала, мечтая только втереться в эту ладонь. Терпение выгорало стремительно, будто запал у фейерверка, и когда, не выдержав, Цинци все же подалась бедрами на эту ладонь, в первые пару мгновений ей даже показалось, что все получилось. Тонкие прохладные пальцы соскользнули внутрь, мазнули по бутону наслаждения, мельком прокатили его между подушечек, подцепив капюшон… А потом жесткая ладонь с размаху опустилась прямо на мокрые лепестки, и Цинци недостойно взвизгнула от жгучей боли и наслаждения одновременно. - Я не позволяла Цинци прекратить считать. - Двадцать… один, - в горле пересохло, слова шли с трудом, слишком тихо, слишком нечетко. Досточтимая Но, к счастью, удовольствовалась и этой малостью. - Моя Цинци вдруг сделалась так тиха и послушна, - отметила она и шагнула почти вплотную, едва не задев Цинци краем своих одежд. - Неужели Цинци растеряла остальные свои слова? Или же осознание своей ошибки наконец настигло ее? Тело все еще гудело от жара, и Цинци с трудом собралась в мыслями - едва не растеряв их в самый последний момент, когда досточтимая Но поймала между пальцев ее соски. С тем же безошибочным умением - но куда жестче, чем обычно. - Н-нет, - наконец выговорила Цинци, пытаясь сдержать дрожь и чувствуя, как от тонких пальцев сквозь ареолы словно проскакивают крошечные острые искры, затапливая жаром и сердечный даньтянь. - Но даже если… даже если бы… Досточтимая Но сильно сжала пальцы, на мгновение выкрутив соски, и Цинци вскрикнула, полуслепо запрокинув голову от новой волны наслаждения и боли. - Эта Цинци… установила на печать условие, - торопливым шепотом договорила она и охнула, когда от удивления досточтимая Но ослабила хватку. - Как с проклятием. Печать… будет держаться, пока досточтимая Но не обретет золотое ядро. Прикосновение исчезло, следом по коже скользнул холодный воздух: досточтимая Но от потрясения отступила. Наверное, на шаг, может, даже на два. А потом она просто взорвалась от негодования. Даже не усомнившись, правда ли это. - Самоуверенная, безрассудная дура! - плеть свистнула в воздухе куда быстрее - и обожгла ягодицы едва ли не целиком. Цинци едва успела шепнуть “двадцать два”, прежде чем следующий удар накрыл ее. - Беспечная идиотка! Сотворить из себя котел! Ни разу не попав даже под щупальцехвата, решила, что выдержишь! Цинци вздрагивала под ударами, чувствуя, как ее собственная ци приливает к пострадавшим местам. Досточтимая Но сумела замедлиться лишь ближе к шестидесяти, когда Цинци, покрытая потом от пылающей кожи, уже тихо всхлипывала от услышанного и больше всего боялась прекратить считать или сбиться. - Цинци никогда раньше не попадала под насильный отъем ци, - досточтимая Но тяжело дышала, голос у нее срывался. - Цинци решила, что это всего лишь циркуляция. Словно добровольное донорство на Цяньцао. Теперь досточтимая Но снова стояла совсем рядом и даже плеть сунула под мышку, неторопливо скручивая крышку с какой-то баночки. - Цинци не знает, ни что такое путы темномагического алтаря, ни хватка лозы бесконечного плодородия, ни даже сладостный упырий укус, - досточтимая Но зачерпнула пальцем жирной бесцветной мази, щедро смазала Цинци соски и подмышки, провела под грудью линию, соединяя их, а потом от свода ребер опустила ее вниз, до самого лобка. Твердые скользкие пальцы прошлись по бутону наслаждения, щедро промазывая и капюшон, и саму головку, а потом исчезли. - Цинци не представляет, каково это - когда ловушкой становится собственная кровать. Это, это ощущалось как… еще одна духовная вена. Рукотворный канал, который теперь направлял часть ци Цинци напрямую в котел, питая иньскую ци внутри, позволяя ей расти и очищаться. Неподвластный Цинци канал. Еще не страх, но недоумение, суеверная опаска заставили сердце екнуть. - Что ж. Я виновата в невежестве Цинци, - досточтимая Но снова шагнула чуть назад и взялась за плеть. - Мы закончим с наказанием - и я займусь устранением этой лакуны в твоих знаниях. Считай, Цинци. Осталось немного. Плеть свистнула снова, и это ощущалось чуть иначе - действительно наказанием. Словно теперь досточтимая Но спешила перейти ко второй части или… или хотела как можно скорее заставить Цинци забыть что-то из сказанного? Цинци напряглась и крутанула по телу ци сама, почти не задевая новую вену, не забывая считать вслух, равно превозмогая телесный жар и боль. Что-то среди упреков досточтимой Но было такое… необычное. Слишком личное, полное собственной боли и страха. Кровать. “Собственная кровать, ставшая ловушкой”. Кто-то посмел однажды отпить от досточтимой Но прямо в ее собственной кровати? Ци Цинци знала досточтимую Но почти всю свою жизнь - но, кажется, какие-то страницы в этой книге оставались для нее закрытыми. Плеть ужалила грудь, на излете зацепив соски, и это вышвырнуло Цинци из мыслей обратно в распаленное, словно наполненное расплавленным свинцом тело. - В-восемьдесят, - прошептала Цинци, когда плеть отбросили на пол. - Восемьдесят, - согласилась досточтимая Но, придирчиво оглядывая все еще подвешенную на лентах ученицу. - И, судя по всему, Цинци не раскаивается. Цинци сглотнула, но не стала отводить взгляда. Лучше получить еще одно наказание и добиться своего, чем признаться в своей лжи и быть вынужденной распустить печать. Досточтимая Но обошла ее со спины, окончательно сдернув остатки одежд и освободив лодыжки. Драгоценный фениксовый наряд валялся на полу, безнадежно смятый, и только тяжелая гуань, закрепленная десятками шпилек и несколькими гребнями, оттягивала Цинци голову назад. Совсем рядом качнулась ци, досточтимая Но зажгла на пальцах какой-то талисман, и Цинци тихо охнула, когда бумажная лента прижалась к выпоротой спине. А потом Цинци словно подпрыгнула вверх - или нет, будто поплыла, сделавшись невесомой. Давление лент на запястьях тоже ослабло, и пока Цинци сообразила, что так ощущается наложенный на тело обычнейший талисман легкости, досточтимая Но повела ладонью - и Цинци в одно движение опустило чуть ниже и одновременно опутало десятком лент так, чтобы раскрыть ее полностью. Колени вздернуло выше и развело в стороны, внешние лепестки женского пиона раскрылись так, что Цинци ощущала на них прикосновение воздуха - так что со стороны, должно быть, она теперь напоминала сервированное блюдо вроде карпа-белки. Стоило только представить, как это выглядело для досточтимой Но, и Цинци почувствовала, как судорожно сжалось там, внутри, вокруг пустоты. - Цинци не раскаивается, - негромко повторила досточтимая Но совсем рядом - и провела ладонью по парящему рядом с ней телу. Легко, точно, безжалостно - задевая и следы плети, и снова напрягшиеся соски, и даже приоткрытой щели двора чудес. - Настолько, что осмелилась сделать мне загодя подарок. Цинци сделала все, чтобы не оставить мне выбора. Нефритовый гриб разделенной радости. Цинци сглотнула. Она совсем забыла, что подарила его когда-то досточтимой Но… пока они не столкнулись с тем, как мало в Цинци иньской ци, которая могла бы быть полезна досточтимой Но. Нефритовый гриб разделенной радости был типичным транзитным паразитом. Грибница выращивала плодовые тела, которые собирали ци и переносили ее к материнскому телу, но споры были у него и внутри: часть ци усваивалась самим “грибом”, и когда спора созревала, гриб отваливался, чтобы стать для нее удобрением. Помимо особенно удачной формы он хорош был тем, что плодовому телу было совершенно все равно, к кому переносить ци - к родной ли грибнице или к тому, кто захочет играть ее роль. Нефритовый гриб разделенной радости был редок - и одновременно распространен среди женских пар настолько, что его использование даже не считалось предосудительным, а монашки Тяньи, умудрившиеся сохранить одну из грибниц, делали на этом очень ощутимые деньги. - Цинци придется сегодня столкнуться с последствиями. Еще одно движение руки - досточтимая Но провела ладонью от мокрых лепестков почти до пупка, погладила кожу над лобком - и запирающая печать медленно, без рывка, бесследно развеялась. Цинци почувствовала, как побежала к медным вратам первая капля женских вод, и судорожно сглотнула. Котел внутри был полон почти доверху, и даже самый легкий сияющий пик мог опрокинуть его. Скользнувшей между внешних створок во врата наслаждения упруго-губчатой головке Цинци обрадовалась так, как радуются свободной уборной после обильных возлияний. Больше можно было не думать, не удерживать собранное внутри, не одергивать собственное желание. Цинци даже не дернулась, когда головка, едва коснувшись влажного свода, немедленно увенчалась короной тончайших жгутиков из ци, которые проскользнули сквозь телесные щиты с ловкостью создания, живущего только передачей ци от устья к грибнице. Досточтимой Но даже не пришлось делать действительно сильный толчок: Цинци была такой мокрой, что ствол въехал внутрь стремительно, до упора - пока не прижался к шейке матки. Знакомая ци досточтимой Но просочилась сквозь головку и влилась в систему духовных вен. Острая волна наслаждения помогла будто спустить тетиву, и Цинци наконец бросила себя сдерживать - а потом, когда, дрожа, скатилась с сияющего пика, ее нижний даньтянь и тем более печать иньского котла над ним ей больше не принадлежали. Собранная эссенция убывала из Цинци с каждым толчком, каждым движением ствола, увлекая с собой изрядную долю ци. Досточтимая Но словно припала к ее потайному источнику - но в гораздо более глубоком смысле, пила его жадно и властно, забирая то, что у Цинци больше не было воли защитить, будто комариная колибри, учуявшая кровь. Каждое касание ствола к стенкам, жгутиков к духовным венам, самой ци досточтимой Но - к вратам иньского котла отзывалось во всем теле короткой ослепляющей вспышкой, и Цинци вскрикивала и стонала, не сдерживая голоса, дергала бедрами навстречу, чувствуя, как убывает драгоценная иньская эссенция в котле, как оставляет тело Цинци ци, как новый и новый сияющий пик все ближе подводит ее к изнеможению, близкому к беспамятству. И наконец рухнула в это беспамятство, когда очередной глоток, опустошив иньский котел, зачерпнул у нее даже цзин. Когда Цинци медленно выплыла в сознание и сумела разлепить веки, ей было тепло и уютно. Исчезли ленты и талисман легкости, из волос наконец выпутали фениксовую корону, и даже кожа оказалась чистой и свежей, а не липкой от пота и телесных соков. Нагая Цинци лежала щекой на бедре у досточтимой Но под огромным легким одеялом, и досточтимая Но бережно поддерживала ее затылок. Ци стекала с тонких пальцев едва ощутимым ручейком, успокаивая и приглаживая всплески в верхнем даньтяне, порядком измученном целой цепью оглушительных оргазмов, и собраться с мыслями, чтобы хотя бы посмотреть внутрь себя, оказалось непросто. Печать иньского котла не пострадала, и емкость сейчас была пуста и готова для продолжения сбора. Нижний даньтянь крутился веретеном, яркий и ослепительный, как всегда после интенсивного возлежания со многими сияющими пиками, сердечный цвел покоем и нежностью. И только теперь Цинци осмелилась скользнуть по их связи в духовные вены досточтимой Но. А потом едва не заморгала, заметив разницу. Сеть духовных вен сделалась многократно плотнее и чаще, словно страдавшая от засухи долина наконец дождалась дождя - и теперь радовала своим цветением. Сами духовные вены наполнились намного лучше, и теперь это была собственная ци досточтимой Но. Цинци подняла тяжелые, словно каменные веки и невольно залюбовалась, забыв, что собиралась сказать. Всего один наполненный котел смахнул с лица досточтимой Но приметы возраста: если раньше рядом с выглядящей лет на двадцать Цинци досточтимая Но смотрелась тридцатипятитилетней, с тенями под глазами, с сеточкой тончайших морщинок на лбу и в углах рта, с чуть поплывшей линией подбородка, то сейчас, сейчас!.. Досточтимая Но выглядела ей почти ровесницей, может, на двадцать пять лет. - Цинци довольна результатом и упорствует в своем решении, - обронила та, явно почувствовав на себе взгляд Цинци. - И собирается продолжать. Вместо ответа Цинци успокоенно закрыла глаза и, чуть поерзав, позволила себе снова уплыть в сон. Самую сложную драку в партии она выиграла. Крошка цзина и печать иньского котла - ничто перед бессмертием досточтимой Но. И даже если Цинци придется идти на поклон к Шэнь Цинцю ради продолжения сбора, она это сделает. Дун Мэнхэ проснулась, когда птенчик рядом приподнялся на локте, сел - и замер, когда она шевельнулась. Что ж, выходило даже удачно: все равно предстояло решить, за какую именно его судьбу ей часов через шесть предстояло торговаться с его папенькой. Густые сумерки намекали, что рассвет еще только собирался начаться. Вчера она вернулась поздно: во-первых, все равно нужно было навести порядок среди глупых куриц и начинающих змеек, а во-вторых, если бы птенчик еще не отошел бы от отравления, она могла бы и попробовать его снова - и испортить чистоту эксперимента. Дун Мэнхэ перекатилась на спину, с удовольствием чувствуя, как легла в нагретую чужим телом ямку в матрасе, и ровно задышала снова. Вопреки опасениям, птенчик не сбежал. Напротив - наклонился, обдав ласковым жаром, а потом сомкнул губы на пока что мягком соске. Влажный горячий язык скользнул по коже раз, другой, и Дун Мэнхэ уже собралась озвучить что-то одобрительное, когда сквозь акупунктурные точки медленно просочилась чужая ци. Её было, конечно, до нелепости мало, словно все эти годы птенчика держали на голодном пайке и позволяли пользоваться лишь собственными резервами, но и этих крошечных капель оказалось достаточно, чтобы кожа загорелась, словно в этот раз афродизиак достался ей. Птенчик не рвался к даньтяням, не пытался вовлечь ее ци в круговорот, чтобы усилиться самому - он не рассчитывал на свое мастерство в области возлежания и хотел доставить ей максимум удовольствия. Дун Мэнхэ не стала сопротивляться течению чужой ци, позволив ей влиять на свое тело. В концев концов, с самой первой встречи птенчик удивлял ее только приятно. Он оказался жаден, но обстоятелен - не иначе потому, что не получил шанса в первый раз: когда птенчик все же оторвался от ее груди, распухшие, набрякшие соски сладко ныли, воздух холодил влажную кожу, а аккуратные, но сладкие засосы понемногу исчезали, слегка садня. Теплые губы прошлись поцелуями меж грудей, вниз по животу, мазнули по колену. Дун Мэнхэ не мешала ему - и позволила отвести колено в сторону, когда птенчик нырнул ниже. Она была почти уверена, что птенчик сразу попробует сунуть внутрь хотя бы пальцы - и уже собралась лениво предвкушать, чем именно он заплатит позже за подобное. Птенчик раздвинул лепестки пиона и припал губами к венцу. Погладил языком, скользнул ниже, собирая дополнительную влагу, и вернулся, чтобы больше уже не отлынивать. Дун Мэнхэ снова приятно удивили. Настолько, что когда с этого старательного языка снова потянулись ниточки ци, скользнули по венцу вглубь, к самому нижнему даньтяню, она только застонала - и почувствовала, как снова просыпается в складках венца семечко Бешеного Лотоса. Когда-то давно внешнюю ученицу Дун заманили в один из озерных садов Сяньшу, пообещав, что медитация там, не говоря уже о плавании в одном из озер, помогут ей развить дар и, может быть, даже перейти во внутренние ученицы. Дун Мэнхэ ни о чем не мечтала больше. Дун Мэнхэ должна была вернуться домой не позже, чем через полгода, ее наверняка встретила бы сваха, если не слаженная свадьба. Дун Мэнхэ сама разделась до нательного белья и вошла в воду, когда поняла, что медитация помогает - но слишком слабо, слишком медленно. Был конец лета, лотосы отцвели, это были сады Сяньшу, и когда она последний раз оглядывалась, на бережку оставались те, кто привел ее сюда. Зеленоватая мутная вода была почти неподвижной, стоячей, но Дун Мэнхэ чувствовала в ней движение ци и отчаянно спешила найти место с наибольшей концентрацией - до того, как дежурная наставница заметит ее отсутствие. Когда что-то коснулось ноги, Дун Мэнхэ посчитала это остатками стеблей отцветших лотосов - а уже через пару мгновений было слишком поздно. Она пару раз дернулась во все усиливающейся хватке скользких стеблей, чувствуя, как густеет от природной ци вода, даже сумела оборвать один из стеблей и хлестнула им по воде, надеясь привлечь внимание, надеясь, что хлесткий звук по воде разнесется до самого берега куда лучше, чем слабый голос. А потом ее дернуло вниз, притапливая, явно мысля оглушить, и следующие несколько мгновений Дун Мэнхэ пыталась не дышать, чтобы не хлебнуть воды, не дергаться, попробовать собрать в печать невеликие свои силы… Что-то поднималось со дна, распускалось, словно бутон. Оно и впрямь сосредоточило на конце львиную долю колыхающейся вокруг ци, и Дун Мэнхэ, пытаясь трястись хотя бы немного поменьше, позволила откинуть назад свою голову, изо всех сил запрещая себе драть ногтями мокрый и жесткий стебель, перехвативший за шею. А потом все случилось как-то одновременно: словно дротик в кувшин, вонзился между ног побег семяклада, сияющий золотом в тонком зрении, резкой болью от разрыва плевы отозвалось внутри, и Дун Мэнхэ наконец сплела печать ледяного лезвия, в один удар срубив семяклад прямо у своих бедер. Кровь девства разбудила семечко - толчком, оно словно взорвалось внутри праздничным фейрверком, и Дун Мэнхэ завыла прямо в лицо тому, кто, оказывается, выдернул ее из и без того бессильно опадающих стеблей, чувствуя, как занимаются огнем едва намеченные духовные вены. После того случая она провела на Цяньцао не меньше пары месяцев, пока лекари, так и не сумев полностью извлечь из нее семечко, столкнулись еще и с лавинообразным ростом резерва. Дун Мэнхэ, которая должна быть стать перегноем для очередного цветения, выходит, сама выпила старый, зрелый Бешеный Лотос. И выжила. Когда она вышла с Цяньцао, тех, кто подставил ее, среди внешних учениц не осталось. Тогдашняя глава Сяньшу огнем и мечом прошлась по всем, даже самым старым и безопасным садам, не склонив слух и к мольбам старейшин. Впрочем, это новую внутреннюю ученицу толком не заинтересовало. Возвращение и проклятущая свадьба отменились, и тропы бессмертных наконец по-настоящему открылись перед ней. Дун Мэнхэ облизнула в темноте губы, решаясь - и толкнула в семечко ци со своей стороны. Птенчик удивленно дернулся, но не отстранился, когда его включили в циркуляцию, благодарно застонал навстречу скользнувшему через его рот ручейку ци, и Дун Мэнхэ позволила семечку расти. Побег разворачивался медленно, но неумолимо, как раскрывает навстречу солнцу лепестки лотос. Дун Мэнхэ застонала на очередную особенно удачную ласку и поймала птенчика за волосы, с силой прижала талантливый рот к венцу - и со вхлипом облегчения позволила побегу скользнуть на влажное ложе. Птенчик изумленно дернулся, но замер, а Дун Мэнхэ шевельнула бедрами, заставляя головку проскользнуть по ложу языка, ткнуться сначала в нежную щеку, а потом поцеловать горло, и требовательно качнула ладонями голову вздумавшего остановиться птенчика. Он внял - и наконец снова заработал языком и губами, обвивая вены, позволяя трахать свой рот, и Дун Мэнхэ наконец расслабилась, невольно вспомнив, как сладко было брать его вчера. Поплыла, как лотос по озерной глади, надежно укорененный в самом густом и вязком иле. Уж это Дун Мэнхэ знала лучше, чем кто-либо другой. Собственная ци скользнула сквозь псевдоплоть побега так же легко, влилась в чужие духовные вены и мягко, но непреклонно затопила сначала верхний даньтянь, усиливая ощущения, раздувая пламя чужого желания еще жарче. Птенчик всхлипнул от удовольствия, сглотнул, расслабляя горло, позволяя побегу скользнуть глубже, и Дун Мэнхэ снова поощрила его - очередной волной ци. В этот раз теплые, жаркие петли дотянулись сначала до сосков, а потом и обвили сердечный даньтянь, влились в его вращение, раскрутили глубже, заставляя обмирать от восторга. Птенчик сосал уже вовсе самозабвенно, забыв про рвотный рефлекс, больше не пытаясь не то что отстраниться, но даже и отлынивать- или протянуть руки, куда не разрешали, и на очередной волне, на новом витке Дун Мэнхэ наконец дотянулась ци, куда хотела. Куда метила. Нижний даньтянь птенчика раскрылся перед ней, словно лепестки цветка. Словно его же задние врата вчера - вот только сегодня во птенчике не было уже дурмана ни на волос. Дун Мэнхэ выгнулась, стискивая коленями податливое тело, запирая птенчика у себя между ног - и, уже взлетая на сияющий пик, послала стрелу собственной ци птенчику в потайную жемчужину, прямиком сквозь нижний даньтянь. Медленные воды вынесли ее на свет далеко не сразу, и Дун Мэнхэ шевельнулась в жаркой истоме, чувствуя, как обмякает, а потом съеживается во рту у птенчика дар Бешеного Лотоса, как побег понемногу сжимается, проскальзывая сквозь приоткрытые губы, как убирается под капюшон венца, чтобы снова заснуть… на какое-то время. Тяжелая теплая голова на бедре постепенно - показалось во сне - делалась все легче, пока не пропала, по бедрам и груди прошлась тряпка, смоченная в теплой воде, и Дун Мэнхэ уснула снова, наслаждаясь давно позабытой телесной сытостью. Во второй раз госпожа Дун проснулась, когда уже окончательно рассвело и пора было приниматься за дела. Дела никогда не ждали. Особенно сейчас, когда орда гостей так старательно наслаждалась гостеприимством Цанцюна. Птенчик еще спал, едва не с головой зарывшись в одеяло, и было бы очень соблазнительно вернуться обратно в постель. Может быть, проверить, будет ли птенчик при свете дня столь же пылок, как и во тьме ночи. Но увы, совершенствование юного отпрыска клана Дянь было пока прискорбно низким - зато потенциал вполне приличным. Ради такого потенциала, пожалуй, стоило договориться о переходе мальчишки зятем в семейство Дун. Пусть это и обошлось бы дороже, чем желание просто развлечься. За дверями еле слышно скрипнула половица: служанки уже принесли воду для умывания и свежие новости. Пора было приводить себя в полную боевую готовность. Госпожа Дун задернула над кроватью полог, замыкая полог тишины и давая своему птенчику возможность поспать спокойно, и пустила к дверям импульс ци, позволяя стайке младших внешних учениц войти. Эти точно должны были вернуться в мир смертных - а потому учились и служить, и повелевать, а оказывать услуги старейшине Дун, Исправляющей Нравы, всегда было в достатке желающих, слишком уж большую выгоду обещала ее благосклонность. Сегодня тут были все пятеро, и Дун Мэнхэ благосклонно кивнула и на предложение быстрого омовения, и на легкий завтрак, и девушки немедленно разлетелись по поручениям. За ширмой послышался плеск наливаемой в бочку воды, жарко пахнул согревающий талисман, и Дун Мэнхэ опустилась в воду, позволив перекинуть волосы через деревянную планку поперек бочки. Вода парила эссенциями лотоса и розового перца, проворные руки немедленно принялись промывать пряди, мягко касаясь висков и затылка, и Дун Мэнхэ нашла взглядом оставшуюся было в стороне ученицу с парой свитков в руках. - Что есть срочного? Дежурная мастер писем из дома главы Сяньшу коротко поклонилась. - Наставница еще не покидала павильон Цветущего персика, - отчиталась она, и Дун Мэнхэ на мгновение поджала губы. Ци Цинци, значит, отдыхает с любовницей, а ей из-за вчерашней дурынды разбираться с почуявшими шанс соплюхами? - После вчерашнего инцидента с девой Чэнь и скандалом с отравлением афродизиаком отпрыска главы Сюаньцзи Дянь есть вызов с Цюндина. По слухам, глава Дянь уже накатал главе Юэ жалобу, и канцелярия Цюндина прислала требование прибыть с объяснениями. Дун Мэнхэ нахмурилась: фениксовый наряд Ци Цинци еще может аукнуться им всем. Все знали, как жестко Юэ-шисюн пресекает любые поползновения на место рядом с собой - и ради кого, а тут такая демонстрация… - Пошли ответ: эта Дун готова отчитаться немедленно, пусть сообщат время, к которому надо прибыть. Мастер писем заметно посветлела - и исчезла из покоев быстрее, чем Дун Мэнхэ ушла под воду, смывая с волос мыло. Возможно, удастся разменять быстрое решение проблемы с претензиями школы Сюаньцзи Дянь на слишком грубое заявление Ци Цинци. А если нет… Дун Мэнхэ сладко потянулась, сойдя на толстый ковер у бочки и позволяя промакивать с себя воду, и улыбнулась с хищным предвкушением. А если нет - Дун Мэнхэ примет наказание за главу пика, и Ци Цинци будет должна лично ей. Первый пик встретил госпожу Дун деловитой суетой праздничного дня. Уважаемые гости степенно прогуливались, с достоинством беседовали и с жадностью оглядывали открытые по случаю парадные залы, чтобы еще лет десять было, чем хвастаться друзьям и знакомым. Адепты готовились ко второму дню аукциона. В рабочих павильонах главы Юэ было на удивление пусто: не толпились секретари, жалобщики, просители и вечно чем-то недовольные старейшины. Обычно так случалось, только если глава был очень не в духе, но сейчас не было и тяжелой, гневной ци, пригибающей все живое к земле. Главный ученик Цюндина, посаженный в приемной хранить начальственный покой и воевать с бесконечными отчетами, госпоже Дун обрадовался: щедро сообщил, что глава как раз закончил работу с просителями и уже интересовался новостями с Сяньшу прежде чем отправиться на Цяньцяо. Госпожа Дун ловко подсунула ему под бумаги сверток с вышитой обережной лентой, и ученик обрадовался еще больше: выяснилось, что глава еще с прошлого вечера на удивление благодушен. А сегодня уже успел побывать в павильоне, где Шэнь-шишу оставил фениксовое яйцо, и вернулся в еще более благостном настроении. Это было хорошо. Кажется, Шэнь Цинцю был не в обиде на госпожу Ци. Этим следовало воспользоваться. - Сообщи, когда глава Юэ будет готов меня принять, - попросила она. Ученик Ван понимающе кивнул, забрал из лотка какие-то готовые бумаги и, накрыв стол печатью туманной завесы, немедленно скользнул к дверям. Сама по себе печать была слабенькой, хоть и двухслойной: она не только отлично защищала сами бумаги, но и прекрасно сохраняла следы того, кто решил бы нарушить конфиденциальность. Да, достаточно обычного “воздушного веера”, чтобы убрать саму завесу, но потом предстояло столкнуться с тем, что разрушить второй, невидимый слой, на котором отлично сохранялся отпечаток ци, было практически невозможно, по крайней мере, быстро и тихо. Интересное решение. Пожалуй, даже в духе Цинцзина, а не Цюндина. Уж не Шэнь Цинцю ли подсказал? Надо будет научить у себя мастеров писем. Ученик Ван вернулся быстро: Дун Мэнхэ даже не успела додумать эту мысль. Поклонился, открывая перед ней двери, и Дун Мэнхэ заставила себя выдохнуть и собраться, готовясь к слегка смягченному разносу. Шагнула внутрь - и едва не пошатнулась от нахлынувшей сквозь щиты ци. Кабинет главы ордена в павильоне Небесного купола был доверху полон тихой, искристой радостью - такой, которая следует за тобой весь день после особенно хорошей новости или события. Она даже не слишком давила: по меркам Юэ Цинъюаня вполне умеренно, раз даже не выплеснулась в коридор, то есть сдерживающие печати вполне справлялись. Но ей не хотелось сопротивляться, и щиты разума подспудно позволяли этой ци просачиваться, так что Дун Мэнхэ, попытавшись вспомнить о сути своего дела, на мгновение почувствовала себя счастливой невестой, с замиранием сердца ожидающей церемонии. Ну… Учитывая вчерашний аукцион, госпожа Дун могла бы поклясться, что главу Юэ Шэнь Цинцю наконец-то одарил благосклонностью. Возможно, несколько раз за ночь. - Эта Дун явилась по приказанию главы. Госпожа Дун церемонно поклонилась и замерла, отсчитывая мгновения до момента, когда глава дозволит ей выпрямиться. Давящая волна ци накатила и схлынула почти сразу, счет и до двух десятков не дошел. Глава был воистину благодушен. Это упрощало дело. Благодушный глава Юэ мог бы снисходительно отнестись к чужим грехам. И планам. - Признаться, этот глава надеялся увидеть Ци-шимэй, - голос у главы Юэ был совершенно спокойный, даже скучающий, а ци потихоньку наливалась угрозой. Дун Мэнхэ торопливо упала на колени, утыкаясь лбом в пол. - Все произошедшее вина и недосмотр этой старейшины! - Старейшина Дун стала смотрительницей гардероба Ци-шимэй? - Эта старейшина была небрежна и плохо воспитывала внешних учениц пика. По ее недосмотру парадные одеяния главы пика были испорчены. Однако никак невозможно было умалить репутацию Цанцюншань небрежностью в выборе одежд. Эта старейшина признает свои ошибки. - Старейшина Дун может подняться. Никто не оспаривает права главы Сяньшу предводительствовать на женских банкетах Цанцюншань. Это была важная весть и серьезное заявление. Глава Юэ не собирался искать себе достойную супругу и спутницу на пути самосовершенствования. А больше никто не посмел бы мериться статусами с госпожой Ци. Это было хорошо. Не придется терпеть соплячку с безупречной родословной - из тех, кого так давно пытались просунуть наверх почтенные старейшины Цюндина. Но это же означало, что у Юэ Цинъюаня и Шэнь Цинцю все наконец-то сладилось. И теперь даже объединенных сил всех остальных пиков не хватит, чтобы поколебать этот союз. Выгоду из разобщенности главы школы и его стратега получали только старейшины Цюндина и Цинцзина, так стоило ли беспокоиться? Дун Мэнхэ вот не собиралась. - Вину за недосмотр этой старейшины определит Ци-шимэй. Однако ситуация с нравами среди учениц воистину тревожит этого главу, - Юэ Цинъюань покачал головой с такой искренней печалью на лице, что госпожа Дун почти поверила, что его действительно волнует моральный облик каких-то там внешних учениц. - Не далее как этой ночью этому главе пришло занятнейшее прошение. - Эта Дун умоляет главу прояснить вопрос. - Старейшина Дун может посмотреть сама. Распечатанное письмо спланировало на пол прямо ей под ноги. Почерк у главы Сюаньцзи Дянь был посредственный, зато велеречивость и иносказательность - выше всяких похвал. Некоторые абзацы пришлось, вот стыд-то, перечитать дважды, чтобы понять, что именно почтенный господин имел в виду. И еще потому, что амбиции у главы нищей заклинательской школы затмевали небо и землю. - Глава Дянь требует, чтобы вы взяли его дочь первой супругой? - даже звучало нелепо. Если так посудить, ровней главе Юэ была разве что дева Чэн - и то через пару лет, когда создаст и укрепит собственное золотое ядро. - Потому что одна из внешних учениц Сяньшу опоила его младшего сына зельем, и теперь его репутация, а вместе с ним и репутация всей школы, необратимо пострадала. И, если мы не примем единственно верного решения, главе школы вместе с опозоренным сыном останется разве что повеситься на воротах Цанцюншань, - глава Юэ раздраженно плеснул ци, плечи на мгновение сдавило чудовищной тяжестью. Это был скандал. Скандал и крупный промах Сяньшу - и гуев старик виртуозно воспользовался возможностью! Надо было сразу пойти к нему и припугнуть, пригрозить, пообещать денег и взять одну из дочек к себе учиться. А сейчас было поздно: письмо было написано, и глава был недоволен. - Похвально слышать, что господин Дянь настолько заботливый отец, что о добром имени сына от наложницы беспокоится не меньше, чем о репутации дочери от старшей жены. Если репутация молодого господина Дянь настолько пострадала, то эта старейшина готова взять его в супруги, - госпожа Дун позволила себе улыбнуться самыми уголками губ. - Этот глава мог бы заслать сватов, - глава Юэ весело фыркнул, явно довольный предложением, и дышать сразу стало легче. - Полагаю, старейшине Фа вполне подойдет роль Лунного Старца*. - Милость главы безгранична. Как и его мстительность. Старейшина Фа был специалистом по самому высокому этикету и как никто радел за репутацию родной школы. Он вытряхнет из господина Дянь всю душу - и содержимое последнего сундука за право отдать сына в законные супруги одной из старейшин Сяньшу. Ну, и потому, что Сюаньцзи Дянь покушались на место рядом с главой Юэ, а у старейшины Фа была, кажется, троюродная внучатая племянница. Или двоюродная? - Как и верность старейшины Дун интересам пика Сяньшу и ее готовность пожертвовать собой ради этого, - Юэ Цинъюань посмеивался почти в открытую, и если наедине он так выглядел всегда, Дун Мэнхэ предстояло пересмотреть свои представления о стойкости Шэнь Цинцю. - Подобное должно вознаграждаться: старейшина Дун допустила пару ошибок, но вполне искупила их на третий раз. Старейшина Дун получит персональное приглашение в ложу глав пиков на сегодняшнем состязании воинов на главной арене Байчжаня. Дун Мэнхэ оставалось только рассыпаться в благодарностях - и покинуть приемную главы ордена до того, как всплывет еще какой-нибудь эпизод, способный снова качнуть и без того порядком неспокойные весы начальственного благоволения. День на Цюндине выдался поистине прекрасным, и она не отказала себе в удовольствии сделать небольшой крюк, чтобы посмотреть на павильон, куда поселили уважаемого главу Сюаньцзи Дянь вместе с супругой и отпрысками. Птенчика там видно не было - неужели нежный отец все же выписал ему палок своей же рукой за испорченное одеяние, и теперь молодой человек отлеживался где-нибудь в задних комнатах? Ну ничего. Старейшина Фа бывал ужасающе эффективен: Дун Мэнхэ была вполне уверена, что совсем скоро травмы Дянь Хунфэя будут ее ответственностью, а она уж позаботится, чтобы они были не серьезней следов возлежания. Разбирать дела на Сяньшу в ожидании назначенного времени начала состязаний в хорошем настроении было куда проще, чем обычно. Дун Мэнхэ проверила почту, пометила то, что требовало решения только Ци Цинци, мельком поинтересовалась, знает ли кто из мастеров писем печать туманной завесы, и даже не взъярилась, узнав, что из павильона Цветущего персика присылали за обедом, но выйти глава пика так и не пожелала. Небось, повезло выкупить у Шан Цинхуа что-нибудь для двоих разом, и теперь Цинци вовсю поглощена парной медитацией. Дун Мэнхэ фыркнула, представив, как это может выглядеть, и насколько заезженной выползет назавтра из-под главы слабосилка Но, и подняла бровь на удивленные взгляды в свою сторону. На главную арену Байчжаня Дун Мэнхэ явилась пораньше, хоть и в сопровождении главной ученицы: учитывая то, что кроме них там будут только главы пиков, позволить себе прибыть позже любого из них она не могла. Лю Минъянь, впрочем, оказалась неплохой компанией, то и дело здоровалась с местными бойцами: в отсутствие Лю Цингэ бои обещали быть как минимум интересными. Дун Мэнхэ давно не была на Байчжане. Наверно, со времен смерти Янь-гэ. Янь-гэ ведь знакомил ее со старейшинами и адептами, и это были крайне полезные знакомства, но после его гибели связи сначала истончились, а потом почти увяли. Ложа медленно заполнялась, Дун Мэнхэ пришлось не раз склонить голову перед каждым главой пика, кто все-таки решил появиться на этом развлечении. Страшно довольный собой Шан Цинхуа буквально лоснился от количества напряженных взглядов со стороны других орденов. Му Цинфана не было: глава Цяньцао, разумеется, оставался в лечебной палатке у края арены, а вот Вэй Цинвэй привалился к колонне в углу ложи и прикрыл глаза, словно дремал, но рука его лежала на Хунцзине, которым он сегодня заменил второй меч, и Дун Мэнхэ не сомневалась, что любой нечистый клинок глава Ванцзяня почует с другого конца поля и успеет вмешаться. Неожиданно рука об руку пришли Дуань Цинцзе и Жуань Цинжуань: они и раньше не особенно скрывали свои отношения, но сейчас эти двое не просто смотрели друг на друга, но и пылали отсветом недавнего чрезвычайно успешного парного совершенствования, так что Дун Мэнхэ вздохнула с легкой завистью. И едва не забыла выдохнуть, когда наконец явились Юэ Цинъюань с Шэнь Цинцю. Нет, для разнообразия от этих не несло недавним смешением ци, но одежды в цветах пиков друг друга, но поменявшие пояс яопеи - Небесная дева, они что, на самом деле перепутали часть украшений, как в плохих романах из писательского кружка Сяньшу?! Они даже почти не держались за руки - ладно, по крайней мере не постоянно, но смотреть на это было невозможно, и Дун Мэнхэ, отмерив подобающий поклон, присела у самого края ложи, почти высунувшись наружу, лишь бы только не смотреть на этот разврат. Лю Минъянь, не сводившей с них восторженного взгляда, и без того более чем достаточно. Первые бои были скучны: начинали всегда с более слабых, хотя совсем уж никакущих бойцов на Байчжане не было. Впрочем, молодую поросль Дун Мэнхэ почти не знала, разве что по именам, и потому смотрела с любопытством. Дружеские поединки, поединки чести, старые долги, желающие славы из других орденов - этих было неожиданно много, но, пожалуй, не в последнюю очередь потому, что Аньдин неожиданно выставил на удивление занятные призы. За каждым из них закрепили бойца Байчжаня из числа тех, кто не получил шанса усилиться за счет доли из морских сокровищ Шэнь Цинцю, и Дун Мэнхэ не сомневалась, что эти выложатся на полную, лишь бы не упустить шанс повторно. Но все же схваток, хоть и коротких, было слишком много, и Дун Мэнхэ уже с нетерпением ждала перерыв после первой части, собираясь дать себе волю и пообщаться с теми хорошими знакомыми, кто сумел выбить себе приглашение на этот праздник. Она ушла бы раньше, пожалуй, и почти встала с места, когда глашатай вдруг объявил знакомое имя и необычный приз: новый боец желал права быть принятым на Байчжань, если сумеет победить в драке. Дянь Хунфэй шел через всю арену, быстро и легко, взгляд его скользил по трибунам, словно в поисках кого-то, и Дун Мэнхэ, словно подтолкнутая им, все-таки вскочила и почти перегнулась через перила, не веря, не зная, что происходит, не представляя, что будет делать теперь. - Прошу мою госпожу пожелать мне удачи, - Дянь Хунфэй, заметив это движение, замер напротив главной ложи и почтительно склонил голову. В голове было пусто и шумно, Дун Мэнхэ замерла и едва не пошатнулась, почувствовав на себе взгляды без малого всех зрителей сегодняшних боев. В чувство ее привел резкий рывок сзади, из прически что-то выдернули и сунули в руку, и Дун Мэнхэ, словно во сне, шевельнула пальцами, отправляя в полет к Дянь Хунфэю свою ало-белую ленту. * имя мифологического персонажа 月下老人 (Yuèxià Lǎorén) — «Старца под Луной», божества любви и брака в китайской мифологии. Он соединяет предназначенные друг другу души красной нитью судьбы.