Покойник, Бесконечность и Ноль

      У Харитона Радеоновича на Предприятии отношения с коллегами были разные. Кто-то его боготворил, кто-то ненавидел. Но практически все признавали его гений. Важным здесь было слово: "практически". Михаэль Штокхаузен не знал, один ли он такой, или на Предприятии ещё можно было найти кого-то, кто считал Захарова пустышкой.       Заместитель директора Предприятия и сам не был посредственностью. Возможно, при других обстоятельствах, он бы сейчас возводил подобный комплекс на земле Великой Германии. Но история не знает сослагательного наклонения, и Михаэль благодарил судьбу за шанс оказаться здесь и за внимательность академика Сеченова, разглядевшего в нём не просто квотную единицу, а учёного.       Кто бы что ни говорил, но единственный человек на Предприятии, да и во всем СССР, которого Михаэль признавал своим руководителем, был именно Дмитрий Сергеевич. Перед ним единственным Штокхаузен не столько заискивал, сколько от чистого сердца преклонялся. Михаэль вообще считал их с директором родственными душами. Оба нейрохирурги, оба вечно в центре внимания и даже болезни на двоих общие. Штокхаузен не любил рассказывать про проблемы с памятью из-за коричневой чумы, но перед Дмитрием Сергеевичем никаких тайн не хранил, особенно после того как узнал об обретённой рассеянности своего начальника, связанной с тяжёлым течением болезни.       – Я, ведь, раньше таким не был, – рассмеялся как-то Сеченов, забыв пиджак в автомобиле. – Всё мог удержать в голове и ещё за Харитона не забывать. А теперь вот то одно, то другое.       Специальность и коричневая чума их объединяли.       Лебедев очень любил рассказывать про эпидемию на территории Предприятия. Пусть и Предприятия тогда ещё, считай, не было – одни бараки да котлованы.       – Дима до последнего скрывал симптомы. Отмахивался от нас, мол простыл, продуло, защемило. Ассистентка его, Кирочка, он её отсылал постоянно с нелепыми поручениями, чтоб не заразить, она и заметила, что-то в дыхании не то. Убежала с очередным поручением, а вернулась с врачами и меня позвала, – Сергей Алексеевич рассказывал эту историю только под очень большим градусом и всегда грустно вздыхал.       Один единственный раз Штокхаузен услышал версию Лебедева напрямую, а не по пересказам, когда Алексей Владимирович с Приваловым после схода лавины чуть не оказались засыпаны насмерть в автомобиле по дороге из Алма-Аты. Дмитрий Сергеевич отпаивал их дорогим коньяком и недовольно морщился от непрошеных воспоминаний.       – Серёж, заканчивай. Всё хорошо закончилось, как там проект твой, лучше расскажи, – пытался поменять он тему.       Но стоило Лебедеву в соответствующем состоянии найти благодарные уши, остановить его было невозможно:       – Это сейчас Диме очень повезло, что у него есть вы, Михаэль Генрихович. Представляете мой шок, когда я прихожу просто на огонёк, а там человек пять врачей, и он мне говорит: "Ну, всё, ты – новый директор. Теперь тебе поднимать дальше." Я ему: "Дима. Как поднимать? Это твоё детище! Какой из меня начальник!" И он мне: "Ну, значит пришлют кого-то из Москвы!" И рассмеялся грустно так. Словно и правда думал, что не вернётся.       – Лёш, хватит, – поддержал Привалов.       – Дима, – Лебедев похлопал директора Предприятия по плечу, – ты себя не видел. На тебя больно было смотреть. Взгляд потухший. Ты же на докторов как на палачей бросался, – он осушил ещё одну рюмку и снова вернулся к Штокхаузену. – А потом он мне ещё говорит: "Вы только Харитону дайте работать. Не гоните его." Я тогда заметил, что Харитона там нет, и предложил его позвать, а Дима только сильнее расстроился.       – Какой смысл? Его больше интересует болезнь, а не больной, – потеряно поставил точку в обсуждении этой темы Дмитрий Сергеевич и залпом осушил свою стопку.       Этот диалог окончательно убедил Штокхаузена в паскудной натуре Харитона Радеоновича. Можно считать солдат расходным материалом, можно относится к лаборантам как к обслуживающему персоналу, но Дмитрия Сергеевича считать за белый шум недопустимо.       Отдельно, конечно, Михаэля угнетал тот факт, что Захаров на корню зарубил его “soldat der Toten” – нейрополимерный капсульный имплант, приходящий в действие при смерти солдата и захватывающий ЦНС вплоть до трупного окоченения. Харитон Радеонович гордо написал на обложке докторской диссертации: “Дима, это х*** и бред сумасшедшего,” – и отказался рассматривать перспективы в виде продолжения мертвецом выполнения поставленной при жизни задачи.       Если говорить откровенно, Штокхаузен любил себя не меньше, чем Захаров свой интеллект, и некоторые даже указывали Михаэлю, что они с Харитоном Радеоновичем одного поля ягодки. Однако подобное сравнение возмущало заместителя директора Предприятия так же, как если бы его сравнивали с червяком. Не может приличный врач не уважать своё тело, а Захаров себя не любил. Это было видно во всём от округлого выпирающего на нездоровом питании живота до экспериментов над собой. И опять-таки, Михаэля это бы не волновало, если бы Харитон Радеонович не трепал нервы действительно гению – Дмитрию Сергеевичу.        Все сложившиеся ранее обстоятельства привели Штокзаузена к той красной линии, после которой он намеренно начал искать способы избавиться от фигуры Захарова мирным или не очень путём.       Точкой отсчёта послужила цепь событий, приведшая академика Сеченова из фойе театра на диван в кабинете Михаэля. Утром после весьма посредственной премьеры главной сцены и очень яркой программы закулисья Дмитрий Сергеевич пришёл на работу в крайне расстроенных чувствах. Конечно, обычный человек уловить в Сеченове печаль мог с трудом, но Михаэль знал, что излишняя сосредоточенность и большее, чем обычно, погружение в документы – верные признаки дурного настроения директора.       Штокхаузен помнил своего начальника ещё весёлым перед началом представления. Тот вместе со своим нелюдимым другом вел вполне пристойную беседу с двумя шалавами и по совместительству бывшими балеринам. Затем Дмитрий Сергеевич занял своё любимое место, с которого отлично просматривалась не столько сцена, сколько зал, и в принципе до конца представления оставался крайне заинтересован происходящим. Затем его увлёк ненадолго Люблин, но и после диалога с директором театра Сеченов оставался в принципе самим собой, а вот Харитон Радеонович явно перебрал не то шампанского, не то коньяка и вернувшемуся другу начал елейно напевать про торжество науки. Всё равно, директор Предприятия был ещё самим собой.       – Дмитрий Сергхеевич, – решил попытать судьбу Штокхаузен, – как прошло вчера представление?       – Я впервые поймал себя на мысли, что Гроза Островского интереснее, – без попыток сделать хоть какой-то комплимент постановке ответил Сеченов.       Точно что-то случилось.       – Вынужден с вами согхласиться. У Алексея Алексеевича постановки были интереснее.       – С Люблиным надо что-то делать. Это величина. Он не говорит, но мои связи в Ленинграде мне донесли, что его зовут директором в академию Вагановой. Нельзя потерять такого профессионала.       – Возможно, стоит сделать им с Ласточкиным гхрафик использования театра?       – И труппы… Не знаю… Люблин отказался использовать роботов, испорченных закулисьем. Да ещё и отпуск этот его… Зачем мы ему разрешили выезд в Колумбию?       – Колумбию?       – Он вчера меня завалил словами вроде джоропо, буллеренг и кумбия. Я ничего не понял. Ты можешь поговорить с ним?       – Конечно, Дмитрий Сергхеевич. Объяснить ему что надо?       – Пока надо только понять, что он хочет.       – Хорошо. Как вам остальная… ммм… прогхрамма?        Откинувшись на спину кресла, Сеченов потянул спину, и Михаэль заметил, как начальник осунулся:       – Нами управляют моральные уроды. Чем раньше мы запустим Коллектив, тем дальше подобные люди будут от власти.       – А что Харитон Радеонович? Разделил с вами мнение?       Дмитрий Сергеевич облокотился на стол и раскрытой ладонью потёр лоб.       – Профессор Захаров не высказался именно на эту тему.       Значит всё-таки Захаров. Разгребай теперь за ним.       Сеченов, казалось, побледнел ещё больше, и Штокхаузен заикнулся об отдыхе, но был послан разговаривать с Люблиным.              Алексей Алексеевич человеком был беззлобный, но очень эмоциональным и депрессивным. Утрата должности художественного руководителя театра сказалась на его поведении не в лучшую сторону. Оттого в отпуск Люблина отправляли всем руководством Предприятия и в надежде, что тот хоть как-то отвлечётся и выйдет из затяжной депрессии.       – Алексей Алексеевич? – Штокхаузен, постучав в дверь директора театра, без разрешения вошёл и с удивлением обнаружил последнего с молодой девицей из Вавилова в объятиях.       Ну, как в объятиях… Судя по скрещенными на пышной груди рукам, это было какое-то танцевальное па.       – Я так понимаю, это джоропо, буллеренгх или кумбия, – предположил Михаэль.       – Ах, я знаю, зачем вы пришли! – воскликнул Люблин, отстранил от своего тела девицу и раскрутил её вокруг себя. – Анечка, мы услышали друг друга? – спросил он, закончив.       – Конечно, Алексей Алексеевич, я думаю, многие заинтересуются.       Подхватив плащ, она послала Штокхаузену недобрый взгляд и убежала.       – А я, – Люблин сел в своё рабочее кресло и закурил, – грешным делом, думал, что вы придёте из-за скандала. Совсем со Стёпой забыл, что есть приличные люди. Присаживайтесь. О чём вам рассказать. О Джоропо? Или обо всей идее.       Элегантно опустившись в кресло напротив, Михаэль захотел узнать о…       – Скандал. Теперь мне интересен скандал.       – Я так и знал, что вы не в курсе! Кумбия – это красивый, колумбийский танец, символизирующий по сути флирт между мужчиной и женщиной. Что-то вроде свободной кадрили. Джоропо – это про страсть между людьми. Буллеренг про красоту девушки, – Алексей Алексеевич бросил мечтательный и хитрый взгляд на собеседника. – Мы, люди искусства, сразу видим в движении людей всю… ммм… "химию" между ними.       Не смотря на свой характер или благодаря ему, Люблин прекрасно понимал, как манипулировать людьми и получать от них именно то, что ему нужно. Он специально забросил заместителю директора Предприятия "скандальную" приманку и теперь ставил свои условия.       – Поэтому роботизированный театр вам противен, – Штокхаузену оставалось только играть по правилам директора театра.       – Михаэль, вы поймите, я служу не науке, а искусству. Мне не интересны эксперименты Сеченова про отношение людей к роботам. Откройте литературу, и вы без социологии всё увидите. Ну, хорошо. Взять роботов и перемешать их на сцене с людьми было интересно настолько, насколько опробовать новый реквизит. Но ваши Терешковы не чувствуют так музыку, как обычный человек, не переживают её, не пропускают сквозь себя. У живого человека каждое выступление уникально, а жестянки ваши каждый раз, простите, пляшут одно и то же. Да и у Стёпы нет никакого репертуара. Он берёт мою старую программу, разбирает её и, как из конструктора, собирает новую.       – Алексей Алексеевич, вы же сами восхищались произведениями искусства, которые создаёт наша нейросеть.       – Нет, голубчик. Нейросеть ваша никакого искусства не создаёт. Я восхищался тонкостью программного кода, создаваемого программистами. Это искусство. Балет в этом храме искусства стал не про чувства, а про технику. Тонкости больше не осталось. Чем меня привлекли колумбийские артисты…       – Я с вами согласен, два робота не станцуют тангхо так же, как два влюблённых человека.       – Танго из Аргентины. Впрочем, вы правы. И не обязательно должна быть любовь! Может быть ненависть, безразличие, всё отражается в танце. Роботы так не покажут. Путешествуя по Колумбии, я окончательно убедился в этом.       – Вы хотите театр назад, – нетерпеливо констатировал Михаэль       – Хочу, – согласился Люблин. – Но посмотрев на вчерашний скандал, понимаю, что наука для Дмитрия Сергеевича важнее чувств.       – Скандал?       – Я хочу сцену, Михаэль Генрихович, открытую летнюю сцену и людей из штата Предприятия, желающих после работы посвятить себя латиноамериканским танцам и искусству. И ни одного робота, никаких кулис.       – Я вас услышал и сделаю всё, что смогху, – склонив голову, Штокхаузен поднял раскрытую ладонь вверх, тем самым выражая всю свою вовлечённость.       – Спасибо, – Люблин ненадолго замолчал и с силой воткнул остаток сигареты в пепельницу. – Как я уже сказал, представители искусства видят отношения между людьми по едва ощутимому танцу между ними. Или вот вы, человек оперы, вы лучше считываете голоса и сплетни, нежели движения. Я надеюсь вы предельно чётко услышите мои слова. Я никак не хочу навредить Дмитрию Сергеевичу. У всех у нас есть тайны, Михаэль Генрихович. Кто-то скрывает давно похороненные связи с Гестапо, а кто-то прячет другие скелеты в шкафу.       – Конечно. Мой праздный интерес ни в коей мере не может навредить гению Дмитрия Сергеевича.       – Посмотрим. В Колумбии, знаете ли, много людей, которые вас знают… Что ж… Скандал, слово громкое, но мне как эмоциональному человеку простительно преувеличивать. Как я уже говорил, все люди относительно друг друга постоянно пребывают в неких танцах. Дмитрий Сергеевич с Харитоном Радеоновичем, например, давно балансируют на тонкой грани между дружбой и сто пятьдесят четвёртой статьёй уголовного кодекса СССР.       – Это обвинение? – напрягся Штокхаузен.       – Отнюдь. Дмитрий Сергеевич, как человек эгоцентричный и по-детски непосредственный во всём, что касается людских страстей, вряд ли сам замечает те сложные чувства, которые испытывает Захаров.       – Дмитрий Сергеевич эгхоцентричен?       – Конечно. Что не мешает ему оставаться добрым человеком. Посудите сами: опыты над искусством, над общественными страстями, социальный рейтинг этот. Дмитрий Сергеевич искренне верит, что все люди либо разделяют, либо будут разделять его взгляды на мир. Других точек зрения он просто не представляет. Харитон Радеонович единственный, кто выступает в защиту плюрализма и делает это настолько громко, что Дмитрий Сергеевич постепенно социализируется. К сожалению, это происходит слишком медленно и неуклюже, и в процессе Дмитрий Сергеевич постоянно делает больно своему лучшему другу, толкая того на тёмные дорожки. Возвращаясь к метафоре с танцем, Харитон Радеонович в данный момент ведёт в некой танцевальной партии, а Дмитрий Сергеевич постоянно больно и неопытно наступает ему на ноги. Причем делает это в некотором смысле осознанно. Если что-то не заставит нашего директора посмотреть на мир под другим углом, то мир его очень больно ударит.       – Не могу разделить ваших взглядов, – смутился Михаэль.       – Вы не работаете с людскими душами, вас больше интересует плоть, – согласился Люблин.       – Что же всё-таки вчера случилось? – Штокхаузен решил напомнить волнующую его тему.       – Ничего такого. Стёпа влез, куда не следовало, за что получил, но щепки могут полететь во все стороны. Многое вчера сошлось. Дмитрий Сергеевич не получил от представления никакого удовольствия, что понятно. Поставить бы сейчас Белую гвардию… Не важно. Харитон Радеонович же, напротив, ввиду каких-то, не связанных с театром событий, был в весьма приподнятом настроении, да ещё и непростительно пьян. Степан же был навязчив.       – Не слишком ли много слов?       – Достаточно, чтобы нарисовать всю картину. Так вот. Дмитрий Сергеевич с балкона коротко ознакомился с программой закулисья и с чувством глубокого, хоть и скрываемого презрения поторопился в фойе к Харитону Радеоновичу. Буфетчица наша, Леночка говорит, что сначала между двумя учёными шел какой-то тихий и научный диалог. Она уловила что-то про Восход. А вот уже у гардероба Захаров перешёл на повышенные тона. Он вроде как пытался убедить нашего директора в необходимости проведения каких-то исследований. Что-то нужно было настроить. Захаров был взвинчен и сильно расстроен. А режущие ответы Дмитрия Сергеевича его только больше обижали. И вот тут бы Стёпе засесть в своём закулисье и не высовываться, но к этому моменту наш дражайший бывший завхоз решил ещё раз попытать счастье со своим закулисьем и вылез как чёрт из табакерки в тот момент, когда Дмитрий Сергеевич бросил фразу:       "Кто-то должен настроить, и кто-то настроит, но я не хочу, чтобы это был ты!"       "Господа, – встрял Ласточкин и взял под руки обоих учёных, – почему бы не отложить распри на другое время. Возможно, у меня найдется то, что заинтересует каждого из вас."       Тут Харитон Радеонович, изрядно перебравший коньяка, вскипел, брезгливо сбросил Стёпину руку и достаточно сильным и отработанным ударом отправил нашего худрука на пол.       "Там где я рос, за такие предложения нещадно били," – прошипел он и вернул своё внимание к Дмитрию Сергеевичу. – Но кто знает, может наш Дмитрий Сергеевич из этих. Ты собираешься отдать мой Восход кому-то вроде вот этой слизи? Как сделал это с театром? Я не Люблин! Я не позволю."       На этом в принципе всё движение закончилось. Харитон Радеонович стремительно покинул театр. За ним, выждав несколько минут, ушёл и Дмитрий Сергеевич.       – Какая прелесть, – довольно оскалился Штокхаузен. – Наш главный нейрохирург избивает приличных людей. А что же, Ласточкин не написал заявление в милицию? Столько же свидетелей!       Алексей Алексеевич невозмутимо развёл руками:       – Михаэль Генрихович, вы не поверите. Все как один говорят, что именно в этот момент отвернулись.       – Не вижу, как бы эта история могла навредит Дмитрию Сергеевичу. А вот…       – Увидите. Харитон Радеонович доведён до точки невозврата. Излишнее напряжение необходимо сбросить.       – Что ж, – Михаэль поднялся со своего места, – это всё было очень интересно. Спасибо, Алексей Алексеевич.       Люблин задумчиво почесал подбородок:       – Не забудьте про мою просьбу, когда история с Захаровым уляжется. Я думаю, что в ближайшее время Дмитрию Сергеевичу будет не до искусства, а я подожду.       – Всенепременно, – пообещал Штокхаузен и поторопился покинуть театр.              По дороге назад на Челомей Михаэль поднял свои старые связи в Павлове. Несколько человек, работавших в разных отделах, подтвердили, что глава нейробиологии весь день ходит злой, раздаёт долгоиграющие указания и отпускает достаточно хлёсткие замечания в сторону Дмитрия Сергеевича. Планирует что-то?       Разговор с Люблиным наводил Михаэля на несколько противоречивые мысли. Захаров и Сеченов были друзьями дольше, чем Михаэль пребывал на территории СССР. Их связывала общая история, тесно переплетённая научная деятельность и много того, о чем Штокхаузен не имел представления. Исчезновение Захарова однозначно навредит Дмитрию Сергеевичу как репутационно, так и морально. Харитона Радеоновича можно было убрать только его же руками и желательно засунуть куда-то подальше.       Если отношения, на которые намекал Алексей Алексеевич действительно есть или могут быть, то присутствие Захарова рядом с Дмитрием Сергеевичем становится ещё более опасным.       Как Михаэль не поворачивал фигуру главы отдела нейробиологии, всё сводилось к тому, что Харитон Радеонович должен был покинуть территорию Предприятия.       В своих непростых мыслях Штокхаузен вернулся на стоянку КБ Челомея и сразу же получил на проходной в административный корпус три разных письма. Все они адресовались Дмитрию Сергеевичу и содержали сводки по деятельности комплексов Вавилова, Токамака и Нептуна за неделю.       – Павлов что-то задерживается, – сообщила секретарша. – Неспокойно у них там.       Пробежавшись взглядом по спутанным фразам из Академии Последствий, указывавшим на высокую вероятность крупного и трагичного события на территории Предприятия, Михаэль принял решение довести полученную информацию до сведения своего начальника.       На последнем этаже было тихо. Обычно тут крутились роботы, сновали девицы, желавшие внимания академика Сеченова, приходили за советом или с предложением учёные, но видимо Михаэль был не единственным, кого сегодня отослали. Сам Дмитрий Сергеевич был там же, где Штокхаузен его оставил несколько часов назад – за своим рабочим столом. Вот только…       Сеченов, сгорбившись, положил голову на сцепленные в замок руки и глубоко дышал. Неужели заснул за работой?       – Дмитрий Сергхеевич, – Штокхаузен аккуратно положил левую руку начальнику между лопаток и почувствовал, как равномерно поднимается и опускается спина.       В стороне Демос издал оповещение о новом входящем сообщении, заставив Сеченова вздрогнуть и подняться в кресле.       – Дмитрий Сергхеевич, возможно вам всё-таки нужно отдохнуть?       Михаэль внимательно проследил за медленно прислушивавшимся к себе начальником. Тот потёр виски, поправил чёлку и невесело хмыкнул чему-то:       – Наверное вы правы, Михаэль. От переутомления глупость всякая уже снится. Харитон же не…       Груша снова напомнила о себе пронзительной трелью, и Дмитрий Сергеевич, на автомате вызвав Демос, включил входящее сообщение, чтобы через несколько секунд ошеломлённо отстраниться и вскочить на ноги.       – Дмитрий Се…       – Михаэль, оставьте меня, – Сеченов опёрся на стол и невидяще уставился перед собой.       – Но…       – Товарищ Штокхаузен! – повысил голос директор Предприятия.       – Хорошо.       Михаэль, поджав губы, бросил взгляд в сторону груши, увидел иконку Захарова и направился к выходу. Нужно было переждать плохое настроение начальника у себя в кабинете и выработать план действий.       В принципе повышать голос для Дмитрия Сергеевича было в порядке вещей, но обычно не так. Никогда со злостью. Сеченов любил праведно гневаться на несправедливости, разыгрывать драматические сцены, которые сам позднее называл театром одного актёра, но вот так срываться было совсем не в его стиле. Зато Захаров просто обожал доводить кого-то на Предприятии до белого каления.       Размышляя о способах свести на нет взаимодействие своего руководителя и начальника отдела нейробиологии, Штокхаузен осел у себя в кабинете. Самым лучшим вариантом он видел какой-нибудь способ, каким бы Харитон Радеонович мог бы самоубиться.       От этих занятных мыслей Михаэля отвлёк Сеченов. Дмитрий Сергеевич мрачной тенью зашёл в кабинет своего заместителя, сел на небольшой диван, и опёршись острыми локтями на свои колени, спрятал лицо в ладонях. Штокхаузен выжидающе молчал и не шевелился. Желание, избавиться от Захарова разгорелось с ещё большей силой.       – Михаэль, мне нужна ваша помощь, – наконец собрался с мыслями Сеченов и вытянул перед собой ладони тыльной стороной вверх.        Руки нейрохирурга не должны так дрожать, – подумал Штокхаузен и добавил, – главное, чтобы не Паркинсон.       – Дмитрий Сергхеевич?       – Не могу трезво мыслить, нервы шалят. Мне нужно успокоиться.       Облегчённо выдохнув, Михаэль кивнул и решил, что это его шанс взять временно управление в свои руки. В сознании академик Сеченов ни за что не позволил бы взаимодействовать с Харитоном Радеоновичем за его спиной и быстро бы присёк любые инсинуации. Очевидно же, что Дмитрию Сергеевичу необходим длительный и глубокий сон…       Удачно, как ему казалось, спланировав свой дальнейший путь, Штокхаузен достаточно быстро нашёл в отведённой ему лаборатории недавно синтезированный Закусовым транквилизатор и прикинул в уме необходимую дозировку.       Поразительно доверившийся своему заместителю Дмитрий Сергеевич без вопросов протянул руку для укола и, откинувшись на спинку дивана, прикрыл глаза.       – Он меня убьёт когда-нибудь, – пробормотал Сеченов.       – Кто? – как бы без интереса спросил Штокхаузен, помогая начальнику принять горизонтальное положение.       – Харитон, но сначала себя, – прошептал Дмитрий Сергеевич и, наконец, заснул.       Несколько часов отдыха ему не помешают, – повторил про себя довольно Михаэль и направился в кабинет директора Предприятия, как говорят русские, чтобы засунуть свой нос в чужие дела.       Выведшее Дмитрия Сергеевича из душевного равновесия сообщения гласило следующее: "Ты меня не понимаешь — или не хочешь понять? Или боишься потерять того, кто обеспечит тебе твое "светлое будущее"? Да, я не очень люблю обожаемое тобою человечество, но причина не в этом, Дима! Только я сам смогу разобраться во всех нюансах, изнутри. Настройка импланта и анализ его работы возможны только ИЗНУТРИ сознания. Ни один подопытный, ни крыса, ни даже человек, не смогут провести подобных исследований. Ты запрещаешь мне продолжать мою работу!"       Ну, конечно. Захаров и его исключительность. Только он гениален на всём белом свете.       Холодная туманящая разум ярость захватила Штокзаузена. Сколько же это будет продолжаться? Почему он, Михаэль Штокхаузен, второй человек на Предприятии должен плясать под дудку самодура, ничего в этой жизни особо не сделавшего, кроме как паразитировавшего на открытиях Дмитрия Сергеевича. Почему академик, герой СССР товарищ Сеченов должен вместо труда на благо общества вздрагивать от простых сообщений своего так называемого друга? Почему рядовые граждане, пусть даже такое г… кхм… как Ласточкин, должны получать физические увечья от человека с комплексом Бога?       Ноги и вскипевшая в венах кровь понесли Штокхаузена вниз в нелюбимый им Павлов. Снова шмель и турбина, снова проходные, но это всё мелочи. Перед Михаэлем расступались все и раскрывались любые двери, а для закрытых дверей у заместителя директора Предприятия был особый допуск.       – К Харитону Радеоновичу нельзя! – встала последней преградой на пути у Михаэля Филатова. – У него серьезный опыт.       – С радиацией? С ртутью? – холодно поинтересовался Штокхаузен.       – Нет… – она замешкалась. – Почему?       – Лариса, ты умная женщина. Меня сейчас не волнуют никакие эксперименты, если они не опасны для жизни, – он жёстко убрал её со своего пути и достал персональную ключ-карту.       Филатова напоследок что-то крикнула, и Михаэль, зайдя, закрыл за собой дверь.       Судя по обстановке, Захаров действительно готовился к некой операции и появлением заместителя директора Предприятия был недоволен.       – К чему-то гхотовитесь? Харитон Радеонович? – начал разговор Штокхаузен.       – Не вижу, как бы это могло быть вашим делом, – недовольно скрестил руки на груди Захаров.       – Я не увидел, чтобы в журнале была хоть какая-то информация о гхотовящейся вами операции. А это значит, что вы разбазариваете гхосударственные деньгхи. Статья, знаете ли.       – Не думал, что Дима способен на такую чернуху, – хмыкнул глава отдела нейробиологии.       – Дмитрий Сергхеевич тут совершенно не причем, – скривился Михаэль. – Харитон Радеонович, что надо сделать, чтобы вы нас покинули?       – Вы заболели, Михаэль Генрихович?       – Сеченовка оторвёт вас с руками. Будете ещё и над студентами издеваться. Военная медицинская академия примет вас с распростёртыми объятиями. Склиф за ваши способности гхотов вас на руках носить. Любое учреждение любогхо гхорода СССР – выбирайте, я обеспечу вам лёгхкий переход.       – Вы обеспечите? – не поверил своим ушам Захаров. – Лара, ты слышала? – он вылетел за дверь. – Этот щегол хочет меня выдворить с Предприятия!       Выйдя следом, Штокхаузен презрительно произнёс:        – Я пока вам просто предлагхаю покинуть Предприятие мирным путём. Вы и ваше безразмерное эгхо слишком велики для этих скромных стен.       Оставив Захарова докипать, Михаэль поправил галстук и направился к выходу. Его ждал восхитительный конец рабочего дня.       Проверив своего начальника, продолжавшего мирно спать, Штокхаузен осел в кабинете директора Предприятия и примерно через полчаса получил первые сообщения из Павлова о том, что Захаров докипел-таки до состояния красных ушей и жутких проклятий и направился на Челомей видимо высказывать своё недовольство руководству.       – Где академик Сеченов? – внешне холодно процедил Захаров, дойдя до последнего этажа КБ и обнаружив там только Михаэля.       – Не в моих функциональных обязанностях вас информировать, – мило улыбнулся заместитель директора Предприятия.       – Так, – уши Харитона Радеоновича стали ещё краснее, а желваки заходили ходуном. – Михаэль Генрихович, я правильно понимаю, вы решили отправить меня в кругосветное путешествие по Предприятию? В интересах товарища героя СССР поговорить со мной сейчас.       – Ничего не могу поделать, ничем не могу вам помочь, – развёл руками Штокхаузен.       Он ещё потом в течение всего вечера получал сводки о явлении Захарова то в одном, то в другом комплексе с вопросами касаемо присутствия Дмитрия Сергеевича, но конечно получал отрицательные ответы. Впрочем, закончил кругосветку Харитон Радеонович на Нептуне в кабинете Алексея Владимировича Лебедева, способного успокоить кого угодно своим миролюбием и настойкой на кураге.              Дмитрий Сергеевич проспал в кабинете своего заместителя до самого утра. Это бы не смутило никак Михаэля, если бы после пробуждения Сеченов не начал путаться в словах.       – Дмитрий Сергхеевич, может вам всё-таки уйти на больничный? – боязливо предложил Штокхаузен, подозревая, что мог вчера напутать что-то с дозировкой.       Застыв на минуту, а то и две, Сеченов уставился стеклянным взглядом в стену.       – Дмитрий Сергхеевич?       – Я думаю… Можно… с опытным терапевтом.       – Я позову сейчас…       – Не надо… Я… как все… В нашу окружную больницу.       – Но Дмитрий Сергхеевич! Окружная далеко!       – Нет срочности…       Нет, он точно что-то напутал в дозировке. Мало того, что Сеченов согласился на больничный, он ещё и хочет потратить время на пустые перемещения.              Окружная больница #9 над Павловым в кои-то веки была относительно спокойна. Врачи прятались в своих кабинетах. Регистратура лениво пила чай. Медсёстры курили на лавочках перед главным входом. Интересно было наблюдать, как практически на весь этот варёный бульон повлияло появление Дмитрия Сергеевича. Сначала, словно тараканы, бросились в рассыпную те, кто оккупировал прибольничный скверик. Штокхаузен чуть не рассмеялся от внезапно появившейся практически у всех на лицах деловитой серьезности, стоило им заменить приближение директора Предприятия. Затем поперхнулась чаем на регистратуре Галочка. Высунули носы и тут же попрятались доктора. Одна единственная бывшая уборщица, а ныне старшая по работам-уборщикам, Тамара Васильевна цыкнула:       – Ходють тут и ходють. Грязь разносють. А с этим пожаром в Павлове ещё и сажу.       Бросив насмешливый взгляд на женщину, Михаэль обернулся к начальнику и недовольно мысленно себя отругал. Штокхаузен однозначно перепутал с дозировкой. Слово "пожар" вызвало у Дмитрия Сергеевича оторопь. Он сделал несколько шагов назад, упёрся икрами в лавку и грузно упал на неё:       – Где пожар? Почему?       – Где-где. Много их там, гениев этих бестолковых. Кто их знает, что они там делають. Может кипятильник не выключают. Какой-то Харитонов, Родионов. Тфу. Черти.        Если бы Штокхаузен не знал, что Тамара Васильевна была опытной разведчицей, выявлявшей шпионов на раз два, он бы искренне поверил в её игру.       Вновь спрятав лицо в ладони, Сеченов простонал что-то бессвязное.       – Помяни дьявола, – глянула Тамара Васильевна в коридор и недовольно поморщилась.       Послышался звук тяжёлых шагов и сопровождавший их стук женских каблуков.       – Дима! Ты пришёл позлорадствовать! – раздался на всё фойе голос Захарова. – Мало мне пожара, больничный этот бессмысленный, потому что у меня якобы шок, так ещё и твои нравоучения. Конечно!       Харитон Радеонович шёл, размахивая своим пиджаком и бумажкой, в сопровождении главврача больницы Лизовой, явно стремившейся выпроводить Захарова за двери.       Несмотря на резкие высказывания в свой адрес, Сеченов никак не отреагировал.       – Дима?       Захаров серьезно перекинул свой пиджак через плечо и, опустившись перед Дмитрием Сергеевичем на корточки, убрал его руки от лица.       Ошеломлённый директор предприятия вцепился Харитону Радеоновичу в предплечья и начал бессвязно обещать найти способ для чего-то, настроить что-то, исправить, слышать.       – Так, – пробубнил Захаров и провёл несколько тестов на внимание. – Дима, что ты принимал?       – Ничего такого. Вчера Михаэль…       – Так, – Захаров поднялся и обратился к Штокхаузену. – Что вы ему дали?       – Новый транквилизатор Закусова, – изображая безразличие, ответить тот.       – Так, – Харитон Радеонович подал своему другу руку, и тот с явной задержкой в реакции вцепился в неё и постарался принять вертикальное положение. – Понятно, почему я его вчера найти не мог. Дозировку спрашивать не буду. Что называется, спасибо, что живой. Адсорбент бы тебе какой-нибудь… Клава, выпиши такую же бумажульку, – Харитон Радеонович помахал перед лицом главврача больничным листом, – Диме. Думаю, дня на четыре.       – Я провожу Дмитрия Сергхеевича до дома, – вызвался Михаэль.       – Товарищ Штокхаузен, вы, кажется, заместитель академика Сеченова?       – Да…       – Вот идите и замещайте. Там внизу очень много работы. Дмитрия Сергеевича до дома провожу я.              ***Небольшое дополнение:***              – Хорь, почему мы у… тут? Ты… Михаэлю… – Дима неловко сидел на краю собранного дивана в однушке Захарова, разглядывал отданные ему оранжевую клетчатую рубашку и спортивные штаны размера на три больше, чем необходимо, и не очень успешно пытался собрать слова в предложения.       – Потому что твоя дурилка картонная, – Харитон ослабил Сеченову узел галстука и помог снять жилетку, – некромант этот хренов чуть тебя на тот свет не отправил, а потом ещё и спрятал. Пока ты не протрезвеешь, я тебя к людям не выпущу. Будешь жить у меня. Переодевайся. Ты же мне потом все уши прожужжишь, что я не спас твой драгоценный костюм.       – И долго я… ну… тре… трезветь?       Потерянный в своей голове Дима выглядел жалко, и Захаров почувствовал призыв вдохновения, направленный на поиск способа избавления Предприятия от Штокхаузена.       – Кто знает. Первые подопытные у Закусова до сих пор из комы не вышли. Так во сне на кремацию и отправились.       Испуганно вздрогнув, директор Предприятия поинтересовался:       – И много он людей...?       – Про людей не в курсе, а вот лошадей – табун, – Харитон поддался идиотскому порыву и погладил Сеченова как кота по голове.       Подняв полу осознанный взгляд, Дима перехватил чужую руку и прижался щекой к грубым костяшкам пальцев:       – Мне… тебе… сказать… Не хотел… Не понял…       Захаров, присев как в больнице на корточки, пообещал:       – Поговорим обязательно, дня через два. Хочешь, я тебе почитаю?       – Хочу… Маятник.       – Хорошо.