Коллеги с привилегиями - 2

Гостей на Цанцюн встречали со всей возможной пышностью и церемонностью. Достойно сильнейшей заклинательской школы в цзянху. Совершенно не к чему придраться, хотя не то чтобы Чэн Линьхуа, достойнейшая барышня и единственная дочка главы Хуаньхуа, не старалась. Украшения были изящные, слуги незаметные, закуски приготовлены со всем кулинарным мастерством, а вино подавали сладкое и легкое, чтобы раззадорить и подогреть почтенную публику перед аукционом, но не более того. Совершенно отвратительно. А еще была раздражающая толпа благородных девиц разного возраста и статуса, невесть зачем крутившихся вокруг Юэ Цинъюаня. Как будто они всерьез рассчитывали, что тут у них есть какие-то шансы. Глава Цанцюн был сильнейшим заклинателем своего поколения и главой знаменитой школы. И что, он польстился бы на дочку главы Юньчжэнь, с ужасно старомодными, прабабушкиными шпильками и слегка перешитым с прошлого Собрания Бессмертных платьем? Или на племянницу главы Цзинлунь, у которой совершенствования было всего ничего, даже до стадии Укрепления Основ не дошло, а гонору - на целое Золотое Ядро? Или на шестую молодую госпожу из Храма Вечноцветущих Чар, у которой всех достоинств было приданое от матушки-купчихи. Так и будет Юэ Цинъюань, хозяин Цанцюншань и прилегающих земель, пересчитывать сундуки и свертки шелка! Глава Сюаньцзи Дянь кроме единственной и любимой дочки, тупоголовой курицы, свято верящей в собственную неотразимость, приволок еще и кого-то из побочных сыновей. Бледное ничтожество изображало из себя скромного ученого, куталось в нежно-голубые шелка, лепетало что-то поэтическое и явно рассчитывало найти себе достойную супругу среди прибывших на аукцион заклинательниц. Да кто бы на него посмотрел лишний раз! Хотя, может, и посмотрели бы. Одна из почтенных старейшин Сяньшу, госпожа Дун Мэнхэ, внимала поэтическому блеянью вполне охотно и даже что-то отвечала из-за веера. Воистину встреча, дарованная небесами. Кто бы еще, кроме сына наложницы, привычного не поднимать взгляд, польстился на даму, за мягкость характера прозванную Бешеным Лотосом. И к тому же, по слухам, разменявшую не первую сотню. Но у госпожи Дун было золотое ядро, и она была не последней среди старейшин Сяньшу. А школа Сюаньцзи Дянь числилась среди древних, славных и обнищавших в край. Им кроме отпрысков расплатиться за милость было нечем. Семейство Лю притащило с собой едва ли не всех незамужних девиц подходящего возраста. Благородному семейству мало было одного пика, они хотели себе минимум два и любой ценой? Как будто всё цзянху уже не было в курсе их безнадежного сватовства к Шэнь Цинцю! Выскочка в вуали должна была от стыда сгореть, а не расхаживать по всему залу с самодовольным видом. Что с того, что ее брат сумел один раз дать взятку Шэнь Цинцю? Все знали, что меч Сюя терпеть не может меч Чэнлуань, и одна сделка точно ничего не изменила. И укреплять связи мастер Шэнь демонстративно отказался, сославшись на несовместимость восьми знаков. Или Лю надеялись, что не совпали одни, совпадут другие? Не у мастера Шэня, так у главы Юэ? Матушка всегда говорила, что все беды от того, что люди зарятся на чужое и забывают свое место. Чэн Линьхуа единственная была достойна стать хозяйкой Цанцюна. Фениксовая корона пошла бы ей куда больше, чем Ци Цинци! И золотое платье со шлейфом, расшитое зимородковыми перьями. Главе пятого пика хватило бы и пурпура. Надо было побеседовать с матушкой. Но она обещала встречу лишь после официального банкета, который должен был начаться после аукциона, а распорядитель уже закрыл двери, и все приглашенные уже собрались, и пора было начинать, а глава Юэ все чего-то ждал. И уж точно не девиц из монастыря Суфан, разодетых в пышные шафрановые рясы из лощеного лунного шелка. Хотя эти могли бы уже не позориться и вспомнить про предписанную их орденом скромность. А глава Цинцзина все не появлялся, и это было оскорбительно - заставлять всех ждать. Или мастер Шэнь так поверил в значительность своих заслуг? Как будто есть что-то героическое в том, чтобы обмануть безмозглую рыбу! Нет, определенно, надо было хорошенько посоветоваться с матушкой и, быть может, попросить помощи. Жениха лучше, чем Юэ Цинъюань, в заклинательском мире было не найти, а матушка с отцом всегда хотели для нее самого лучшего. И уж она-то сумела бы приструнить всех этих пестрых куриц. И главу Цинцзина, напрочь забывшего хорошие манеры и свое место. При ней такого беспорядка и неуважения к гостям точно бы не допустили. А потом двери скрипнули, распорядитель закашлялся и провозгласил, наконец: - Шэнь Цинцю, Меч Сюя, глава пика Цинцзин! Толпа зашумела, и Чэн Линьхуа едва сдержала недовольное фырканье. Вот сейчас следовало подойти и показать, очень вежливо, но непреклонно, что подобные выходки недопустимы. И, как только Цанцюншань обретет законную хозяйку, будут немедленно пресекаться. Она даже успела повернуться в нужную сторону, когда от тяжелых створок брызнула россыпь искр - и всё замерло. Шэнь Цинцю струился, словно шелковая лента, к помосту, где уже стояли почетные гости и глава Юэ, и толпа раздавалась перед ним в стороны. Перед ним склоняли голову - и даже спины, словно все вокруг принадлежало тут ему, а даже не Юэ Цинъюаню, и Чэн Линьхуа, немея от бешенства, увидела, как отдал поклон даже Гуньи Сяо, как только посмел, дашисюн должен был остаться на ее стороне! А глава Юэ вместо того, чтобы осадить, касался этой шлюхи в мужском обличье, гнусного охотника за чужими женихами! Смотрел так радостно и жадно, как будто ничего красивее в жизни не видел! Как будто это не досточтимый мастер Шэнь был известен тем, что повалялся едва ли не в каждом из борделей. И еще неизвестно, не был ли там младшим братом под каким-нибудь из бездуховных молодчиков с нефритовым стеблем потолще! В руках неожиданно хрустнул и переломился пополам дорогой, матушкин еще веер с восьмицветными пионами и фениксом. Дорогой и любимый, между прочим. И все из-за почтенного и уважаемого мастера Шэнь Цинцю, который шел с главой Юэ под руку - так, как не дозволялось не то что законной супруге, но и даже любимой наложнице! Но отец в ответ на все возмущения лишь благостно улыбнулся. Конечно, ему доступ к иньским диковинам был важнее соблюдения приличий или даже счастья родной дочери! Надо было дождаться вечера и встречи с матушкой. Матушка всенепременно бы посочувствовала и помогла. Мысль о встрече успокаивала и отвлекала. Даже на малом аукционе, специально организованном для супруг и дочерей почтенных заклинателей, где у Чэн Линьхуа буквально из-под носа увели десять чи морского шелка. И ладно бы кто-то важный! А так молодая госпожа из Цзинлунь. Наверняка ради единственного лота опустошила всю дядюшкину сокровищницу. Чэн Линьхуа купила целый цзинь* великолепнейшего розового жемчуга, где каждая из жемчужин была не меньше ногтя на большом пальце, и не исчерпала даже половины выданных батюшкой денег. К сожалению, чересчур жадничать и скупать всё было бы неприлично. Опять начались бы слухи, что Хуаньхуа хотят одной рукой затмить небо. Да что за беда, если бы и хотели? Но слухи неизменно расстраивали отца, и следовало проявлять благоразумие и некоторую умеренность. Поэтому кроме жемчуга Чэн Линьхуа ограничилась всего-то коробкой румян из пепельной морской розы. А благородные дамы из кланов Се и Чжао намертво сцепились из-за двух лянов вытяжки из Матери Бессмертия, способной убирать любые морщины. Можно было бы с интересом понаблюдать, как почтенные матери семейства переругиваются, едва не вцепившись друг другу в волосы, но в ситуацию уже вмешались почтенные наставницы с Сяньшу, призванные следить за порядком. А саму Чэн Линьхуа осторожно дернула за рукав девица в непритязательной белой одежде служанки, и на поясе у нее сверкнул знакомой ци нефритовый медальон. Выскользнуть посреди всей суматохи оказалось легче легкого. И еще проще - ненароком свернуть не в тот павильон и затеряться в переплетении коридоров и стен. Молодая госпожа Хуаньхуа ведь могла просто заблудиться? Все равно искать ее никто бы не стал. Только порадовались, что исчезла богатая соперница. В конце пути был крохотный коридор, больше похожий на какую-то кладовку, и госпожа матушка в скромном платье младшей наставницы Сяньшу. Чэн Линьхуа вздохнула, мысленно послала к гуям весь положенный этикет и влетела матушке в объятья. Десять лет прошло! Она имела полное право! В глазах предательски защипало. - Девочка моя, - голос у матушки тоже дрожал. - Все в порядке, матушка тут. Тебя кто-то обидел? Не то чтобы Линьхуа собиралась жаловаться на весь свет. Но сначала как-то сам собой всплыл сломанный веер, потом проклятая шлюха в мужском обличье, а потом и батюшка, которому совершенно плевать на все, кроме договоров, и никогда нет времени. Матушка выслушала внимательно, не перебивая, подливала чай и вздохнула печально. - Ты не должна сердиться на отца, А-Линь. Он заботится о благополучии целой школы. - У него на всех хватает времени! Даже на А-Сяо! - сердиться Линьхуа и не думала. Отец и вправду был занят. Матушка сидела рядом, даже слегка гладя по плечу, и слушала. Как она умела слушать! Никому кроме матушки не была так важна Чэн Линьхуа! - Но ведь он всегда помогает там, где А-Линь действительно не может справиться сама, верно? - матушка открыла перед ней коробку со собственноручно выпеченными лунными пряниками, и Линьхуа чуть не заревела снова. Только матушка делала такие, чтобы начинка из красной фасоли была пропитана сиропом османтуса! - А-Линь уже взрослая девочка и могущественная заклинательница. Разве твой отец оскорбит тебя вмешательством там, где ты можешь справиться сама? Линьхуа, подумав, шмыгнула носом и кивнула. - Ешь, девочка моя, это все для тебя. Матушка, к сожалению, может сделать для тебя так немного. У матушки слишком мало власти, чтобы помочь тебе немедленно. Немедленно помочь не мог никто, Линьхуа прекрасно понимала. "Немедленно" означало ссору с главой Юэ, совершенно неуместную сейчас, когда Цанцюншань торговали морскими чудесами. Надо было ждать. Глава Юэ был благосклонен к шлюхе, потому что этот принес школе славу и мальков. Но время пройдет, мальки забудутся. Слава потускнеет - и глава обратит свое внимание на других. И вот тогда и будет самое время. Матушка была права. Не стоило так злиться. - Только матушка в силах найти способ уничтожить эту сволочь в зеленом, - Линьхуа тяжело вздохнула - и, наплевав на этикет, села, обняв колени. Жалобно посмотрела оттуда. - Потому что если не глава Юэ… как мне выходить за жениха хуже себя? Матушка на мгновение поджала губы, и Линьхуа постаралась не выдать улыбки: о, этот довод обязательно должен был сработать! Хуаньхуа всегда делали ставку на смертных, и брак отца с заклинательницей императорских кровей был оглушительно выгоден обеим сторонам - но при этом и императорский двор, отдавший в цзянху внучку правящей династии, и Цветочный дворец, согласившийся на госпожу без золотого ядра, считали, что оказывают друг другу огромное одолжение. Чэн Линьхуа не могла выйти за кого-то ниже себя! Если не выйдет с Юэ Цинъюанем, хоть ты императора демонов из темницы вынимай! Но император, конечно, был на самый крайний случай. Как и все прочие демонические князья. - Убрать главу Цинцзина можно, - матушка поджала губы, стиснула в пальцах платок. Видно, задумалась, и Чэн Линьхуа еле сдержала радость. Матушка выслушала! Матушка готова помочь! - Нужно выиграть время - и у Линьхуа есть такая возможность. Это было сказано с таким значением, что Чэн Линьхуа поняла намек почти сразу. - Время… когда я прорвусь к золотому ядру, у меня будет сколько угодно времени! - И тогда А-Линь сможет встать с избранником вровень, - матушка тонко улыбнулась. - А мастер Шэнь за это время непременно совершит ошибку. - А если не совершит? Матушка нежно погладила ее по волосам, и Чэн Линьхуа прижалась макушкой к ладони, запоминая прикосновение. Никто кроме матушки не умел быть так ласков! - Все ошибаются, дитя. Или ошибались когда-то. В коридоре за стеной послышались глухие, неуверенные шаги. Служанка, сторожившая у двери, впорхнула в комнату и ожесточенно что-то зашептала матушке на ухо - да так, что матушкино лицо с каждым сказанным словом становилось все мрачнее и мрачнее. Чэн Линьхуа чуть напряглась, прислушиваясь. Шли совершенно точно двое, и один, кажется, еле держался на ногах. Внутренние дела школы? - Все делают ошибки, - матушка уже успела справиться с гневом и снова улыбалась с обычной мягкостью. - Не все готовы за них платить. Линьхуа подалась вперед, сжала матушку за руку. - Эта недостойная дочь боится, как бы матушку не обвинили в пренебрежении обязанности ради нашей встречи! - она вскочила, увидев мелькнувшую на лице матушки тень. - Благодарю матушку за участие и надежду на указанном пути и молю вернуться, чтобы не потерпеть ни малейшего урона! Матушкины глаза потеплели. Она поднялась следом и, приподнявшись на цыпочки, легко коснулась губами лба Чэн Линьхуа. По лицу пробежала невесомая волна ци, стирая следы слез. - Поистине Гуаньинь благословила меня заботливой и любящей дочерью, - улыбнулась она, и Чэн Линьхуа быстро опустила голову, стараясь скрыть, каким теплом отозвалось на похвалу сердце. - Что ж, раз моя А-Линь стала сведуща в делах дома и служения, нам и вправду пора. Чэн Линьхуа кивнула. Выходить следом ей было никак нельзя, дочери главы Хуаньхуа во внутренних коридорах Цюндина делать было нечего, особенно если в этих коридорах разыгрывалось зрелище не для посторонних глаз. Но любопытно было - до невероятного, и Линьхуа рискнула выглянуть в щель у неплотно закрытой двери. В коридоре на полу отбивала покаянные поклоны ученица Сяньшу, похоже, из внешнего круга, мимо протащили нищеброда из Дяней, матушка грозила всем скорым прибытием госпожи Дун. Точно, у кого-то будут очень, очень крупные неприятности. Как и положено любому, кто позарился на кусок выше своего ранга. Чэн Линьхуа же следовало дождаться, пока переполох утихнет, и вернуться в пиршественную залу. Змеиная шкура села на него, как влитая. Позади остались без малого три шичэня приема и первого дня аукциона, Шэнь Цинцю скользил по зале под руку с Юэ Цинъюанем, где-то тепло приветствовал, где-то огрызался в ответ, отмечая изменения среди союзников и врагов школы. Шэнь Цинцю язвил, насмехался и демонстрировал свое торжество - и чувствовал себя невероятно уместным. Нефритовой императорской коброй, а не грязной помойной крысой - и это было головокружительное чувство. Досточтимый небесный предок сотворил чудо: Шэнь Цинцю впервые ощущал себя полноправным главой Цинцзина. Мелькнула мысль, что подобное преображение оценил бы даже наставник. Шэнь Юань не ошибся даже насчет Дуань-шимэй: Шэнь Цинцю не без удовольствия обсудил с главой Линьюя и птицу сюаньюй, и несколько прошлых охот, и даже мастерство Жуань-шиди, сумевшего превратить морские редкости не просто в блюда императорского уровня, но и безусловные полезные каждому заклинателю. В сокровищницу Шэнь Цинцю вернулся едва ли не в самый последний момент, чувствуя, как прикосновение выжаренного теплом множества заклинателей воздуха уже почти обдирает кожу, и долго отмокал в бочке, отдыхая, прежде чем отпустить до утра жидкую плоть. Медузу ему предстояло носить еще пару суток. Идти к Юэ Цинъюаню материальным было явно нельзя: Шэнь Цинцю не питал иллюзий насчет их общей сдержанности. Перед выходом он заглянул в библиотеку, не найдя там Шэнь Юаня, вознесся выше, в спальню, и в последний момент удержал себя от того, чтобы позвать небесного предка в полный голос. Шэнь Юань спал. В комнате пахло едой - скорее всего от пароварки, углем и свежими красками, на письменном столе был раскатан большой лист бумаги, а сам Шэнь Юань свернулся вокруг яйца феникса, словно пытался согреться. Шэнь Цинцю молча смотрел на это некоторое время, а потом так же тихо покинул комнату, стараясь не думать о том, что больше всего ему хотелось подоткнуть божку одеяло и добавить угля в и без того добросовестно рдеющую жаровню. Сейчас следовало вернуться в покои главы Юэ. Все бесполезные дармоеды, которых он зачем-то звал секретарями, должны бы уже разойтись. Заняться чем-нибудь полезным. Доставить своему господину достойную информацию, например, вместо дешевых и устаревших сплетен. Впереди было еще два дня аукциона, и главе Цинцзин было что обсудить с главой школы. Хотя бы совершенно неприличные взгляды девы Чэн. Или глава Хуаньхуа всерьез надеялся, что Цанцюн согласится рассмотреть его пустышку супругой главы? А был еще третий, последний день аукциона, который предстояло спланировать особенно тщательно, чтобы окончательно убедить всех в несравненной мощи Цанцюншань. Задача была не из простых, но Шэнь Цинцю всемерно собирался ей заняться. Какое-то время, да. Недолго. А может и не заниматься вовсе, потому что сторожка на дверях кабинета главы школы едва ощутимо дрогнула, когда Шэнь Цзю вошел, Юэ Ци поднял голову от очередного письма, и на лице у него было восхитительное растерянное выражение, совершенно главе могущественного ордена не подобающее. - А меня тут сватают, - протянул он с искренним недоумением. - Глава ордена Сюаньцзи Дянь. Говорит, что школа Цанцюн нанесла такое небывалое оскорбление его сыну, что главе вместе с сыном только и остается, что удавиться на наших воротах. - Оскорбление? - Шэнь Цзю едва не расхохотался и забыл о поддержании нужной телесности, так что едва не провалился в пол. - Школе Сюаньцзи Дянь? Два десятка учеников, где-то в Чжили? - Именно, - Юэ Ци удерживал отменно скорбный дипломатический тон. - Но у нас еще есть шанс все исправить. Я могу взять в жены старшую дочь почтенного главы, деву несравненной красоты и необычайных достоинств. Шэнь Цзю не был пьян или одурманен, а если и был бы, то все это осталось бы в бочке вместе с телом. И все равно на лицо словно сам собой выполз хищный оскал, а Шэнь Цзю скользнул к Юэ Ци так быстро, что не случилось даже и одного вздоха. - Какая жалость, что чжанмэнь-шисюн никак не может удовлетворить это требование, - почти пропел Шэнь Цзю, перегибаясь через стол - и с удовольствием нависая. - Дева останется непросватанной. - Поч… почему же? - Юэ Ци сглотнул и все-таки справился с собой - и даже не отодвинулся, когда Шэнь Цзю придвинулся ближе, зависнув прямо посреди стола. - Потому что Юэ Цинъюань занят, - Шэнь Цзю склонился к самому уху и теперь шептал в него, обдавая чувствительную кожу призрачным дыханием. А потом сосредоточился и сумел сделать ладонь почти материальной - чтобы цепко сжать пальцы прямо поверх паха Юэ Ци. - Потому что Ци-гэ - мой. - Твой, - глаза у почтенного главы Юэ окончательно сделались шалые, но голос он все еще держал, и Шэнь Цзю никак не мог решить, восхититься такой выдержкой или возмутиться ей же. - Но подачку кинуть придется. - А во что этот щенок вляпался? - Выдержкой, наверно, стоило восхититься. И посмотреть, как надолго ее хватит. Поэтому Шэнь Цзю старательно посерьезнел, но руку так и не убрал. Плоть под ладонью стремительно наливалась жаром и каменела. - Напоили афродизиаком. Госпожа Дун… - Ци-гэ наконец-то застонал. - Госпожа Дун прислала записку и забрала мальчишку. - Дун Мэнхэ? - полученным результатом Шэнь Цзю был крайне доволен. Рука с легкостью проскальзывала сквозь ткань, но оставалась достаточно телесной, чтобы ласкать нефритовый столп. - Бешеный Лотос? - Сяо Цзю! - Глава Юэ, суровый и непреклонный глава Юэ, страдальчески свел брови и посмотрел несчастно. Вот умел бы так в детстве, глядишь, и подавали бы куда больше и чаще. - Нам обязательно… прямо сейчас? - Моего любовника сватают за нищую девицу из-за ошибок Сяньшу, - Шэнь Цзю перекатил в ладони яшмовые бубенцы. - Это же кто-то из их воспитанниц развлекался, на других пиках таких идиоток нет. Юэ Ци, тяжело дыша, откинулся на спинку - и смотрелся на фоне громадного панно с драконами инь и ян и их жемчужиной куда большим сокровищем. Хорошо, что рабочее место в кабинете даже письменным столом назвать было нельзя. Зал для посетителей, три ступени возвышения, стол черного лака, широченная скамья вдоль стены и панно с подобающим великому ордену рисунком. Шэнь Цзю окинул обширное поле для действия хозяйским взглядом - и с нажимом надавил большим пальцем по внутренней стороне яшмового мешочка: там, куда выходила та самая, особенно чувствительная мышца. - Шимэй… разберется, - Ци-гэ почти всхлипнул и шире развел колени. Шэнь Цзю усмехнулся - и в один толчок повернул его и опрокинул на скамью. - Вот именно. А глава Юэ удалится на отдых, - пропел он, проскальзывая еще ниже - и трогая медные врата кончиками пальцев. - У него был тяжелый, ответственный день. Глава Юэ прикрыл глаза и блаженно вздохнул. И продолжал вздыхать, пока Шэнь Цзю старательно растягивал его, самыми кончиками пальцев задевая потаенную жемчужину. Сейчас, с приоткрытым ртом и затуманенным взглядом, могущественный и блистательный Юэ Цинъюань, Меч Сюаньсу, совершенно не напоминал дракона. Скорее уж глупого, высунувшегося на берег карпа. Им сейчас нельзя было много. Призрачная ци оставляла слишком заметный след. Но Ци-гэ должен был, обязан был помнить, кому он принадлежит! Впрочем, как выяснилось, с памятью у Ци-гэ все было в порядке. А может - настолько понравилась эта ласка. Они еще не пробовали меняться - даже во сне, даже там, где призрачная ци не оставила бы на Юэ Цинъюане заметного следа. Шэнь Цзю не хотелось его ударить, когда Ци-гэ был сверху, но он не имел ни малейшего понятия, не потянется ли его рука к плети, если сверху будет он сам. Подобные открытия о себе могли подождать. Тем более, что и так было хорошо: Юэ Цинъюань давно перестал просто лежать и теперь упоенно насаживался на подставленные пальцы, даже не пытаясь тянуть руки к нефритовому песту. Когда-то давно Шэнь Цзю с изумлением узнал, что даже у призрака может стоять. Сегодня - выяснил, что для собственного сияющего пика ему не нужно даже проникновения. Достаточно того, что Ци-гэ, кончая, сжался на его пальцах и выплеснул в пространство вокруг такое количество ци, что Шэнь Цзю сначала смяло и закружило, а потом накатило чувство безусловной сытости - и опасное чувство не менее глубокого удовлетворения. Ци-гэ лежал на широкой скамье, растрепанный, в полураспахнутых одеждах и бездумно смотрел в потолок. И Шэнь Цзю готов был растянуться рядом с ним, отпустить ци, позволяя потокам перемешаться, слиться друг с другом. Пока было нельзя: монахи из Чжаохуа приперлись целой делегацией из старших мастеров - эти могли почувствовать призрачную ци. Могли, конечно, и не заметить, но Шэнь Цзю не собирался допускать ни малейшего риска. Это был его триумф и его школа. - Когда-нибудь ты все-таки возьмешь меня, - прошептал Ци-гэ, продолжая так же смотреть в потолок, и Шэнь Цзю чуть не зашипел от алчности. Нестерпимого, как старый голод, желания сделать это. - И я буду знать, что я твой - такой же твой, как меч ложится в руку… что ты действительно меня хочешь. - Когда у меня будет тело, - Шэнь Цзю сглотнул, заставляя себя стряхнуть головокружение. - Возьму. Но, возможно… кое-что он мог и сейчас. - Ци-гэ, - Шэнь Цзю навис над ним, словно алчущий крови гуй, стараясь не думать, сколько в этом правды, - раз уж ты заговорил об этом сам… Вот теперь Юэ Ци нашел его взглядом. И сфокусировался - так, словно в мире не существовало больше никого. - …и раз посольские печати на твоей гуани защищают конфиденциальность и следы в ауре вокруг верхнего даньтяня… Воздух, мир, пространство вокруг словно вспыхнуло белым пламенем. - Продолжай, сяо Цзю, - негромко поторопил Юэ Цинъюань - и от него такого что-то перемыкало в груди. - Одержимость, - бухнул Шэнь Цзю. - Это единственный способ, которым я могу взять тебя - сейчас. Если Ци-гэ готов открыть немертвому свой разум… Вместо ответа белое пламя бросилось вниз - и буквально слизнуло с Юэ Цинъюаня и гуань со шпильками, и верхнюю половину одежды. Защитная вышивка пару мгновений провисела в воздухе, истаяв на прах и дым, и только потом распущенные волосы потекли со скамьи вниз. Ци-гэ точно был распоследнейшим идиотом. Потому что даже самые сопливые ученики самой захолустной и нищей школы знали - нельзя соглашаться на предложение нечисти. Не верь демону на слово, не соглашайся с нечистью, не надейся на молитву богам. Это знал каждый заклинатель, но, судя по всему, прямо сейчас Юэ Цинъюаню было глубоко плевать на написанную кровью поколений заклинателей технику безопасности. Ци-гэ… Юэ Цинъюань лежал под ним рассветным садом при персиковом источнике, и его ци текла по духовным венам, мощная, словно Великая Желтая река. Духовные вены его были широкими и ровными, словно восемью восемь притоков не родились в этом теле и были развиты человеческой волей, а были проложены каким-то божеством, будто каналы небесных полей. Шэнь Цзю сейчас больше чем наполовину был полон той же ци - и, позволив себе ослабить контроль над четкостью границ, влился в эти вены следом за дыханием и биением сердца. Ласковое белое пламя приняло его, словно на второй день после смерти, в день ясности белого огня Восточной стороны**, его обняли бы Будда Аксобья и Богоматерь Мудрости Локана, и Шэнь Цзю канул в него, едва не потеряв себя вовсе от чудовищного облегчения - себя и свою цель. Ци-гэ укутал его собой, словно сумев раскрыть грудь и отворить для сяо Цзю место внутри, между ребер, у самого сердца. Юэ Цинъюань ближе всех них подошел к вознесению: плоть его кое-где полностью переродилась в чистую ци, но духовные вены звенели металлом, чистой узорчатой сталью с дальнего юга, откуда в свое время пришли и первые несшие слово Будды. Все восемь чудесных меридианов вокруг сердечного даньтяня были словно покрыты этой сталью изнутри, и Шэнь Цзю знал, что даже ему самому прямо перед смертью от отклонения ци было ближе до Небесной лестницы, чем Ци-гэ сейчас. Шэнь Цзю тек по его духовным венам вместе с ци, пока не коснулся верхнего даньтяня - и Ци-гэ окатил его волной чистейшей радости, прежде чем течением ци Шэнь Цзю внесло внутрь его разума - даже не под, а сквозь щиты. Шэнь Цзю опасался, что Юэ Цинъюань снова захочет что-то скрыть, но тот распахнул и щиты перед верхним даньтянем, и врата памяти. …не то чтобы Шэнь Цзю собирался что-то скрывать сам - и теперь, вспоминая, как выживал у Цю и под началом У Янцзы, словно проходил этот путь снова. Вот только теперь рядом чувствовалось присутствие Юэ Цинъюаня, и пока Шэнь Цзю злобился, негодовал и бесился, тот умудрялся одновременно словно согревать призрака всем собой - и ярился на то, что он видел. Шэнь Цзю ничего от него не скрывал: в странном припадке самоуничижения он хотел, чтобы Ци-гэ в точности знал, насколько жалок, злобен и мелочен тот, кого он все-таки выбрал в спутники в совершенствовании - но Ци-гэ чем дальше, тем сильнее наливался холодной решимостью, глядя на его жизнь у Цю. На воспаленную душу это ощущалось как мятная мазь на обожженной коже. На смерть У Янцзы он вдруг отозвался мрачным сожалением и сформулировал мысль, едва почуяв недоумение Шэнь Цзю. “Жаль, что эта падаль умерла быстро”. Но смертью У Янцзы Шэнь Цзю ограничиваться не стал. В его жизни наступил Цанцюн, и здесь он тоже ничего скрывать не собирался. Беззубые слабаки на Цинцзине не выживали. Цинцзин ценил силу не меньше, пожалуй, чем Байчжань. Силу - и умение ей пользоваться, а не просто вопить и махать мечом. Цю Цзяньло, У Янцзы, все прочие - они были чужими. В Цанцюн Шэнь Цзю впервые убивал своих. Шиди, шисюнов, даже наставников, если они вдруг становились на его пути. Ци-гэ должен был испугаться. Отшатнуться. Хотя бы сейчас понять, какую тварь пригрел на груди. Но вместо этого отозвался почти смехом, легкой волной ци, как будто трагическая смерть мастера Чжао была всего лишь шуткой. - Он мешал сяо Цзю, - немедленно отозвался этот благодушный идиот. - И сяо Цзю ведь убрал старейшину Мо. И это было уже после того, как сменилось поколение. И старейшина Мо был с Цюндина. Но тварь копала под Ци-гэ и делала это с воистину цинцзинской неторопливой методичностью, понемногу, но неуклонно опутывая своими сетями все пики. Такое нельзя было спускать. Ци-гэ был главой этой школы. Ци-гэ, а не какой-то там гладенький и чистенький идиот с подобающей родословной, тот самый правильный наследничек старейшины Мо, а не одноразовый боец против Тяньлан-цзюня. Вот только Шэнь Цзю убирал за собой со всем тщанием. Ци-гэ не должен был об этом знать! Он не мог об этом знать! Чужая ци внутри пузырилась, пьянила и путала мысли. - Этот Ци-гэ знает, кто всегда бережет его спину, - даже мысленно придурок улыбался так, что хотелось немедленно отвесить ему затрещину. Шэнь Цзю аж зашипел на него. - И Ци-гэ готов открыться сам? - огрызнулся он, готовый, что Ци-гэ попробует как-нибудь заюлить или отказаться. А потом пошатнулся, едва не погребенный под волной воспоминаний, которые нахлынули от Юэ Цинъюаня. То, как Юэ Ци выбирался от Цю и из города, как спешил ко дню приема на Цанцюн. Как - вопреки здравому смыслу - был выбран сразу на Цюндин, лично главой пика, как недоумевал о причине подобной невероятной удачи - и как столкнулся с тем, как мало свободы у учеников, еще не получивших меч. Как ему проложили дорогу сверху: глава пика своей волей пресек любые попытки травли, одарил личным ученичеством, как звенели от бурлящей ци широкие, идеальные духовные вены. Как на каждом шагу его направляли к величию и тем больше ограничивали свободу, подталкивая к тому, чтобы дерзнуть - и попробовать взять самый могущественный меч, чтобы никто больше не посмел сказать ему, что Юэ Цинъюань не готов покинуть Цюндин. Как Ци-гэ вошел в Покои мечей на Ванцзяне - и наступила темнота. Не то чтобы Ци-гэ не мог вспомнить. Больше того, Шэнь Цзю знал, что он помнил - хоть что-то, какие-то крохи, которые отразились тогда в кошмаре во время отклонения ци. Но тогда он не владел собой и был полностью уверен, что умирает, больше того - сам загонял себя глубже и глубже; Шэнь Юаню с огромным трудом удалось вывести его из этой фуги. Сейчас Юэ Ци был в сознании - и Шэнь Цзю чувствовал его эмоции, его желание открыть все, что было только возможно. Выходит, эта темнота была создана не его волей. Определенно, клятва конфиденциальности - в отношении того, что на самом деле случилось в пещерах Линси. Шэнь Цзю чувствовал, что отгадка здесь - и собирался посетить после аукциона не только Ванцзянь, но и Цяньцао. А пока отпустил - и продолжил смотреть. Пепелище поместья Цю и первое отклонение ци, ударившее Юэ Цинъюаня прямо там. В нем равно сгорели неупокоенные души и непогребенные тела, и даже призвать для расспроса оказалось некого. К конференции Бессмертных взгляд Юэ Цинъюаня словно подернулся серым пеплом, и только встреча с самим Шэнь Цзю - он невольно отвел взгляд от того, каким именно казался Ци-гэ - сдула этот пепел с души и сорвала корку с едва закрывшейся раны. Юэ Цинъюань истекал кровью души, и она подкармливала сердечного демона, а сам он едва дышал и с трудом удерживал перед соучениками минимально приличный фасад. Словно перед ним упало невероятное чудо, но не давалось в руки, а Ци-гэ винил себя - и одновременно был не в силах перестать тянуться. Где-то на этом взаимном познании они и застряли: вместе вспоминая то одну, то другую встречу, непринятые сладости, разбитые подарки и те, что были ручной работы вопреки тому, что было сказано о покупке. Шэнь Цзю пытался пугать Юэ Ци одержимостью, но, словно открыв дверь где-то внутри своего сердца, едва сумел остановиться сам - настолько хотелось узнать о Ци-гэ все и быть услышанным самому. Они едва нашли силы, чтобы разделиться - и то благодаря лишь колоколу, отмерившему рассвет. Шэнь Цзю чувствовал себя то ли пьяным, то ли одурманенным, и больше всего не хотелось думать о том, как он проведет весь предстоящий день телесным, на расстоянии руки от Юэ Ци и без возможности прижаться или хотя бы поцеловать. Ледяной горный ветер в пропасти между Цюндином и другими пиками чуть остудил ему голову, так что в сокровищницу Шэнь Цзю ворвался, уже взяв себя в руки. Шэнь Юань уже - или еще? - не спал, устроившись за письменным столом в библиотеке. По нему был раскатан уже знакомый большой лист бумаги, а на нем - набросан первый контур внутренней рамы картины, почему-то большими прямоугольниками. Шэнь Цзю кивнул ему и унесся в бочку: сейчас ему нужна была телесность как способ смирить бушующие внутри страсти, так что не было ничего странного в том, что когда он вышел, уже приведя себя в порядок, Ци-гэ и Шэнь Юань уже были заняты разговором. - ...обратился за документами в ямынь, хотя, конечно, лучше всего было бы избежать предъявления обвинения от девы Цю, - договаривал небесный родич, и Шэнь Цзю замер у дверей, не веря тому, что слышит. - Господин Шэнь может не беспокоиться: на Цюндин умеют обращаться с бумагами и обвинениями, - с отчетливым сумрачным предвкушением посулил Юэ Цинъюань, и Шэнь Цзю невольно сглотнул: так… внушительно это прозвучало. - Хотя сейчас, по зрелом размышлении, обвинение в пособничестве У Янцзы видится мне наиболее весомым, - Шэнь Юань вздохнул. - В конце концов, как минимум его точно можно доказать… но этот Шэнь и так сказал куда больше, чем ему было позволено. Шэнь Цзю стиснул зубы. Божок вдруг вмешался снова - и явно передал смертным кусок тех знаний, что были для них закрыты. Чем Шэнь Юань заплатил за подобное? Правда ли отдыхал - спал? - все это время, а не отлучался из тела на отчет о том, что творит? И ведь взамен он всего лишь попросил учиться у Шэнь Цзю - тому, что и так умеет это тело! И тому, что сам Шэнь Цзю числил несмываемым пятном! Это Ци-гэ мог без колебаний согласиться на одержимость. Передать знания Шэнь Юаню будет многократно сложнее, но Шэнь Цзю собирался попробовать. Он вобьет в беспечного балбеса все, чему успел научиться сам - даже если в его голову это придется заталкивать ногой, пусть и посредством техник разделенного разума! Дянь Хунфэй никогда не считал себя человеком везучим, но и неудачником себя не мог назвать - скорее, у него всегда было что-то наполовину, и для успеха не хватало лишь самой малости. Он родился одаренным и в небольшой, но почтенной школе заклинателей, обрадовал родителей наличием дара. Правда, это было едва ли не единственное, чем Дянь Хунфэй их сумел порадовать: стоило начать совершенствоваться, и выяснилось, что несмотря на любовь к чтению и каллиграфии, Дянь Хунфэй - физический совершенствующийся, и львиная доля родовых техник будет ему попросту недоступна. Дянь Хунфэй оказался достаточно умен для экзамена, но наука счисления и механика давались ему плохо, и родители отступились от надежды, что когда-нибудь он достойно продолжит семейное дело. Впрочем, старая слава школы знатоков разнообразных механизмов давно пришла к своему закату, уступив дорогу молодым, дерзким и богатым вроде пика Чуаньцзао ордена Цанцюн. Механизмов покупали меньше, станки ветшали, а необходимость справить подобающее приданое для любимой дочери изрядно истощило казну школы, и без того невеликую. Да, Дянь Хунфэй оказался там, где многие только мечтали - на ставшем на многие годы легендой аукционе Морских Тайн Цанцюн, вот только мало того, что в качестве сопровождения сестре, но и изрядно накрученный отцом: ежели сестра вдруг не справится, мол, внимание главы Юэ может и должен привлечь он - и махом решить все проблемы родного клана. Родители были готовы отдать главе обоих, пусть только возьмет - а ведь Дянь Хунфэй никогда не заглядывался даже на заклинателей-мужчин, выточивших свое тело до почти пугающего совершенства! Слухи о склонности главы Цанцюна к обеим сторонам кровати ходили давно, а на приеме, едва только появился Шэнь Цинцю, стало ясно, что то были вовсе не слухи. Дянь Хунфэй невольно перевел дыхание, сообразив, что с прибытием главы Цинцзина все их попытки тщетны, и, вернув сестру родителям, позволил себе немного расслабиться. Съесть пару вкусностей, выпить бокал вина и полюбоваться собравшимся на приеме цветником великолепных дам, может, даже продекламировать им несколько подобающих строк. Чтобы через шичэнь внезапно обнаружить себя на полу у чьих-то ног. Тело затопил лихорадочный жар, в паху было одновременно мокро и тесно - словно Дянь Хунфэй успел кончить, но этого ему показалось мало. Рассудок плыл, мир вокруг покачивался, а потом взорвался негодующими криками - и Дянь Хунфэй позволил себе потерять сознание снова. Это было явно лучше, чем рискнуть ввязаться в непонятную свару, в которой он понимал в лучшем случае одно слово из пяти. Очнулся он в тишине и все еще на полу. Ныли связанные за спиной руки, и безвестный кто-то хорошо постарался, распахивая на нем одежды. Хунфэй надеялся только, что ничего не порвалось, потому что платья ради аукциона пришлось извлекать из семейной сокровищницы, и лишних трат отец точно ему не простил бы. Как будто мало было скандала в такой день и в таком месте. Как будто им до этого мало было бед. В паху все еще было жарко и тяжело, и это отчетливо мешало думать. И как следует осмотреться тоже. Ночные жемчужины в комнате едва светились, пахло дорогими благовониями, на полу лежал толстый ковер. Совершенно точно не гостевой павильон, где сестра прихорашивалась перед выходом в большой свет. Но скорее всего он все еще был на Цанцюн. Вряд ли нашелся кто-то достаточно смелый, чтобы украсть гостя с празднования в великой секте. Но кто бы мог подумать, что почтенный орден станет поить гостей вином с афродизиаком? Стоило попытаться развязать веревки и выбираться самому? Или рискнуть и позвать на помощь? Хунфэй осторожно шевельнулся - и едва успел прикусить губы, когда от этого движения ослепляющий жар окатил тело. - Я всего лишь отошла освежиться, а ты, несносный мальчишка, уже вздумал ерзать? - казалось, в густом сумраке возник только голос. Хунфэй заморгал, пытаясь заставить глаза привыкнуть к свету, и охнул, когда его одним рывком перевернули на живот. По крайней мере, голос был женский. - Г-госпожа, боюсь, я не… - Хунфэй осекся и дернулся, когда что-то весьма чувствительно огрело его по заднице. - Неблагодарный сопляк, - теперь женщина говорила за его спиной - и очень близко. - Вот и спасай таких. Голос был смутно знакомый. Кто-то из заклинательниц, с которыми он беседовал в зале? Зачем бы? Или слуги утащили его с глаз долой и случайно, в суматохе большого приема, уложили не в те покои? И теперь почтенная госпожа гневается? Это хоть как-то придавало ситуации смысл, и Хунфэй очень постарался принять мало-мальски приличную позу. Возможно, если благородная госпожа выплеснет свой гнев сейчас и на него, то не станет создавать лишних проблем отцу или сестре? В конце концов, уж он-то, благодаря совершенствованию тела, наказание точно переживет без особых сложностей. - Этот недостойный признает свою вину. Этот… - Новый удар по ягодицам сбил дыхание, но Хунфэй все же договорил, - готов принять любое наказание. Повисшее молчание нарушалось только его тяжелым дыханием, Хунфэй ждал криков, возможно, еще одного шлепка - но не того, что незнакомая сильная рука вдруг скользнет в невесть когда распущенные волосы (он потерял серебряную гуань?! Отец точно убьет его!) и заставит запрокинуть голову хозяйским жестом. - Смелые слова, птенчик, - словно смакуя, перекатила по языку обещание, почти угрозу женщина - и Хунфэй оказался совершенно не готов к тому всплеску желания, который скрутил его от одного этого тона. - Ты сказал их сам. Хунфэй тяжело сглотнул напряженным горлом и поерзал по полу пахом - стояло так, что аж искры перед глазами плавали. И, прежде чем он успел среагировать, его задницу вздернули вверх, лишив контакта. Хунфэй удивленно охнул, раскаленная щека проехалась по прохладному каменному полу - а потом плеть обвилась вокруг бедер в первый раз. Это оказалось больно до крика, но возбуждения в паху не уменьшило ничуть. Госпожа била сильно, госпожа совершенно точно знала, что делает, и Хунфэй даже не понимал, кричит он от боли или стонет от желания. Потом очередной удар заставил тонкую ткань нательных штанов треснуть, плеть жаляще прошла по голой коже… Хунфэй выплеснулся с жалобным всхлипом. Терять было уже нечего. Его все равно прикончат: если не отец за гуань и скандал, то старшая госпожа за порванную одежду. - Какой приятный сюрприз, - сейчас в голосе было слышно сытое мурлыкание. Плеть остановилась, и женщина прошлась по пылающим бедрам, с силой прихватывая кожу острыми ногтями. - Выходит, я не ошиблась: птенчик любит погорячее. Хунфэй всхлипнул, когда острые ногти оставили саднящие следы от края ягодиц и почти до середины бедер, словно неизвестная госпожа собралась снять кусок кожи, будто еще одни штаны. - Но ты так хорошо стонал и кричал и так приятно меня удивил… - от этого скупого одобрения что-то сладко сжалось внутри. - Что ж, птенчик, у меня есть для тебя лакомство. Хунфэй растерянно моргнул - а потом губ коснулось что-то кисло-сладкое и влажно-упругое, словно кусочек очищенного персика. Он торопливо проглотил один кусок, второй - а потом, шалея от собственной дерзости, даже облизнул подставленные пальцы. - Расхрабрился, - насмешливо бросили сверху, а потом костяшки этих мокрых пальцев вдруг быстро и точно надавили прямо между ягодиц. - Может быть, и эти врата уже брали штурмом, а, птенчик? Брали штурмом? Хунфэй растерялся на мгновение, прежде чем возмущенно потрясти головой. Голос все еще не слушался. Брали штурмом?! Он был третьим молодым господином из благородной семьи! И сейчас лежал на полу кверху задницей в луже собственного семени, пока неизвестная госпожа касалась его задних врат. Может быть, потеря гуаня и не была такой уж бедой. По крайней мере, растрепанные волосы прекрасно прятали полыхающие уши и щеки. Потому что афродизиак, удивительно сильный, воистину достойный славной школы Цанцюн, все никак не отпускал. Пах все еще тянуло возбуждением, а внутри словно поселился зуд, и отчаянно хотелось продлить прикосновение. - Нет, госпожа... - прошептал Хунфэй - и охнул, когда костяшки на мгновение вдавились глубже. - Госпожа Дун. Это было знакомое имя, Хунфэй непременно вспомнил бы - но тут госпожа Дун сильно провела ногтями над яшмовым мешочком. Хунфэй захлебнулся стоном - а потом открыто заорал, когда по яшмовым бубенцам прилетело открытой ладонью. - Надо же, у птенчика есть голос, - съязвила госпожа Дун, а потом снова надавила костяшками, раз, другой, и Хунфэй, дурея, затряс головой, чувствуя, как начинает насаживаться на них сам. - Посмотрим, как ты споешь мне... Он почти не слушал - чувствовал, как врата отворяются с каждым толчком все шире, словно как следует смазанные, как что-то течет по паху, скользкое и вязкое, как... - О. Ты все-таки заметил, птенчик, - костяшка скользнула в него почти целиком, и Хунфэй судорожно хватанул воздух. - Как ощущения? Было мокро, скользко, странно. Горели выпоротые ягодицы. Тянуло в паху. Чужие пальцы казались холодными, почти ледяными. Он честно попытался сосредоточиться и ответить, но слова его, кажется, госпожу вовсе не интересовали. Чужой палец толкнулся глубже, и движение отозвалось вспышкой возбуждения, острого и почти болезненного, а почти сказанные слова превратились в жалобный стон. - Четче! - в чужом голосе была насмешка. - Как тебе мой подарок, птенчик? - Этот благодарен, - Хунфэй очень старался удержать голос. - Милость госпожи… Милость госпожи обожгла задницу хлестким ударом ладони, и он все-таки сорвался на очередной стон. - Милость? - судя по тону, госпожа Дун усмехнулась. - Что ж, я буду милосердна… на первый раз. В конце концов, у меня не было времени снять для тебя накладные ногти. Его снисходительно похлопали по ягодице, а потом крепко взялись за половинки, раздвигая - попав точно по свежим следам, и Хунфэй замычал сквозь закушенную губу. Стоило только представить, что она там видит… А потом… потом обод медных врат погладила сначала подушечка пальца, слегка оттянула, открывая - и с ловкостью, выдавшей немалый опыт, внутрь по истекающей влаге с натугой протиснулось что-то куда больше даже пары пальцев. Хунфэй изумленно охнул, когда оно прорвалось сквозь внешнее кольцо мышц, но не остановилось - а продолжило погружаться, неумолимо отвоевывая для себя место. Оно двигалось глубже и глубже, и это было не столько больно, сколько ошеломительно. Ничего в жизни Хунфэя до этого момента не подготовило его подобному. Колени дрожали и разъезжались, а потом оно ткнулось во что-то внутри, во что-то такое, что вырвало из него полный наслаждения крик - и только теперь госпожа Дун перестала давить. Хунфэй тяжело дышал и пытался не шевелиться, боясь, что эта вещь внутри снова попадет в то самое место, от которого аж искры сыпались из глаз, и потому пропустил, как госпожа Дун вдруг оказалась у его головы. Скрежетнуло что-то вроде стула, госпожа Дун цепко взяла за его волосы - и потянула вверх, заставляя сесть на пятки, а вещь - снова толкнуться точно туда, куда и в первый раз. Хунфэй уже знал, как это - но все равно немо хватанул воздух, словно рыба. - У тебя есть возможность привыкнуть к моему любимому размеру, птенчик, - почти ласково сообщила госпожа Дун, когда Хунфэй попытался разлепить мокрые веки. - А еще - сделать меня действительно снисходительной. Он попытался согласно закивать, но госпожа Дун уже потянула его прямо к себе - во влажную, мускусно пахнущую тьму под задранным подолом между разведенных ног. О таком Хунфэй хотя бы слышал. Двоюродный братец Жун как-то раз привез из соседнего города книгу с картинками и не отказывал желающим почитать. Следовало приникнуть губами к яшмовому источнику и старательно работать языком, лаская потаенную башенку. И что-то там еще. Хунфэй не помнил толком, потому что одного вида распростертой среди подушек красавицы с задранными юбками было достаточно, чтобы распалить воображение до крайности. Сейчас же красавица была прямо перед ним, и Хунфэй решительно прижался губами к влажным, нежным складочкам, широко лизнул языком, надеясь попасть куда-нибудь туда. Куда было нужно. И не двигаться, потому что-то твердое внутри шевелилось при каждом вздохе, и боль в растянутой заднице мешалась с жарким удовольствием. Темнота под женскими юбками была поистине спасительной. Можно было не задумываться о происходящем. Госпожа там, наверху, вздыхала и подавалась навстречу его неловким движениям, а потом и вовсе принялась направлять. Хунфэй солгал бы, если бы попробовал сказать, что это не плеснуло дополнительного возбуждения в его кровь. Он сосал и лизал, послушно смыкая губы то на набухшем гребне, выступившем из складок, то погружал язык в самое лоно - так глубоко и сильно, на сколько хватало сил. Хунфэй то задыхался, вдавленный жесткой рукой на затылке внутрь почти до невозможности дышать, то торопливо сглатывал одуряюще жаркий влажный воздух, облизывал, пил щедро роняемый сок, еще и еще, пока мир за пределами этого лона не провалился куда-то в сторону. Хунфэй толком не понял, когда начал стонать сам, когда хватка на волосах уже не принуждала и даже не направляла, а лишь держала, показывая, что его старания не напрасны - что они высоко оценены. - Держись, птенчик, умница, серебряный язычок, продолжай, еще немного, о да… - жаркий шепот попадал, казалось, прямо в мозг, минуя уши, и Хунфэй почти всхлипывал, словно это он взбирался на сияющую вершину, но срывался раз за разом в локте от цели, и когда госпожа Дун вдруг выгнулась на очередном движении его языка, сжав колени так, что Хунфэй аж оглох, едва не раздавив ему череп, а потом оросила и без того мокрое лицо несколькими брызгами, он едва не вознесся от торжества следом. Женский пик оказался дольше, чем мужской, и только лишь хватка коленей ослабла, Хунфэй, любопытствуя, наклонился к раскрытому лону снова. Губы уже знакомо обхватили набухший бугорок, всасывая то нежно, то жестко, и госпожа Дун, не успев расслабиться, задрожала снова, сверху донеслись бессвязные крики, а Хунфэй продолжал сосать и лизать дальше, уже не щадя, как не щадили его, и остановился лишь тогда, когда судороги прекратились. Влажное сильное бедро под щекой показалось мягче лебяжьей перины. В кои-то веки Хунфэй был уверен, что отлично справился. Если он справился, то госпожа отпустит его. Не станет усложнять жизнь отцу. Госпожа шевельнулась, выпрямляясь. Скрипнул стул. Мысль о том, что все, наконец, закончилось, должна была быть отрадной. Но, выбираясь из плена тяжелых подолов парадного одеяния, Хунфэй парадоксально сожалел, что все закончилось. Сейчас надо было встать. Привести себя в порядок. Еще раз поблагодарить госпожу за науку и милосердие. Постараться как можно незаметнее добраться до выделенного семье павильончика. Отец, конечно, будет ругаться… Госпожа развязала ему руки, и Хунфэй с облегчением потер запястья, пуская тонкую струйку ци по духовным венам. Внутри… То, что было внутри, внезапно шевельнулось, будто увеличиваясь в размерах, отозвалось в паху болезненно и сладко. Напоследок. Хунфэй закусил губу, чтобы не застонать, и потянулся к заднице, попытался ухватить короткий и слишком гладкий кончик, но он выворачивался из пальцев, скользил, будто по своей воле толкаясь глубже, будто Хунфэй не вытащить его пытался, а насадиться сильнее. - Птенчику не хватило? - голос у госпожи был хриплый, но в нем слышалось веселое удивление, и Хунфэй впервые за вечер осмелился поднять взгляд. И судорожно сглотнул от увиденного. Госпожа Дун - Дун Мэнхэ, он вспомнил одну из старейшин Сяньшу, благосклонно смеявшуюся на приеме над его стихами - полулежала, откинувшись, в огромном кресле, даже не подумав сомкнуть колени или хотя бы опустить задранные подолы платьев. Похоже… похоже, она пришла к нему как была, в том же парадном одеянии, только - Хунфэй покраснел - без нижнего белья вовсе. - Благие боги, ты не разучился краснеть! - умилилась она, и Хунфэй попытался одновременно сверкнуть глазами и справиться с румянцем. Поздно - веселый, почти легкий тон уже сменился. Госпожа Дун чуть наклонилась вперед. - Птенчик покажет мне, в каком месте его продолжает терзать голод? - промурлыкала она, и Хунфэй невольно сглотнул. От этого тона его снова бросило в жар - и даже медные врата словно дернулись от предвкушения. - Разденься. Хунфэй на мгновение зажмурился - и, уже взявшись за оставшиеся целыми завязки, постарался убедить себя, что хочет только спасти остатки одежды. А не отчаянно надеется на продолжение. Штаны и остатки белья, конечно, оставалось просто стянуть с колен - на большее эти лохмотья не были годны. Верх слезал медленней, словно змеиная шкурка, и Хунфэй не успел даже напрячься, оставшись в одних носках, когда госпожа Дун мягко, но сильно толкнула его в грудь ступней, опрокидывая, и он рухнул на спину, неловко раскидав ноги. Эта вещь внутри от толчка снова ткнулась в то самое место, Хунфэй невольно задохнулся, позабыв о приличиях, потянулся к паху и отдернул руку. - Верни назад, - негромко велела госпожа Дун. - Ноги шире. Еще… да. А теперь - можешь попробовать еще раз. Хунфэй отчаянно старался не думать о том, как он выглядит сейчас. На спине, с широко разведенными ногами, мокрый от смазки и семени. Но госпожа желала смотреть. …а отец желал, чтобы он нашел способ повыгоднее лечь под кого-нибудь. Интересно, сочтут ли они с бабушкой старейшину с Сяньшу достаточно выгодным вариантом? Что бы ни засунула в него госпожа, оно было, судя по отзвуку в ци, каменное, из дорогого артефактного нефрита. На такой хорошо ложились защитные печати, но у родной школы денег было в обрез. У Цанцюн они, разумеется, были. Хунфэй постарался надежнее ухватить за оставшуюся снаружи часть и потянул. Мышцы задних врат напряглись, густо хлюпнула смазка, и скользкий камень вывернулся из пальцев, толкнулся обратно. Госпожа весело фыркнула. Во второй раз Хунфэй тянул осторожнее и внутрь толкал сам, выбирая положение так, чтобы попадать в то самое, правильное место, от которого в паху снова собирался жар. Пришлось еще чуть-чуть расставить ноги и выгнуться, чтобы удобнее доставать. И зажмурить глаза, потому что госпожа смотрела - жарко, голодно, требовательно, так что все внутри сжималось от непонятного предвкушения. Со знакомой, привычной темнотой под веками пошло легче. Хунфэй даже рискнул собрать в ладонь собственной смазки, щедро текущей по бедрам, и приласкать себя впереди - так, что до сияющего пика оставалась какая-то половина движения. Он погладил еще и еще, трепеща, пытаясь найти то место, то движение, которое поможет ему перевалить через край, но сияющий пик оставался совсем рядом - и недостижим. - Неужели у птенчика возникли сложности? - промурлыкала госпожа Дун, и Хунфэй невольно распахнул глаза и вздрогнул под этим пристальным взглядом. - Ах да, мой птенчик настолько неопытен, что не знает, как доставлять себе удовольствие не только с заднего дворика? На лицо и уши словно ведро краски плеснули. Хунфэй отвернулся, попытался зажмуриться снова, но голос тек в уши, заставляя пылать все сильнее. - Что ж, мне нетрудно помочь, ведь птенчик так старался… - Хунфэй сглотнул, не представляя, что именно госпожа имеет в виду, а потом узкая белая ступня вдруг мелькнула в воздухе - и сильные пальцы надавили прямо на член, а твердая пятка - на яшмовый мешочек. Хунфэй взвыл и выгнулся, дурея и дергаясь, втираясь в эту ступню, не смея свести колени, чувствуя себя так, словно он был крицей в кузнечном горне, а каждый толчок этой ноги - ударом молота, высекающим искры. И все равно было мало. Не хватало. На волосок, на половину движения, на четверть даже, и сияющий пик был мучительно недостижим, и Хунфэй уже даже не пытался выглядеть прилично, стонал в голос и отчаянно насаживался на нефритовое… чем бы оно ни было. - Моему птенчику все еще недостаточно? - Госпожа смеялась уже открыто. - Моему птенчику нужно только попросить… Просить Хунфэй уже не мог. Только надеяться на милость госпожи, когда то, артефактно-нефритовое внутри, вдруг начало раздаваться вширь, болезненно давя на стенки. Это было… так туго - и одновременно так горячо. Хунфэй елозил по себе ладонями, бессмысленно разминая соски, член и даже зад. Раскаленные искры раскатывались по телу от каждого движения, то разгораясь, то утихая, он ерзал бедрами по полу, не зная, как достичь желанного облегчения. Сияющий пик казался недостижимым, а волны желания швыряли его в прибое страсти, заставляя задыхаться и позволяя лишь глотнуть воздуха, прежде чем снова погрести под собой. Голос сверху показался ему без малого велением небес. - Бедный птенчик, совсем отчаялся, - его перевернули на живот одним движением, и холодный пол обжег грудь. - Я смотрю, ты наконец готов. Госпожа Дун хозяйски развела ему колени - и одним долгим, сводящим с ума движением извлекла из него нефрит. Хунфэй, дрожа, рухнул лицом в локти - настолько невыносимо пустым он вдруг сделался там, с заднего дворика - и невольно всхлипнул, когда госпожа Дун почти нежно огладила его по спине обеими ладонями, широко, успокаивающе, от шеи и лопаток до поясницы. Хунфэй рвано вздохнул и попытался расслабиться, надеясь, что без сияющего пика лихорадочное вожделение начнет угасать. А потом эти ладони уже знакомо легли ему на ягодицы, раздвинули - и обод медных врат поцеловала головка нового тарана. Он совершенно точно был больше предыдущего. И казался теплым, живым, совершенно не таким, каким мог бы быть даже самый дорогой нефрит. Но ведь госпожа… Госпожа же была женщиной? Он сам проверил только что! Госпожа безжалостно толкнулась вперед, удерживая его руками за бедра, не давая увернуться или соскользнуть, и оставалось только хрипеть, пока госпожа вдавливала себя внутрь мелкими, частыми движениями. Это должно было быть больно. Это и было больно - поначалу, госпожа Дун натягивала его на себя, словно обминала новую туфельку. Хунфэй даже почувствовал, что в голове слегка прояснилось, и жаркое пламя желания чуть отступило, позволив вернуться краешку рассудка. Хунфэя учили, как физического совершенствующегося. Учили помогать телу своей ци - и сейчас, когда оковы были с него сняты, он потянулся к медным вратам сквозь бешеный водоворот, в который превратился нижний даньтянь. Послушная его воле, плоть сделалась чуть эластичней, растягиваясь, боль утихла, и госпожа Дун, радостно вскрикнув, продвинулась глубже энергичным толчком - чтобы попасть точно в средоточие наслаждения глубоко внутри. Хунфэй протяжно вскрикнул, словно лебедь, подбитый стрелой, рассудок снова помутился от желания - и не удержал ци в пределах собственного тела. Хунфэй коснулся своей ци песта, проникшего в него - и открыл для чужой ци дорогу в самый центр своего тела. Госпожа Дун вскрикнула с хищным торжеством, как скогтившая добычу рысь - и ответный поток ее ци хлынул Хунфэю прямиком в нижний даньтянь. Хлынул - и закрутился там тугим водоворотом, хотя до создания золотого ядра Хунфэю было еще далеко. Но госпожа щедро делилась собственной силой, и было бы величайшей глупостью и неблагодарностью отказываться от подобной возможности. Особенно когда все самое лучшее вечно уходило старшему брату и кузенам, может, и не столь сильным, но духовным совершенствующимся. Сейчас все было для него: и поток силы, идущий от среднего даньтяня к духовным венам, и жестокая ласка госпожи Дун, даже если ему ради этого и пришлось стоять на четырех костях. Силы было много, так много, что кружилась голова и возбуждение ощущалось второстепенным и неважным. Важное билось внутри горячими янскими волнами, заставляя скулить, и подмахивать, и открываться все сильнее и сильнее. - Какой пылкий птенчик, - голос у госпожи стал хриплый и откровенно голодный. - Споешь для меня? Переспросить Хунфэй не успел. Тонкие пальцы вцепились в растрепанные волосы и дернули, вынуждая выгнуться и глубже, сильнее насадиться на пест госпожи Дун, а потом, потом в самое нутро, в то сладкое место будто ударила молния, и Хунфэй взвыл, уже не сдерживаясь. Он стонал и скулил, ничуть не смущаясь текущих по щекам слез, изнемогая от наслаждения и одновременно потока ци, вспахивающего его вместе с пестом, содрогался, тряся задом и подаваясь на янский корень, сколько было сил. Сияющий пик выплеснул из него семя, но потоку ци, текущему сквозь него, было будто бы мало, и Хунфэй содрогался в спазмах безжалостного наслаждения, чувствуя, как пусты уже яшмовые бубенцы, но любая воля над его телом принадлежала сейчас госпоже Дун - и та с лихвой воздала за все приложенные им старания. Хунфэю и в голову не пришло сопротивляться - и потому последняя волна ци опрокинула его в сладостное беспамятство. Оно оказалось хоть и глухим, но коротким, и пришел в себя Хунфэй слабым, будто младенец. Он лежал на боку, мокрый от пота, ему все еще было жарко - тело просто не успело остыть, а госпожа Дун нежно гладила его зад. - Кто бы мог подумать, что столь пылкий и голосистый птенчик еще и любит пест потолще? - подушечки ее пальцев едва ощутимо гладили пока не закрывшийся вход, и Хунфэй невольно сглотнул: от одних только воспоминаний обдало одновременно стыдом и жаром. - Что бы ты делал, не найди я тебя? Наверняка скучно дрочил бы и лапал служанок по праздникам. Память о том, как госпожа Дун, не жалея, драла его в зад, а Хунфэй мог только выть и подмахивать, ударила, словно било в бок колокола. Он застонал и спрятал лицо в локте, а потом невнятно пробормотал: - Госпожа знает пути низших лучше нас самих, - и едва не выгнулся под ладонью, огладившей спину. - Знаю. И тем более знаю, что после истощения той отравы, на которую ты нарвался, ты сейчас успеешь разве что обмыться, прежде чем упасть в сон, - ногти снова провели загривку, но уже ласково, не царапая. - Пойдем. Приведешь себя в порядок и поспишь, а выяснять, что делать с тобой дальше, будем утром. Дянь Хунфэй сглотнул и заставил себя сесть, а потом и подняться - на слабые, все еще дрожащие ноги. Похоже, на эту ночь госпожа приглашала его в свою спальню. …кто знает, может, если он порадует Дун Мэнхэ еще раз, она захочет оставить его при себе и в Цанцюн. Дянь Хунфэй готов был согласиться на почти любые условия. Лишь бы остаться с той, кто желал его самого. * Это где-то 500 грамм. Очень много жемчуга высочайшего класса. ** см. Второй день Бардо Тодол, тибетской Книги Мертвых Чэн Линьхуа - дочь главы Хуаньхуа (Чэн Дэчжэн) 琳花 (Lín Huā) — "Цветок яшмы". Суфан, «Белое Веретено» (素纺 — Sùfǎng). Отсылка к ремеслу прядения, с намёком на чистоту и искусность. Сюаньцзи Дянь「璇玑殿」(Xuánjī Diàn) → "Храм небесных механизмов" 璇玑 (xuánjī) – букв. "нефритовые украшения небесного свода" (поэтичный образ звёзд/сложных механизмов); в древности – часть астрономического прибора (намёк на магические инструменты). 殿 (diàn) – "дворец", "храм". → "Храм небесных механизмов" Звучит как место, где создают и изучают изысканные артефакты