Божественная месть

Прошло немало времени, прежде чем Тигнари окончательно пришел в себя, и туман в его сознании наконец рассеялся. Дни сливались в череду беспамятных пробуждений и тяжкого сна, где он по крупицам, с помощью ангелов-лекарей, собирал самого себя. Покой фенека охранялся круглосуточно, но ничто не могло унять внутреннюю тревогу — он знал, что совсем скоро ему предстоит встреча с Сайно. Он боялся этого больше всего на свете. Тихие шаги фенека эхом отдавались в высоких безлюдных коридорах, пока не замерли перед массивной дверью в покои бога. Сложнее всего было заставить себя постучать. облизав пересохшие губы, он почувствовал, как сердце бешено колотилось в груди. Собрав всю волю в кулак, Тигнари сделал глубокий вдох и наконец позволил костяшкам пальцев коснуться черного дерева. Войдя, он застыл на пороге. Сайно, застигнутый врасплох, полулежал в широком кресле, откинувшись на его спинку. На нем не было ничего, кроме темного шелкового белья, и эта неприкрытая мощь делала его опасным, напоминая о том, что перед ним сейчас самый могущественный бог. Увидев Тигнари, в его глазах вспыхнул знакомый огонь — на этот раз в нем читались и тоска, и облегчение. Тигнари молча закрыл дверь и опустился в кресло напротив, вцепившись ладонями в колени. Воздух в комнате сгустился и стал тяжелым, а ощущение, что сердце вот-вот вырвется из груди, заставило фенека сжать себя еще сильнее и бессознательно склонить голову в поклоне. — Ты умер в тот день. — Голос Сайно прозвучал ровно, но в его глубине таилась стальная твердость. Он не отрывал взгляда от побледневшего лица фенека, видя, как дрогнули его ресницы. — Тебя пронзило отравленное копье. Ты не пережил этого. Тигнари поднял на него широко раскрытые глаза. Он прижал ладонь ко рту, пытаясь загнать обратно дрожь. Последнее, что он помнил, — это удар и наступающую темноту. Он думал, что просто потерял сознание. Властный голос неумолимо продолжал, и каждое слово било без промаха. Сдерживаемый все эти дни гнев наконец прорвался наружу. Сайно резко ударил кулаком по подлокотнику кресла, и гулкий удар прокатился по комнате, заставляя Тигнари вздрогнуть. — О чем ты думал?! — его крик был полон не просто ярости, а выстраданного страха. — Ты поверил в какой-то сон?! Тигнари сжался в комок. Громкий всхлип вырвался вопреки его воле, а по щекам беззвучно потекли слезы. Он плакал от ужаса перед собственной смертью, о которой не знал, и от жгучего стыда за то, что не смог защитить Хайтама. — Сайно... — его голос сорвался на шепот. Он опустил дрожащие руки и посмотрел на бога мокрыми глазами. — Если бы не ты... Не в силах больше сидеть, он поднялся и бросился вперед, опустившись на колени рядом с креслом. Он прижался заплаканным лицом к его ноге, а плечи его предательски вздрагивали от беззвучных рыданий. В этом жесте смешались стыд, отчаяние и безграничная благодарность. Сайно смотрел на него, и что-то острое и тяжелое сжалось у него внутри, вытесняя последние остатки гнева. Он наклонился и нежно, но твердо взял Тигнари за подбородок, заставляя того поднять голову. — Я обещал себе, что спасу тебя, — тихо прошептал он. Вид его заплаканного лица был невыносим. Сайно выдержал паузу, вбирая в себя его боль, и тихо выдохнул: — Ступай. *** Луна освещала красивый сад, где под большим деревом сидел молчаливый Кавех. Его поза была неестественно скованной, каждый мускул напряжен до дрожи. Именно таким и нашел его Хайтам. Он не стал ничего говорить, просто молча опустился рядом на холодный камень. Их плечи почти соприкоснулись, и он почувствовал, как то тело рядом с ним вздрагивает от сдерживаемой бури. Тишина висела между ними, оглушая обоих. — Как прошел твой день? — тихо спросил Хайтам. Это прозвучало как последняя капля, и Кавех взорвался. — Как прошел?! — он резко вскочил, и его голос разрезал ночную тишину. — Ты приходишь ко мне сейчас, после всего, и спрашиваешь, как прошел день?! — красные глаза пылали беспощадным пламенем гнева. — Мой день прошел в аду, Хайтам! В аду, который устроил ты! — кулаки с немыслимой силой обрушились на грудь Хайтама. — Я смотрел, как его выхаживают! Я видел, каким он вернулся! Мертвым, Хайтам! Он был мертв из-за тебя! Хайтам не уклонялся. Он стоял, принимая каждый удар, каждый сокрушительный стук, который эхом отражался в его сердце, заставляя болеть еще сильнее. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала собственная буря. — Ты самонадеянный, глупый эгоист! — кричал Кавех, и его голос срывался на хрип. — Тебе плевать на свою жизнь? Плевать на тех, кто тебя ждет? Кто… а что… — его голос дрогнул, но ярость не отпускала. — А что, если бы Сайно опоздал? Что, если бы с тобой что-то случилось?! Что я должен был делать, скажи мне, Хайтам! Он бил его снова и снова, пока его собственные руки не заныли, а дыхание не стало рваться прерывистыми. Слез не было — была лишь всепоглощающая, иссушающая душу ярость. И только когда силы его окончательно иссякли, и он почти рухнул вперед, Хайтам действует. Молча, без единого слова, он резко и властно притянул его к себе, заглушив крик, вопросы и всю эту боль своими теплыми губами. Это был поцелуй, залечивающий раны. Болезненное столкновение было на вкус как гнев и отчаяние. Кавех попытался вырваться, оттолкнуть его, но хватка была железной. И тогда в нем что-то надломилось, он почувствовал, что это именно та стена, что скрывала всю его боль. Он ответил на поцелуй с той же дикой, животной силой, вцепившись в него, кусая его губы, в попытке доказать себе, что Хайтам в порядке, что они оба живы, здесь, вопреки всему. — Урод…— сказал Кавех, вытирая свои губы. — Прости. Прости, что заставил беспокоиться. — Хайтам нежно провел носом по его шее, а после ласково прижался к ней губами, все так же крепко держась за хрупкую талию. — Я не беспокоился. И вообще мне все равно на тебя, слышишь? — блондин хмыкнул, и тут же вскрикнул, когда Хайтам вдруг резко уложил его на ту самую каменную скамью, нависая сверху. Когда Хайтам вновь обжигающе горячими губами спустился к его шее, Кавех лишь закинул голову с беззвучным стоном, подставляя себя, приглашая любимого, безмолвно умоляя о большем. Его бледная кожа мгновенно покрывалась яркими любовными следами от зубов и влажных поцелуев. — Ты… отпусти… — выдохнул он, но его бёдра сами собой, предательски, двинулись навстречу ладони Хайтама, уже скользнувшей между его ног. — Отпусти… — Лжешь, — хрипло прошептал Хайтам прямо в его губы, чувствуя, как всё тело Кавеха трепещет под ним, выдавая его истинные желания. — Ты не хочешь, чтобы я останавливался. Ты горишь. Его пальцы, твёрдые и умелые, нашли свою цель, и Кавех сдавленно вскрикнул, выгибаясь всем телом. Он уже не мог думать, не мог сопротивляться — мог только чувствовать. Шелковая ткань была небрежно сдернута, обнажив грудь, а розовые, набухшие соски затвердели от прикосновений ночного воздуха и жадного рта гладиатора. Кавех стонал, потерянно и громко, уже не стесняясь, не помня, где они, забыв обо всём на свете. Раскованно и жадно бог красоты раздвинул ноги шире, обвивая ими бёдра Хайтама, помогая ему, насаживаясь на его пальцы с немым требованием в глазах. Ему было мало, он хотел большего, хотел всего и немедленно. И Хайтам дал ему это. Один резкий, уверенный толчок - и они оба замерли на мгновение, слившись в едином порыве. Кавех вскрикнул, и в этом крике было лишь чистое, животное наслаждение от заполнения, от обладания. Его глаза, широко распахнутые, блестели рубиновым огнём в лунном свете. Они двигались в едином, неистовом ритме, как будто пытались наверстать упущенное время, слиться в одно целое, стереть память о боли и страхе этой близостью. Кавех цеплялся за его плечи, его ноги скользили по вспотевшей спине, он отвечал на каждый толчок встречным движением, теряя последние остатки контроля. Хайтам, не сбавляя темпа, бережно закинул его стройные ноги себе на плечи, погружаясь все глубже, и в этот момент из-за поворота садовой дорожки донеслись оживленные голоса. — ...вот я им и говорю, что так делать нельзя! Но кто меня слушает, Нин Гуан? — раздался звонкий голос Венти. Девушка что-то ответила, но вдруг резко замолкла, прислушиваясь. — О, великий Сайно, что там происходит? — прошептал винодел, уже таща свою спутницу за собой в укрытие из кустов. — Заткнись, — так же тихо отрезала богиня мудрости, всматриваясь в полумрак беседки. Хайтам лишь усмехнулся в поцелуе и сжал пальцы на горле Кавеха, заглушая его стоны и вгоняя в него себя еще резче, еще безжалостнее. Он знал, что блондин обожает, когда его немного ломают. Кавех, теряя голову, обеими руками вцепился в его запястье, не в силах издать ни звука. Он лишь сдавленно хрипел, чувствуя, как внутри него все сжимается в сладком, нестерпимом напряжении, приближая развязку. — Это же Кавех... — выдохнул Венти, вытаращив глаза из-за куста. — Что? Кавех?! Он же… — недоверчиво прошептала Нин Гуан. Властелин Красоты, который отшивал самых настойчивых поклонников, чья чистота была недосягаемой даже для многих бессмертных... И вот он — раскинувшийся под кем-то, с перетянутым пальцами горлом, с мокрыми от слез ресницами и посиневшими от страсти губами. — С кем он?! — ахнула Нин Гуан. — Я... не знаю его... Кто это такой вообще? — растерянно пробормотал Венти. И в этот момент сдавленный крик Кавеха разорвал ночную тишину, и в нем ясно и четко прозвучало имя того, кто доводил его до исступления. — Хайтам?!