Девушка с высокой причёской

Посреди ночи Лавона просыпается от безумной, непривычной боли в ляжках и том месте, о котором одиннадцатилетней девице стыдно говорить даже с матерью. По ногам со скоростью слизняка растекается что-то липкое, ночная рубашка холодная и мокрая. Боясь пошевелиться, девочка поправляет одеяло и чует металлический запах, знакомый по школьным дракам. Это кровь, точно, но откуда?! — думает Лавона, и догадки одна безумнее другой перепуганными тараканами шныряют внутри её ошеломлённой головки. Где она так поранилась? Может, заболела? Но чем? Или это уже смерть подкралась и ухмыляется в изножье кровати? Отчего-то Лавоне неловко и страшно подняться — и она окликает темноту слабым голосом: — Мамочка… Родители спят в соседней комнате, и фрау Суккубосо достаточно одного этого зова, чтобы проснуться. Лавона прислушивается к тяжёлым шагам по скрипучему полу с нетерпеливым ожиданием и страхом — никогда ещё она не беспокоила родителей ночью. — Что случилось, заинька? — сонная мама спрашивает как будто для порядка, словно всё знает, и от звуков её голоса Лавоне делается спокойнее. — Живот болит? Что, и кровь течёт? — продолжает она, решительно откидывая одеяло, и комната заполняется запахом почему-то рыбных консервов. Лавона видит на рубашке тёмное пятно и поспешно жмурится, не давая приступу тошноты подняться по горлу. Боязни крови, присущей многим девочкам, она раньше за собой не замечала. — Поздравляю, ты стала женщиной, — устало усмехается мать и вытаскивает её, оторопевшую, из ставшей неуютной кровати. — Поспишь сегодня на кухне, тут ещё всё отмывать надо. Лавона не сопротивляется, когда её ведут в ванную — похоже, мама знает лучше. Хочется спать, но ещё больше — узнать, что случилось. Вместе с водой в слив утекают отвратительные бурые разводы, и девочка спрашивает, чуть не плача: — Мама, я ведь не умру? — Ну что ты, — мать целует её объятый ужасом лоб и с силой, как делает всё, обтирает пушистым полотенцем. — Ты теперь женщина. Нам так богом положено каждый месяц, — нахмурившись в ответ на этот железный аргумент, Лавона вперяет ненавидящий взгляд в сбившийся крестик на маминой шее. — Пять-шесть дней ты же можешь потерпеть? — Почему?! — между ног отвратительно сжимается и пульсирует гусеницей. Тёмно-красный сгусток шлёпается на дно ванной. Лавона хнычет от омерзения и ужаса, но опуститься до слёз себе не позволяет. Она главарь банды, как-никак. Девочки узнают, что она рёва-корова, стыдно будет. — Тише-тише. Некогда мне об этом говорить, спать хочу. Лавону целуют-обнимают, одевают, дают огромную прокладку, в которой можно утонуть, укладывают на диванчик подле печки-голландки и укрывают пледом, лёгким и колючим. Девочка с болью думает об осквернённой кроватке, о любимом розово-зелёном белье с принцессами. Она чувствует себя как в подгузнике, но ощущение раскалённого сверла, вгрызающегося между ног, немного утихает. Лавона тыкается на прощание носом в мамину руку и сворачивается поскуливающим клубочком. Печка нетопленая, под пледом холодно, голова неприятно скользит по шёлковой подушке. Лавона долго ворочается, пытаясь найти позу, в которой боль не донимала бы так сильно, и забывается коротким мучительным сном. — Чего это принцесса наша ещё не в школе? — выдёргивает из дрёмы голос отца, певучий и громкий. Слишком громкий. Лавона приоткрывает один глаз и неприязненно провожает похожие на ноги слона, облепленные грязью сапожищи. Папа их никогда не моет, словно из принципа, и не стесняется оставлять за собой обломки засохшей грязи. Такой чувствительностью к деталям Лавона тоже не обладала. — И чего это мы так по-сиротски на диванчике прикорнули? — диванчик прогибается под ним, и мозолистая смуглая рука целиком накрывает разгорячённую, измученную головку. — Ах, Иоганн, оставь её в покое! — мать кривится, делает страшные глаза и быстро шепчет ему на ухо. Отца зовут Джованни — мама кличет его на немецкий лад, когда сердится. Отец понимающе пожимает плечами, проглатывает завтрак и топает в огород с лопатой наперевес. Казалось бы, у них не такой большой участок, чтобы копаться там целый день — однако Джованни заходит домой только поесть. Мама на улицу выглядывает редко, а если и выйдет, то в птичник или в коровник. Копаться в земле она не любительница, а вот в коровьем навозе — пожалуйста. Лавоне не нравится ни то, ни другое, но она слушается родителей, пытающихся загнать её неуёмную энергию в мирное русло. У девочки даже после школы и полевых работ хватает сил убежать с подружками гулять. Вот только бегать в таком состоянии она, наверное, не сможет. — Я была бы рада, — кряхтит мама, вынося из спальни грязное бельё, — если бы вместо всех этих кровотечений ко мне приходил гномик с тортом и говорил, ох, что я не беременна. С трудом поднявшись на диване, Лавона провожает её угрюмым взглядом и жуёт свои два бутерброда — с домашним маслом и домашней кровяной колбасой. Живот болит по-прежнему, есть хочется невыносимо — хотя девочка всегда отличалась хорошим аппетитом. Сейчас же в желудке как чёрная дыра открывается. Из слов матери ничего не понятно, только страшнее становится. И то, что в школу можно не идти, совсем не утешает. Сегодня Лавона собиралась надрать задницу Глюку, новенькому — показать, кто в стае главный. Глюк, ростом не больше комара, посмел поднять руку на застенчивую Элизу, с которой делил парту. Учительница равнодушно прочертила на их парте границу мелом, и в Лавоне взыграла жажда справедливости. Одноклассниц она не любит, они её боятся, но у «Отряда чёрного скорпиона» важная задача — защищать честь девочек и женщин. И вот, как назло, она лежит совсем больная — а Глюк наверняка полез к соседке драться. Одна надежда на подруг — они должны помочь. Разделавшись с бельём, фрау Суккубосо тут же, не давая себе минуты передохнуть, принимается месить сдобное тесто. Обычно она ворчит, если дочка ничего не делает, не мечется юлой по дому — но сейчас во взгляде женщины любовь и сочувствие. Жалеет, догадывается Лавона и переводит взгляд на жёлто-зелёные изразцы с женскими личиками, деревьями и рыцарями. Бездельничать, пока родители трудятся, неловко и совсем не приятно. Отделанная потрескавшейся майоликой печка — произведение искусства, ей бы место в музее, а не на кухне, где целыми днями что-то булькает, горит и дымится. Вот тоже… Зачем мама столько готовит каждый день, их же всего трое? Освободившуюся голову атакуют мысли, можно сказать, еретические. Любимые булочки, свежие и горячие, Лавона жуёт с мокрыми глазами. Плакать - это для слабачек вроде Элизы, которых бьют и обижают. Лавона сама кого угодно поколотит. Первый раз она чувствует себя такой слабой. День, ничем не занятый, течёт безумно медленно, как жирные сливки. От лежания всё затекает и Лавона, провожаемая сочувствующим взглядом мамы, выползает на улицу. Не играть, не бегать — погреться на солнышке, как бабка. Учебный день заканчивается, и Лавона, неуклюже опустившись на ступеньку, замечает на пыльной дороге силуэты подружек. Строем, как уточки, они направляются к дому атаманши. И хотя без них Лавоне тоскливо, хоть вой, невыносимый стыд внезапно охватывает её. Как объяснить, что с ней происходит? Косноязычно и непонятно, как мама? Чтобы им стало так же противно? «Ладно, это же всего раз в месяц, — утешает себя девочка. — Я справлюсь». И со спрятанной под улыбкой болью машет подругам. Никто не скажет ей, что так готовый к материнству организм выбрасывает нерождённых детей. Подобное объяснение Лавоне понравилось бы.