Девушка с высокой причёской

«Dethklok снялись обнажёнными для журнала Playgirl, — пишут братья Джомфру в новом посте, — ничего прекраснее мир уже не увидит, можно отключать интернет. Но мы считаем, что обязаны делиться красотой — поэтому очень эксклюзивно, специально для вас, отсканировали эти фотографии. Наслаждайтесь! P.S. Глаза продавца в магазине комиксов, где нам посчастливилось отыскать этот журнал, надо было видеть! : D P.P.S. Надеемся, Оффденсен не подаст на нас в суд за распространение порнографии…» Скользнув взглядом чуть ниже, Лавона несколько секунд в недоумении хлопает глазами, чтобы спустя мгновение громко ахнуть и залиться краской по самые уши. Господи боже, так вот что мальчишки прячут в штанах… Пока школьницы, взрослые дамы и даже некоторые старушки взрываются восторгами в комментариях, Лавона, сжимая немеющие бёдра, в страшном, но необъяснимо приятном смущении просматривает фотографии — как говорится, во всех видах и позах. Назвать это порнографией язык не поворачивается — чтобы снимать такое, надо быть художником. Конечно, Нэйтана она разглядывает внимательнее всего. Чёрт возьми, в голом виде он даже красивее! Вот так эксклюзив братцы подвалили… Лавоне кажется, будто она видит прекрасный сон. Поэтому встряхивает головой и тщательно сохраняет все фотографии Нэйтана на компьютер — родители сдержали обещание, и адская машина занимает почти всё место на столике. Чтобы делать уроки, приходится тесниться. Маме и папе техника, к счастью, не интересна — хотя им любопытно, за просмотром чего Лавона проводит строго полчаса в день. И девушка очень надеется, что и дальше они не будут задавать ненужных вопросом. Тем более, когда она прячет в загрузках такие фотографии! Слава богу, их сейчас нет дома — ушли в школу на родительское собрание. Чёрт возьми, почему они так редко оставляют её одну? Результаты собрания Лавону нисколько не беспокоят. Надо бежать к подругам, срочно рассказать о фотографиях. И показать! Увиденное намертво отпечатывается на внутренней стороне век — Лавона едва сдерживается, чтобы не запустить руки в трусы прямо здесь. Возбуждение, справляться с которым она толком не умеет, окатывает девушку горячей волной. Как ошпаренная, она вскакивает со стула, судорожно закрывает все вкладки, выключает компьютер и несётся на улицу. Наверное, вот почему её ровесники-мальчишки ни с того ни с сего становятся такими неукротимыми — только им в голову ударяет кое-что другое. На пороге приходится затормозить — Лавона неожиданно влетает в живот матери, как в пружинный матрас. Фрау Суккубосо ловит её, ошарашенную, в объятия, и хохочет: — Это какой же у тебя слух, деточка, что ты нас встречать выбежала? — Да я так… — бормочет Лавона, чувствуя, что все планы летят коту под хвост, но обнимает маму в ответ. — Вы так быстро пришли! — А чего это ты такая красная? — отец, настроенный не столь дружелюбно, щурится и подбоченивается. Выходит, на собрании ничего хорошего не сказали, догадывается Лавона и прижимает ладони к полыхающим щекам. Господи, на лице написано, чем она занималась в их отсутствие… — Я погулять, — Лавона проворно протискивается между родителями, но отец загораживает дорогу и кладёт руки ей на плечи. — Всё ты прыгаешь, попрыгушка. Потом погуляешь, поговорить надо. «Ну вот, — украдкой закатывает глаза Лавона, — началось». — Оказывается, ты у нас отличница, — начинает отец, когда они устраиваются за круглым столиком на кухне. Красное лицо мамы густо сияет, как начищенный сотейник, а вот во всём облике отца, от нахмуренных бровей до сцепленных пальцев, нет ни капли удовольствия. — Да и с ребятами у тебя отношения… хорошие. Лавона опасливо прикусывает губу. О любви к Нэйтану она успела растрещать всему классу. Если бы не характер и кучка избранных «Скорпионов», её бы затравили. Как те девицы на сайте. Но дразнить её боятся — чуть что, в драку Лавона кидается первой и не боится поражения. Удирать от неё бесполезно, проще сдаться сразу. Если надо куда-нибудь залезть, допрыгнуть, прибежать — она первая. Учительница физкультуры её обожает. — Так в чём подвох-то? — не выдерживает Лавона и склоняет голову набок, как любопытная птица. — Твоя учительница физики, — отец тяжело вздыхает, — вызывала нас отдельно. Говорила, ученицы умнее она за все годы своей работы не видела, вот… Джованни отводит взгляд, поднимает брови к самым волосам и таращится на свои оборачивающиеся друг вокруг друга большие пальцы, будто не верит, что сказал это. Фрау Суккубосо с сочувствием поглядывает на замершую в недоумении дочь, но молчит. — А чего она мне это не сказала? — девушка обиженно выпячивает нижнюю губу. — И пап… Да почему ты такой хмурый?! Что опять делаю не так? — Пресвятая Мария! — из-за стиснутых зубов отца доносится рык, но мужчина успевает обуздать свою итальянскую пылкость. — Как же это сказать, чтобы не обидеть… Для девочки, — наконец находится он, — ты слишком умная. И меня это беспокоит! — Ты уже обидел её, Джованни, поздравляю, — хмыкает мать, пока Лавона сидит с открытым ртом. — Да в смысле… В смысле «слишком умная»? — Я не понимаю, почему ты так стараешься? — каждое слово даётся Джованни с невообразимым трудом, даже вены взбухают на высоком лбу. — Для чего? Зачем тебе это в деревне? Лавона хмурится ещё сильнее, аж лоб болеть начинает. Откуда отцу знать, что она не старается, просто схватывает всё на лету. Она вообще девочка сообразительная, невзирая на хулиганские привычки. Учителям приходится закрыть глаза на её любовь распускать руки на переменах — мозги у Лавоны выдающиеся. Весь класс списывает математику и физику и поражается, как все эти формулы укладываются в её головке. Лина и Луиза на физике чуть не плачут, но выручить их Лавоне никогда не жалко. Понимать науки — естественно, как дышать. Она даже не вникает, а догадывается на уровне интуиции — Ленор так запятые расставляет на грамматике. — Учительница говорила, тебе надо ехать в Дрезден в университет, — продолжает отец в полной растерянности. — Опять-таки, зачем? Ты же выйдешь замуж, и не понадобится тебе никакая наука. Точные науки — это для мальчиков, а твоя забота — обучиться у мамы искусству вести домашнее хозяйство. — Экономике, — нервно фыркает Лавона. Смотреть из-под бровей она не отучилась, хоть мать и ворчит, что это некрасиво. — Ты сейчас только что сказал греческое понятие экономики. — О чём я и говорил, — Джованни с сокрушённым видом опускает на лицо руку и не видит, что жена окидывает его негодующим взглядом, а дочь в сердитом недоумении хмурит тонкие брови. — И какое «выйду замуж»? — восклицает она и вскакивает, опираясь ладонями о стол. — С чего ты взял, что я останусь в деревне?! — Лавона, не груби, — шепчет мама, но завестись отцу хватает и этих слов. — Ну да, действительно! Постоянно об этом забываю! «Какое замуж», тебе же нужен твой чёртов Эксплоужен! Зеленовато-бледное лицо Лавоны стремительно заливается краской. Не стоило отцу этого говорить. Краем глаза она замечает застывший в глазах матери ужас, и, проглотив вскипевшие на глазах слёзы, кричит: — Да я вообще… Уеду от вас! В Америку! Очень надо с вами тут киснуть! Раз считаете, что у женщины должен быть навоз коровий вместо мозгов! — Это ещё что?! А ну, мигом извинись! — отец срывается со стула и успевает схватить её на пороге. Лавона стискивает зубы — с такой силой он хватает её за запястье. — Зря я тебя не бил, — шепчет он с остервенением. И толкает прочь, крикнув вдогонку: — И никаких гулянок с подружками, куры-коровы не кормлены! Взрослая баба! Голова ерундой забита! «Пошёл в жопу», — думает Лавона, но послушно идёт к вонючему коровнику. Коров за сиськи тискать — стыдно одноклассникам сказать, чем она после школы занимается! С истерическим рёвом она влетает в коровник, не на шутку перепугав двух мирно жующих бурёнок, и со всей силы пинает подойник, тот падает с металлическим грохотом на слежавшийся, как камень, навоз. Жажде разрушения этого мало — Лавона несётся на улицу, по пути вытоптав изрядную часть отцовских грядок с картошкой. Несколько прядей выбиваются из-под обруча и прилипают к потному, красному, искажённому яростью лицу. Всё ещё переполненная ненавистью, она с силой бьёт по каменной стене под кухонным окном, чуть не до крови стесав кулачок, и вдруг замирает, когда ветер доносит из окна обрывок разговора — негодующий возглас матери: — Ну и отдал бы её тогда в закрытую гимназию! Раз хочешь сделать офицерскую жену! Лавона сдерживает хриплые вздохи и заставляет себя успокоиться. Что ж, теперь не придётся воевать за независимость в одиночестве. И чего это мама взялась её защищать? Она же обычно тихая, папе поперёк слова не скажет… Не желая попадаться на глаза родителям и признаваться, что картофельные грядки вытоптала она, а не коровы, Лавона пробирается в свою спаленку воровской тропой, по перекрещивающимся коричневым балкам фахверка на южной стене, в изнеможении валится на постель и застывает в позе покойницы. За истерику стыдно перед собой — от криков принимается саднить в горле, и порядочно. Сосредоточенно изучая узор сучков на обшитом вагонкой потолке, она не видит, как в комнату проходит широкая фигура матери — и не видит, что смотрит фрау Суккубосо тревожно и ласково. — Звёздочка моя, ты папу больше слушай, — начинает она без предисловий и опускается на край кровати. И хотя Лавона внутри вся кипит, рядом с маминым боком становится тепло и уютно, как у печки-голландки. Взгляд мокрых глаз немного смягчается — девушка сворачивает шею, чтобы не смотреть на мать, не встречаться с душераздирающе добрым лицом. — Чья бы корова мычала, а его бы молчала, — проскальзывает у мамы нервный смешок. — Ты же знаешь, папа сюда приехал за радостями деревенской жизни. Конечно, ему сложно понять, чего хорошего в большом городе, тем более… в Америке, — голос её подрагивает, и Лавона поджимает губы, не давая вырваться приливу жалости. — Я вообще трусиха, я бы никуда не поехала, а ты на папу похожа. Вы с ним такие… жёсткие. Папе это не нравится, ты знаешь, — Лавона отвечает саркастичной улыбкой, по-прежнему гипнотизируя стену. — Я-то понимаю, тебе в деревне делать нечего. Да, в Америке и свои люди есть, но я же знаю, чего девочкам хочется. Мини-юбки, клубы, танцульки… Мне это не нужно, я тихая была, но чего мне тебя с собой сравнивать, правда? Фрау Суккубосо улыбается увлажнившимися глазами и сгребает безвольно вытянутую руку дочки в свою. — Ты же хочешь быть поближе со своими Dethklok, да? — женщина заговорщически понижает голос, пытается заглянуть в застенчиво отворачивающееся лицо дочери. Лавона кивает и пристыженно закусывает губу. — А то… В университет можно и в Дрезден поступить. Хорошей хозяйки из тебя всё равно не выйдет, так может учёный получится. Виноватая улыбка, от которой Лавоне хочется зарыдать и вымаливать прощение, снова освещает её лицо. Фрау Суккубосо долго гладит дочь по растрепавшимся волосам, разглядывает, словно любуясь, и наконец твёрдо произносит: — А с папой я поговорю. Он же тоже хочет, чтобы ты была счастлива. «Вот вроде утешила ты меня, маменька, а вроде и в душу наплевала», — думает Лавона, когда за широкой спиной матери закрывается дверь. А потом решительно садится за стол, включает компьютер, открывает почту и с сухими глазами на жестоком лице принимается за длинное письмо.