Покойник, Бесконечность и Ноль

      Когда Дмитрий Сергеевич проснулся, он совсем не ожидал оказаться в такой ситуации. Он вообще довольно смутно осознавал, что произошло. Сеченов помнил, как скрывался в одной из комнат отдыха в Павлове от Вавилова. Николай Иванович хотел утвердить проект внедрения выведенных куриц-хищниц, а директор Предприятия мучался мигренью такой силы, что хищную курицу рассматривал только как метод самоубийства. Последнее, что Дмитрий Сергеевич помнил, это Михаэля со стаканом воды с растворенным в нём инновационным средством от головной боли.       Пошутив про топор, Сеченов осушил предложенный стакан и лег на диван, спрятав от света закрытые глаза в сгибе локтя. Боль усиливалась. Штокхаузен вместе с главной медсестрой вышли, притушив освещение, и дальше туман.       После пробуждения голова не болела, но неприятно тянуло в груди. Дмитрий Сергеевич открыл глаза и понял, что лежит на полу. Под голову ему кто-то предусмотрительно подложил нечто мягкое.       Не кто-то.       Рядом, собрав ноги бабочкой, сидел Харитон. Он с выражением глубокого пренебрежения читал в кои-то веки художественную литературу, распечатанную как самиздат силами Предприятия для внутренних нужд. Сеченов мазнул взглядом по обложке: "Атлант расправил плечи." Понятно, очередной проект Академии Последствий.       Было… спокойно. Мигрень прошла. Как будто их тридцатилетних снова занесло на Селигер, и вечером их лагерь готовится ко сну в палатках.       – Интересная книга будет? – спросил Дмитрий Сергеевич.       – Чушь несусветная. Всё смешалось: люди, кони, коммунизм, капитализм. Наши заокеанские партнёры продолжают деградировать, – Харитон отложил книгу, снял очки и помассировал переносицу.       – Ты тоже самое говорил про Сто лет одиночества, а потом не переставал делать отсылки на протяжение полугода.       – Дима, как ты себя чувствуешь? – Захаров посмотрел тем взглядом, с которым принимал сложное решение.       Приподнявшись, Дмитрий Сергеевич посмотрел на сложенный вчетверо коричневый пиджак, сыгравший роль импровизированной подушки и оглядел себя. Это было что-то новое: расстегнутые рубашка и жилет, помятый ослабленный галстук.       – Я, честно говоря, не знаю, что сказать… Относительно утренней мигрени хорошо.       Покрутив очки в руках, Харитон вытянул из кармана брюк платок и протёр одно из стёкол.        – Хорь, а что случилось? – найдя руками стул, Сеченов на него опёрся и попробовал подняться. Голова слегка закружилась. – Может, всё-таки не работает новое чудодейственное средство Михаэля…       – Какое? – Захаров вроде бы с надеждой ухватился за предложенную тему, вернул на привычное место очки и взял со стола тонометр.       – У меня болела с утра голова, и я у вас на минус втором решил прилечь…       – Опять Коля проходу не давал? – Харитон с осторожностью расправил манжету.       Протянув левую руку, Сеченов развязал правой окончательно потерявший вид галстук:       – Он всегда как чувствует, когда я на всё готов, лишь бы от меня отстали. А я, веришь, двух слов связать не мог…       – Из-за того, что тебе дал Штокхаузен?       – Михаэль мне дал этот новый, недавно синтезированный… Что-то там изобутилфенил… Они мне даже формулу не показали. Протараторили быстро…       Захаров согласно промычал и затянул манжету на предплечье Дмитрия Сергеевича. Равномерно сдавливая грушу, он быстро закачал воздух и стал отслеживать движение стрелки на манометре.       – Вроде для тебя нормально, – едва различимо прожевал фразу Харитон и наморщил лоб.       – А что было? Неужели подчинённые решили меня отравить? – пошутил Сеченов. – Ей-Богу, голова так раскалывалась, что я бы сам её на плаху положил.       – Ибупрофен такой эффект мог бы дать...       Обычно уверенные руки Харитона, сняв манжету тонометра, начали непрерывно разглаживать её.       – Хорь… – Дмитрий Сергеевич положил руку Захарову на плечо, и тот непривычно дёрнулся. – Ну, может у меня индивидуальная непереносимость. Препарат-то новый. Что было?       – Хорошо, – тонометр вернулся на стол.       Поднявшись на ноги, Харитон помог директору Предприятия переместиться с пола на стул.       – Ты ввалился сюда три часа назад бледный как смерть, с учащённым дыханием, практически без сил. С давлением, с которым уже вызывают скорую.       – Значит надо…       – Помолчи и дослушай. Ты мне говорил про то, что нам надо поговорить, про какой-то Янус, который вот-вот прекратит своё действие…       Захаров замолчал и выжидательно посмотрел на Дмитрия Сергеевича. Конечно, Сеченов знал о Янусе. Сам лично подписывал документы о начале работы над ним, но чтобы так, в горячке рассказать Харитону. Немыслимо. Да и как Янус мог прекратить действие, если его прототип ещё даже не собран.       Размышляя, Дмитрий Сергеевич улавливал, как меняется лицо друга, внимательно всматривавшегося в каждую реакцию директора Предприятия.       – Значит, Янус всё-таки есть, – пришёл к заключению Захаров.       – Я не мог. Это совершенно секретно. Если под воздействием какого-либо препарата я выдал государственную тайну, это конец, – намеренно излишне драматично объявил Сеченов.       – Это не важно. Не разыгрывай комедию. Ты настаивал, что мы должны поговорить после того, как действие закончится, и именно поэтому я не вызвал сюда бригаду неотложки. Более того, как только ты рухнул, можно сказать, в мои объятия, пульс у тебя резко начал выравниваться, да и общая клиническая картина начала походить на “Дмитрия Сеченова” здорового человека.       – А я не сказал, о чём я хочу поговорить?!       – Ты сказал, что я тебе снюсь.       – И… – Дмитрий Сергеевич проглотил подкрадывающийся страх и как мог уверенно спросил, – что же мне снится?       Захаров выглядел решительно. Сцепив руки перед собой, он словно резал взглядом кожу:       – Что я тебя целую.       Эти сны… Сеченов не знал, что с ними делать. Они начались после проклятого опыта с нейролептиком. Что дёрнуло Дмитрия Сергеевича бросить это ненавязчивое: “Делай со мной, что хочешь.” Что хотел Харитон? А что хотел потерянный в своём мире из амбиций и длинных правительственных коридоров в никуда мальчик Дима? О чём он мечтал? Чтобы все люди стали компьютерами и рассчитывали единым Коллективом скорость ракеты до Юпитера? Нет, в его голове это звучало не так. Он хотел, чтобы всё человечество вместе могло стать выше, лучше, прекраснее, вместе видеть торжество науки, вместе наблюдать красоту танца электрона вокруг протона, вместе осознавать математическую природу музыки. Вместе… Мальчик Дима, окружённый семьёй и толпой друзей, вырос в человека, которому постоянно не хватало людей. И даже в самой гуще, в центре новогоднего карнавала, первомайского парада или концерта, посвящённого дню основания Предприятия, людей было недостаточно.       Странный голод.       Когда Захаров избавился от очередного лаборанта в попытках протестировать свой нейролептик, Дмитрий Сергеевич воспринял это как шанс попробовать ощутить себя кем-то другим, нормальным, таким, как Харитон, почти бесчувственным, не страдающим без людей и их внимания.       Сеченов в очередной раз нащупал в своём сознании два слова, которых боялся, с которыми боролся, и которым, выигрывая, постоянно проигрывал. Это были одиночество и привязанность. Он был одинок в толпе и привязан к людям, которым по сути не нужен. Очередной Дон Кихот против ветряных мельниц.       Воздух в лаборатории Харитона будто стал холоднее, или это снова были игры воображения, и Дмитрий Сергеевич начал нервно застёгивать пуговицы на рубашке, почему-то теряя их дрожащими пальцами.       – Хорь, сделай мне твой кофе, – попросил он, не поднимая взгляда.       Периферическим зрением Сеченов отметил, как Харитон встал, наклонился, что-то поднял, а затем в плечах стало тяжелее и теплее от брощенного поверх коричневого пиджака.       – Кофе с коньяком? – спросил Захаров. – Или с нейролептиком?       – На твой выбор, – Дмитрий Сергеевич покачал головой и тут же пожалел об этом, голова словно наполнилась воздухом, как воздушный шарик. Надо почитать текущую документацию по Янусу и по ибупрофену.       И по нейролептику.       Всё уничтожить.       Оставить только Коллектив и Атомное сердце.       – Дим, сердце как? – почти прочитал мысли Харитон.       – Какое? Атомное?       Захаров развернулся и раздражённо вздохнул:       – Твоё, – он вложил в руки Дмитрию Сергеевичу чашку, источающую терпкий аромат кофе с шоколадными нотками Митридата и, нащупав на шее пульс, закрыл глаза, считая и едва шевеля губами. – Нормально вроде. Ничего не понимаю. Амосову тебя надо показать… Можешь пить. Но в твоём состоянии это вредно. Дим, побрейся, наконец. Не мальчик уже. Не надо себе бородой солидности придавать.       Сделав глоток, Сеченов прикрыл глаза. Постепенно снова стало становиться спокойнее. В мыслях наступило прояснение. Он хотел поговорить. Если рассуждать откровенно, эта тема не давала покоя ему давно, но обсуждать её с Харитоном – идея дурака. И вообще, это какой-то бред. Это от недостатка внимания. Болезнь. Все болезни либо от тела, либо от головы. Хотя. С ним же сейчас самый лучший нейробиолог, может он найдёт проблему и сможет её вылечить?       – А что я? – спросил Дмитрий Сергеевич, и только опосля сообразил, что тема разговора поменялась.       – А ты под действием моего нейролептика, – сориентировался, словно и не терял нить беседы Захаров.       – Ясно. Наверное, я просто чем-то болен, раз мне снятся такие хорошие сны. И мне остаётся только надеяться, что лучший нейробиолог в мире меня вылечит.       Глаза не хотелось открывать от слова совсем. Отставив наощупь в сторону чашку, Дмитрий Сергеевич представил, что он совсем не академик, которому положено вести себя благопристойно и серьезно, а очередной бестолковый лаборант Дима, на коем профессор Захаров решил проверить свой нейролептик. И этот Дима может себе позволить фантазию о точных пальцах, очерчивающих контур его лица, заинтересованных глазах, изучающих каждую морщину, упрямых губах… Нет. Так далеко не надо заходить.       – Дим, – голос Харитона прозвучал как-то предательски близко. – Забудем, что заставило тебя прийти. О чём бы ты мог хотеть поговорить в таком состоянии?       – О том, за что могут посадить годика на два общего режима, – Дмитрий Сергеевич открыл глаза и увидел, как близко сидит к нему Захаров и внимательно всматривается в глаза.       – О нет, неужели ты гонишь самогон?       Опасливо, будто приручая большую кошку, Харитон поднес ладонь к щеке Сеченова и оставил несколько сантиметров на выбор, о котором бестолковый Дима даже не думал, с лёгкостью согласившись на немое предложение ласки.       – Что ты налил в кофе? – спросил Дмитрий Сергеевич, потёршись скулой о жёсткие подушечки пальцев, изъеденные реактивами.       – Много коньяка, – сквозь улыбку серьезно пробормотал Харитон.       – Хорошо… – Сеченов взял оставленную кружку с кофе и залпом опустошил её, а после позволил себе совсем уже вульгарность и, перехватив руку Харитона, поднёс её к своим губам. – Будем считать, что ты меня приручил.       – Боюсь, я не прокормлю такого огромного кота, – Захаров позволил себе не поддаваться искушению.       – Меня кормит столовая на Челомее.       – Это другой разговор.