Папа

***

      До соревнований Даши остаётся неделя, а атмосфера в квартире с каждым днём становится всё более гнетущей и удушающей. Напряжение Даши передаётся всем, даже Шуре, который почти не общается с падчерицей. Она боится, и её запах ярко демонстрирует это. И без того терпкий аромат становится тяжелее в несколько раз и, кажется, проникает в каждый угол дома. По крайней мере, Шура так чувствует. Куда бы он не пошёл, везде ощущает напряжённый аромат нервной Даши.       Она мало говорит о своих переживаниях даже Саше. Тот часто пытается разговорить дочку, но та упирается и постоянно уходит от прямых ответов на вопросы. Шура так и так ничего не знает: он всё ещё чужой, тот, кому ни в коем случае нельзя доверять никакие тайны. А вот что у Даши с Лёшей — сказать со стороны сложно. Сам Лёша не приходит и вроде как просто пишет Даше. Она всегда так бурно реагирует на звук уведомления телефона и так сильно расстраивается, когда видит, что написал ей не отец, а кто-то другой. Даша старается не показывать эмоций, но тут не нужно быть гением, чтобы понять — ей очень больно.       Вообще, Шура успевает искренне возненавидеть предстоящие соревнования Даши: они разрушают хрупкое равновесие семьи. На самом деле её толком-то и нет, существует в квартире две разные семьи: Саша и Шура, Саша и Даша. По отдельности всё просто прекрасно, а как только дуэт превращается в трио, так сразу всё идёт наперекосяк. Тепло и уют пропадают, на их место приходит напряжение и нежелание находиться вместе в одной комнате. Обычно посиделки втроём продолжаются не более часа, потом либо Шура, либо Даша уходит.       Из лёгких вырывается тяжёлый вздох, и Шура медленно идёт в сторону кухни, чтобы налить себе чая. Сейчас только он поможет успокоить нервы и придумать, как можно поддержать Сашу, чей сон пропал напрочь. Это со стороны Саша выглядит грозным, серьёзным и злобным, его таковым лишь посторонние считают. А вот домашние в курсе, насколько Саша «мягкий», нежный и добрый. За всех он переживает, о словах долго жалеет и постоянно старается помочь.       Шура останавливается возле картины, висящей на стене. На бумаге изображены три больших кота. Их рисовала Даша несколько лет назад, когда в гостях оставался «дядя Князь». Тот почему-то решил, что будет забавно научить «племянницу» рисовать кривых больших котов, напоминающих монстров, а не миленьких животных. Даша любит этих монстров, Саша тоже от них в восторге, а Шура просто старается принять их, ведь они так дороги его семье, или как назвать Сашу и Дашу?       Один из котов отдалённо напоминает Лёшу, и Шуре, глядя на него, становится некомфортно. Он глядит в эти тёмные глаза и всё хочет спросить: «Что я должен сделать, чтобы Даша приняла меня, как тебя? Почему она так ко мне относится? Это ты её настроил? Наверняка же наговорил ей, что я разрушаю вашу семью, вот Даша на меня и обозлилась, как волчонок какой-то!» Жаль, правда, что карикатура Лёши не сможет ответить на все вопросы чисто физически и будет молчать. Да и глупо винить Лёшу в своих неудачах: он взрослый и умный альфа, который спокойно принял новость о новых отношениях бывшего мужа и однажды даже с уважением пожал Шуре руку, сказав: «Я доверяю тебе самое сокровенное из того, что у меня есть — мою дочку». И, кажется, Лёша забыл тогда отдать инструкцию по пользованию и обращению.       Взгляд останавливается на втором коте, тоже крупном, но очкастом. Это определённо Саша, вот просто никак иначе быть не может. Шура улыбается и тянет руку, чтобы погладить, но вовремя одёргивает себя, вспоминая, что рисунки нельзя так небрежно трогать. Шура поджимает губы, а его воображение рисует то, как он обнимает этого большого любимого котика, чьё мурчание наверняка очень и очень громкое. Воображение слишком ярко его изображает.       Но все странные и тёплые мечты уходят в тот момент, когда Шура смотрит на третьего котёнка. В нём завуалированно изображена сама Даша. Она выглядит счастливой, и Шура понимает — он её никогда такой не заставал в жизни. Всегда Даша в его присутствии мрачная и грустная, а ещё до жути раздражённая. Она не скрывает эмоций наедине с Шурой, но рядом с папой старается изобразить какую-никакую видимость тёплых отношений. Правда, спектакль не продолжается долго. Но Шура и Даша пытаются «играть» нужные роли в нём максимально долго, чтобы лишний раз не расстраивать главного омегу в их жизни — Сашу. Он их обоих любит и не выносит наблюдать за их бесконечными играми в напряжённую молчанку.       «Портрета» Шуры тут нет. Даша никогда его не рисовала, даже этим показывая, что совершенно не рада Шуре. Тот не обижался, но грустил, понимая, что на детских рисунках даже в качестве трупа не появится. Даше ещё в детстве была неприятна его компания. Кажется, это проклятие.       Глаза Шуры слипаются: он не спал, чтобы составить компанию мужу с бессонницей. Последняя вызвана напряжённым состоянием Даши. Саша переживает за неё как любой нормальный любящий папа. Нет, он не просто переживает, он натурально сходит с ума. Саша не спит ночами, читает статьи про подростков и общается с такими же папами на каких-то странных форумах. Саша читает, не спит и всё переживает за Дашу. Она слишком закрылась и перестала даже нормально здороваться. Саша винит себя, а Шура пытается его убедить в том, что у всех подростков бывает тяжёлое время, которое не зависит от того, какие у «не ребёнка» родители. Помогает слабо: Саша по-прежнему винит себя, а Шура не сдаётся в своих попытках его утешить.       Он и сейчас собирается сделать два ромашковых чая: для себя и для мужа. Тому нужно пить этот напиток литрами, а заедать его валерьянкой, чтобы спокойно спать и не ошибаться так часто на репетициях. Правда, вряд ли Саше сейчас поможет хоть что-то, кроме откровенного разговора с Дашей. Она же упорно продолжает игнорировать своего папу и жить в «своём мирке», состоящем из школы, друзей и спорта. Шура к подобному с горем пополам смог привыкнуть и даже смириться. Он же не родной отец, и игнорирует его не родной ребёнок (больно по-прежнему, но уже не так невыносимо). А вот Саша натурально мучается из-за своей беспомощности. Он не понимает, почему его «открытая» дочка вдруг так закрылась от него и стала постоянно отталкивать.       Ноги ведут в сторону кухни, но резко останавливаются возле поворота, когда слышатся голоса Саши и Даши. Они что-то обсуждают. Точнее, это Саша отчаянно пытается разговорить дочку. Она не огрызается, не пытается грубить или «ставить папу на место». Но её голос всё равно звучит невероятно холодно и как-то безразлично. Она будто с продавцом в магазине лампочки обсуждает, а не с родным папой говорит. Да с Сашей нельзя так безразлично общаться! Он не заслуживает такого, потому что делает для Даши буквально всё, а она будто в упор не видит этого.       — Даша, может, хочешь — вместе погуляем? — Саша звучит робко. Ему невозможно отказать, ну, это Шура не сможет заставить себя произнести «нет», когда Саша говорит таким вот нежным тоном.       — Пап, ну я же говорила тебе, что у меня дополнительная тренировка, или ты, как отец, забыл? — Холодно, преступно холодно произносит Даша. Она наверняка даже не смотрит на своего собеседника.       Шура не может видеть Дашу, но он на сто процентов уверен — она сейчас мнётся у двери, желая поскорее избавиться от компании папы. От такой картины (пусть её по-прежнему не видно) сердце болезненно сжимается. Шура уже представляет, как сильно Саше будет плохо этой ночью.       — Даша, нельзя так мучить свой организм! Ты должна больше отдыхать… Может, и не со мной, а с друзьями, но всё равно! — Саша явно дрожит: по голосу слышно. Леонтьев слишком сильно любит дочку.       — Пусть больше отдыхают слабаки, как твой муженёк, а я хочу быть как отец! — Наверное, впервые Даша огрызается на своего папу. Тот не отвечает, кажется, он даже нормально дышать перестаёт.       Да и сам Шура замирает на месте и смотрит в пустоту. Он готов разреветься от услышанного, прямо как самый настоящий слабак. Вот просто упасть на колени, закрыть лицо руками и долго-долго реветь, пока слёзы не закончатся. Так поступают слабаки и омеги, если опираться на мнение Даши. Она вполне может так не думать и говорить только для того, чтобы обидеть. Но Шуре чертовски больно. Он впервые чувствует себя настолько маленьким, жалким и слабым.       — Я пойду в свою комнату, мне нужно поговорить с тренером и обсудить тренировки, — уже более спокойно добавляет Даша. Только вот перемена в интонации ничуть не смягчает ситуацию. Шура из своего «укрытия» чувствует, как сильно потускнел запах его любимого мужа.       В Шуре борются две стороны. Одна хочет порвать Дашу за моральный вред, причинённый Саше. Вторая же рвётся просто обнять тёзку и начать его отвлекать от этой, наверное, самой первой крупной ссоры с дочкой. Она наверняка не понимает, насколько сильно делает больно. Или же понимает?       Причинять Даше вред совсем не хочется, да и нельзя, совсем, Шура не из тех отчимов, которые стали бы как-то давить на приемного ребёнка и прессовать, он даже мысли подобной не допускает. Однако поведение Даши заставляет его нахмуриться и сжать от негодования челюсти и кулаки. Хочется что-нибудь сделать, только бы Саше стало лучше, всё что угодно, Щиголев в три морских узла готов завязаться ради этого. Но он просто не представляет, как помочь в этой ситуации, ведь на Дашу и её поведение он повлиять никак не может, совсем.       Даша спешно выбегает из кухни, пролетает беззаботной птицей мимо Шуры, будто ничего не происходило, и она совсем не язвила и не поднимала голос на своего родного папу только что. Девочка ничего вокруг себя не замечает, только смотрит в экран телефона, очень сосредоточенно и внимательно. Шура смотрит ей в след, снова подмечая эту её походку, которая всегда остаётся стабильной. Двери за девочкой захлопываются и на ручке остаётся висеть одинокая табличка «Не входите».       Щиголев только шумно выдыхает и заходит на кухню, где видит совсем растерянного Сашу, такого поникшего, почти что несчастного, как будто по его чувствам только что нагло прошлись в грязных ботинках, потоптались и всё сломали, не жалея. Хотя почему «как будто»? Так и было, по крайней мере, холод Даши вызывает именно такой эффект: Саша чувствует себя растоптанным.       — Всё в порядке? — ежу понятно, что ничерта не в порядке, но Шура просто не знает, как иначе можно начать говорить о произошедшем. Он подходит поближе к Леонтьеву, медленно, несмело, словно не хочет его напугать. Так подкрадываются дети к маленьким, пугливым, шипящим котятам. Саша смотрит вроде в лицо мужа, но на самом деле как бы сквозь него. Его глаза устремлены туда, где ещё с минуту назад стояла дочь.       — За что она так со мной? — Саша вздрагивает, говорит шёпотом, создаётся ощущение, что он и правда напуган до невозможности. Шура вглядывается и различает едва заметные слёзы, скопившиеся в уголках его глаз. Леонтьев расстроен, растерян, он совсем не может найти себе места уже сколько времени, потому что Даша, погрузившись в свой спорт, совсем отказывается идти на контакт, а это оставляет глубокие шрамы на хрупком родительском сердце. Только непонятно, зачем она так поступает? Саша уж точно не заслужил подобного отношения.       Но абсолютно тот же вопрос, что озвучил Саша только что, задаёт себе изо дня в день мысленно Шура. Он тоже не знает, чем он так провинился, чем заслужил подобное отношение, этот холод, эту черствость. Но раньше ему казалось, что такое отношение девочки касается только его, Шуры. А теперь оно начало задевать и жутко ранимого Сашу. И это действительно ужасно ощущается. Шура ведь знает, каково это, он испытывает подобное на собственной шкуре слишком часто и слишком долго. И меньше всего хочется, чтобы Саша тоже так страдал, как страдает он, Шура.       — Почему она так себя ведёт? Я ведь хочу ей только хорошего, — Саша опускает голову вниз и часто моргает, чтобы солёные слёзы поскорее высохли, чтобы лишняя влага не пролилась. Стыдно быть таким чувствительным и мягким папой, но он такой и есть. Он очень много тревожится на счёт Даши, и сердце у него не железное, оно мягкое, нежное и тоже умеет болеть. Это только со стороны так кажется, что Саша стойкий, сильный, всегда спокойный. Но за внушительными габаритами тела и грубоватой оболочкой скрывается не что иное, как омежья натура, которая особо остро воспринимает порой даже одно неосторожное слово.       — Это не твоя вина, — Шура поджимает губы, тянется ладонями к Сашиному лицу, берёт его в руки и бережно оглаживает щёки пальцами, стараясь заглянуть в глаза. Запах супруга становится совсем слабым, подавленным, как при болезни, от этого становится даже страшно. Страшно, что с таким стрессом Леонтьев и правда сляжет, страшно, что подорвёт своё здоровье и потом долго не сможет оправиться. Шура хочет его уберечь, защитить, но абсолютно не знает, как это сделать, — Не принимай это на свой счёт. Соревнования пройдут и Даша снова станет прежней.       — Надеюсь… дожить бы только до них, — Саша грустно улыбается и хмыкает, чувствуя, как его сердце рвётся на части. Разве можно так из-за каких-то там соревнований? Изводить саму себя, изводить свою семью? Разве хорошо это, разве правильно? Саше кажется, что нет, но все его попытки донести эту информацию до дочери и показать ей, как много боли приносят её действия, заканчиваются полным провалом.       — Не вздумай! — Щиголев щурится и строго грозит указательным пальцем. Ему очень не нравятся такие слова, даже если они шуточные. Он слишком серьёзный человек, который подобное всегда воспринимает буквально, будто Саша и правда может не дожить до этих проклятых соревнований.       — Молчу, — Саша лениво поднимает руки в жесте поражения, будто уверяя, что больше так говорить не будет. Шура смотрит на супруга несколько секунд, а потом просто обнимает, крепко сжимает в своих руках, отдаёт своё тепло и успокаивающе гладит руками по широкой спине. В сравнении с Леонтьевым он и правда совсем худой, слишком низкий, щуплый, хилый, это всегда заметно, они очень контрастируют на фоне друг друга. Щиголев пилит себе мозг по этому поводу почти всегда, но в такой момент у него просто нет возможности думать о том, как они смотрятся со стороны: все свои силы и любовь он отдаёт на поддержку, на эти объятия, которые сейчас так важны. Нет даже желания задумываться о чём-то постороннем.       — Давай-ка сядем, выпьем чаю и успокоимся, да? Согласен? — Шура применяет по отношению к Саше всё те же ласковые методы, которые стоит использовать с детьми, но тот не возмущается, совсем, он только часто, резко и прерывисто кивает, параллельно с тем громко хлюпая носом. Щиголев ласково улыбается, когда видит активное согласие, он осторожно подводит Сашу к столу, усаживает его и, оставив смазанный поцелуй на его макушке, принимается ставить чайник.       Вот, сейчас он заварит аромантый ромашковый чай и всё станет хорошо, Саша успокоится и позабудет об этой перепалке, будто её и не было, Шура в этом твёрдо уверен, сейчас он кружкой чая вмиг всё исправит и залечит, а все раны на сердце его любимого мужа быстро затянутся.       Чайник тихо, едва слышно, шумит, пока Щиголев тщательно чистит яблоко от кожуры, вспоминая своё детство. Когда ему было тяжело морально, особенно плохо, когда он сталкивался с трудностями, которые не давали ему покоя, мама всегда чистила и нарезала сладкое яблоко, а потом добродушно приносила на блюдечке в комнату к Шуре. От этого всегда становилось легче, будто по волшебству. Шура хочет, чтобы его любимому человеку тоже стало морально чуть легче, потому делает ровно то же самое.       Яблочная кожура и косточки летят в мусор, а само яблоко красивым веером ложится на блюдечко. Шура ставит его прямо перед Сашей, который так погружён в свои мысли, что даже не сразу это замечает. Леонтьев сидит совсем грустный, но стоит ему уловить носом аромат сочного, сладкого, медового яблока, как он выныривает из своих размышлений и «просыпается».       — Это мне? Спасибо, — пушистые тёмные бровки так трогательно выгибаются, а ресницы часто смыкаются, Саша смотрит благодарно, его действительно за душу трогает такая забота.       — Не за что, — Шуре становится чуть легче на сердце, когда он видит, как Саша принимается уплетать яблоко. Две кружки горячего и ароматного чая не заставляют долго себя ждать, Щиголев совсем скоро ставит их на стол и садится рядом с мужем.       Но, конечно, без сюрпризов не обходится. Только-только Саша чуть успокаивается, берётся за кружку и делает лишь маленький глоток чая, у него даже не успевают запотеть очки от горячего пара, как раздаётся спешный топот в коридоре, а после и голос Даши:       — Я гулять пойду. Потом на тренировку. Сама доберусь, — Даша даже не спрашивает разрешения, хотя надо бы, она ещё недостаточно взрослая, чтобы вот так вот ставить перед фактом. С другой же стороны, кто ей запретит? Саша? Саша нет, он никогда не идёт против мнения дочки. Шура? Шура тоже нет, он не считает, что имеет право что-то запрещать и диктовать условия, да и к тому же его никто слушаться не станет. Потому Даша торопливо обувается, придерживая сумку и даже не думая о том, что кто-то захочет её остановить.       Саша едва не роняет кружку, но воздерживается, лишь осторожно ставит её на стол, а потом вскакивает со своего места и широкими шагами выходит в коридор. Шура семенит за ним следом.       — Дашенька, ну давай я тебя отвезу? Далеко же пешком идти, мало ли что может случиться по дороге, я же за тебя переж… — Саша не успевает закончить свою мысль, Даша просто-напросто не даёт ему договорить.       — Нет, — вот и всё, что она говорит, прежде чем захлопнуть за собой двери и побежать вниз по лестнице. Даша снова достаёт из кармана наушники и плеер, они будто стали частью её, без музыки, в тишине ей трудно прожить даже один день. Она надевает их, совершенно не беспокоясь о том, что чувствует в этот момент её папа.       А у него, кажется, в этот момент сердце разбивается. Противный хруст звенит в ушах Шуры, и он сам с ужасом смотрит на неестественно бледное лицо Саши. Он стоит, смотрит в след дочери, а губы дрожат и дрожат… Возможно, никакого хруста сердца не было, и Шура сам всё это себе придумал. Но ему всё равно больно за Сашу, чьи благие намерения так бессовестно растаптываются. Переходный возраст, все дела, да только разве можно им оправдывать поступки Даши постоянно? Она ведёт себя так, словно дома на неё все забили, будто папа полностью с головой ушёл в новую личную жизнь и забыл про дочь, а сам Шура её избивает как сидорову козу. Да он никогда не поднимет на Дашу руку, пусть и злится на неё из-за Саши. Бить детей плохо, они никогда так ничему не научатся и только обозлятся на весь белый свет.       — Саша, Сашенька, милый мой, — Шура старается сделать голос самым мягким и нежным, чтобы чуть-чуть отвлечь мужа. Тот продолжает смотреть в одну точку и мелко дрожать, как после выматывающей тренировки.       Да лучше бы это была она. Тогда бы Шура точно знал, что для успокоения супруга будет достаточно тёплой ванны, чего-то прохладного и фильма. А сейчас ничего из этого не поможет. Саша дрожит и чуть ли не ревёт благодаря дочке. Конечно, он не привык, чтобы с ним так язвительно и отрешённо общались. Можно сказать — Даша избаловала своего папу хорошим и более-менее ласковым общением. Теперь же она без предупреждения всё отобрала, а хоть как-то морально подготовиться Саша банально не успел: он никогда не думал, что дочка будет так холодна и безразлична к нему. Теперь и Саша для Даши некто чужой.       — Она не хочет меня видеть… Она не хочет… Моя Даша… — Беспомощно и жалко так «мяукает» Саша. Он явно не успокоится при помощи фильмов и горячего душа. Тут необходим разговор с Дашей по душам, желательно, чтобы он был с искренними извинениями с её стороны.       — Сашенька, — Шура осторожно приобнимает супруга за плечи. Они сильные. Шура чувствует, как мышцы Саши напряглись и сделались похожими на тёплый камень на ощупь. — Это всего лишь переходный возраст, дорогой. Тут нет никакой твоей вины, понимаешь? Всем подросткам по-своему крышу срывает. Вот увидишь, совсем скоро она снова будет ластиться…       — И когда это будет? — Совсем-совсем тихо спрашивает Саша и медленно поворачивает голову в сторону супруга. Тот невольно сжимается, находясь под таким тоскливым и до невозможности печальным взглядом.       Шура молчит. Он сам не знает, когда переходный возраст Даши закончится. Она сама по себе упрямая и грубая, что вполне естественно для молодых альф. Большинство из них стремится занять позицию лидера, собрать вокруг себя эдакую «стаю», где будут такие же подростки, играющие во взрослых. Подростки-альфы буйные, стремятся показать своё умение доминировать над всеми, но всё равно это не должно распространяться на родителей. Они не должны быть частью этой «игры во взрослых». Подростки должны пытаться казаться умными только перед сверстниками.       — Скоро. Я уверен, что у Даши просто проблемы со сверстниками, — Шура гладит супруга по спине. Жест ласковый, пропитанный теплом и искренним, неподдельным желанием поддержать.       — У неё никогда не было проблем с друзьями… Вокруг неё постоянно кто-то бегает… Она у нас главная заводила, к ней всегда все тянутся. У неё не может быть никаких проблем со сверстниками… Я ни за что не поверю в это, — Саша громко шмыгает носом. Шуре тут становится ещё хуже. Он ещё никогда не видел мужа таким разбитым и растоптанным морально. Удивительно, что такого здоровяка так легко сломали слова «взрослой» девочки с наушниками.       Он крепко-крепко обнимает мужа, прижимает его к себе и старается отвлечь. Да разве можно отвлечь папу от мыслей о родном ребёнке? Разве способен хороший папа просто плюнуть на нервное состояние родной дочери? Вот именно, что нет. Саша — действительно хороший родитель, чьи мысли напрочь забиты капризным подростком. Тот не ценит, ведёт себя слишком нагло и дерзко и думает исключительно о соревнованиях. Кажется, для Даши ничего, кроме них, не существует. Она живёт этими соревнованиями, говорит лишь о них и делает всё для победы. Безусловно подобное рвение похвально, но оно разрушает отношения с папой! А это самое дорогое из того, что есть у детей. Они этого не понимают, а осознают ценность родителей слишком поздно.       — Милый. Ну может она влюбилась? — Выпаливает Шура первое, что пришло в голову. Конечно, Даша ни в кого не влюбилась. Разве может подросток, чья голова забита мыслями о соревнованиях, думать о чём-то ином? Конечно, нет. — Мелкие альфы всегда очень тяжело переживают первые чувства. Они становятся совсем мягкими и боятся это признать, потому и ёршатся!       — Ты правда так думаешь? — Совсем тихо и робко спрашивает Саша. Он боится услышать отрицательный ответ. Тот сейчас способен морально уничтожить Сашу, находящегося в крохотном шаге от истерики.       «Ты идиот! Он же рассчитывает на тебя, а ты ему врёшь. Иди и помой рот с мылом! Ты не Горшка обманываешь, чтобы репетицию прогулять, а Сашу!» — зло вопит совесть, которую Шура игнорирует. Сейчас необходимо наврать, чтобы Саше стало хоть немного лучше. Ради этого Шура готов и врать, и избивать других, и наступать на горло своим принципам, и даже убивать. Он на всё готов ради душевного спокойствия любимого омеги.       — Да, — Шура говорит убедительно. — Я помню себя в её возрасте, я тогда сам впервые влюбился и очень стеснялся этого. Мне было страшно, что кто-то узнает, поэтому я огрызался даже на маму.       Щиголев нагло врёт. Он никогда не грубил маме, потому что слишком дорожил и любил её. Шура — ласковый сын, у которого в жизни имелись лишь небольшие стычки с мамой, которые почти моментально решались и испарялись. Возможно, в этом виноват тот факт, что Шура сам по себе не похож на типичного альфу и таковым никогда не стремился быть. Щиголев тихий и во многом незаметный. Ему чужды «соревнования» за лидерство, да и тело совершенно не соответствует образу «идеального альфы»: у Шуры нет никакого пресса и мышцы не каменные.       — Думаешь — она не расскажет мне? — Саша доверчиво утыкается в супруга. У того по телу бегут мурашки, а на языке оседает неприятная горечь, вызванная ложью. — Или мне стоит отстать от неё и больше не говорить с ней? Я просто. просто не знаю, что мне делать… Даша не была такой.       Шура сам не понимает, что делать. Он возвращается к методам воспитания своего отца и с ужасом понимает, что они в случае Даши не сработают. Она буйная и напоминает жеребёнка, стремящегося сорваться с места, броситься вперёд, бежать, куда глаза глядят, и больше никогда не возвращаться. Шура не был таким, он приносил неприятности, но такие незначительные, что Анатолию Щиголеву было достаточно просто поругать и сказать, что так делать нельзя. Даша на подобное только огрызаться будет. Она не станет слушать Шуру, Сашу, считающего её маленьким ребёнком. Эта девочка будет обращать внимание только на слова Лёши. Лишь в его руках способность мягко осадить дочь и намекнуть, что она обращается с папой неподобающим образом. Только тогда Даша огрызаться не будет и покорно извинится.       — Думаю, что сейчас на неё не стоит давить. Она немного примет свои чувства и сама о них расскажет. Нужно только подождать… Я уверен — она и извинится за своё поведение. И всё будет хорошо, — почти что мурчит Шура. Он ласково перебирает мягкие пряди волос Саши. — Обещаю, что всё наладится.       Со стороны Саши срывается тяжёлый вздох, а по щекам текут слёзы. Это определённо не истерика, а выход всех негативных эмоций, что накопились благодаря предстоящим соревнованиям Даши. Она, сама того не понимая, доводит Сашу до ручки. Ещё немного, и он совсем опустит руки…

***

      Даша с силой пинает камень, выплёскивая на него накопившуюся злость. Ей тошно и мерзко даже дышать в доме, где когда-то было уютно и хорошо. Такая атмосфера царила в то время, когда родители ещё не развелись. Тогда Даша не ценила семейных посиделок, объятий родителей и их утренних разговоров. Даша относилась к этому, как к чему-то должному и вполне естественному.       От воспоминаний о тёплых отцовских прикосновениях на душе делается совсем муторно. Конечно, ведь теперь отец не обнимает, не целует в лоб по утрам и не называет «бойцом». У отца новая личная жизнь, в которой, судя по всему, нет никакого места для Даши. Она ощущает себя маленьким котёнком, которого бросили после того, как наигрались. Тяжело привыкнуть к бесконечному холоду и пустоте, когда знаешь, что может быть по-другому: тепло и по-домашнему.       В крови кипит ярость, смешанная с обидой. Первая заставляет винить в плохих чувствах папу. Это же он согласился на развод, не стал пытаться восстановить отношения с Лёшей, подписал все бумаги, оставил Дашу и ушёл строить личную жизнь, а потом притащил этого Поручика. Всё было бы иначе, если бы Саша постарался сохранить брак хотя бы ради ребёнка. Вот зачем папе было подписывать те бумаги? Лёша его не бил, не унижал и не заставлял рожать. Всё же было хорошо, а родители просто решили разрушить этот хрупкий, совсем маленький, но такой дорогой для Даши мир!       На улице холодно, но Даша не планирует поворачивать назад и идти домой. Там, наверное, ещё больше холода, там грустно и сама атмосфера давит. В квартире не выходит не думать о том, что раньше жизнь была другой. В ней родители были вместе, оба участвовали в жизни Даши, и никто никогда даже не заикался о разводе. Как же юной альфе хочется вернуться обратно в прошлое, чтобы ещё хотя бы день прожить как любимый ребёнок, о котором заботятся не ради галочки в перерывах между сюсюканьем с новым мужем. Вот бы притворство исчезло раз и навсегда, и воцарилось спокойствие…       Выплеснуть злость на отца не выходит: каждый раз Дашу что-то останавливает. Вот вроде она готова позвонить и высказать все претензии, но страх тут же сковывает всё тело. Даша боится, что после яростного монолога отец перестанет даже писать. Подобного она не переживёт… Ей необходим отец рядом, хотя бы пару раз в месяц. Неужели так сложно выделить время на своего ребёнка?       Даша шагает по улице дальше, опустив голову. Торопиться ей некуда, тренировка начнётся гораздо позже. Сейчас хочется погулять в полном одиночестве, никого не видеть и не слышать, только ходить, много ходить, пока ноги не начнут «отстёгиваться». Девочке просто необходимо привести свои мысли в порядок, разобраться в себе, понять свои чувства, принять их. Это слишком сложно делать. Раньше, будучи ещё ребёнком, Даша такого на себе не испытывала. Кажется, эмоций было много, но они были чистыми и предельно понятными, друг с другом не смешивались. Она всегда хорошо разбиралась в том, что чувствует. Но прошло время, и начался тот возраст, когда дети в самих себе неизбежно теряются, запутываются, и чтобы восстановить внутреннее равновесие и снова стать собой, нужно много времени и усилий. А ещё необходимо одиночество.       Хотя последнего у Даши предостаточно. Где бы она ни была, в школе, дома, на тренировке, ей везде и всегда одиноко, хотя её окружает множество людей, которые в ней заинтересованы. Дома есть любопытный папа и назойливый Шура, в школе — друзья, а на тренировках их, друзей, ещё больше, потому что всех объединяет один общий интерес. И вроде как Даша располагает к себе, с ней много кто дружит, но она всё-равно чувствует себя одинокой. На душе слишком пусто, там завывает морозный ветер, от этого холода иногда сводит всё тело, он пробирает до костей. Ужасное чувство на самом деле, и ничто не помогает Даше от него избавиться. Кроме, пожалуй, внимания отца.       Но Лёша так редко бывает рядом. В его присутствии Даша, конечно, испытывает счастье, получает тепло, наступает полная эйфория. Только вот всё это длится так недолго и рушится сразу же, как за Лёшей закрываются входные двери. Этот хлопок будто даёт Даше ментальную пощёчину, которая эффективно «отрезвляет» сознание. Снова приходит тоска. И снова Даша одна в целом мире, очередной раз брошена, снова сердце начинает необъяснимо сжиматься и болеть. Общение с отцом как наркотик, от употребления которого потом неизбежно наступает ломка, приходит боль, начинаются слёзы.       В этих гонениях за вниманием отца Даша не замечает главного — любви со стороны папы, заботы и волнения со стороны отчима. Если быть точнее, то девочка всё это прекрасно видит, но старается игнорировать изо всех сил. Это не то, в чём она нуждается, не то, чего она хочет. В погоне за Лёшей и его лаской все посторонние становятся только препятствиями, через которые приходится перепрыгивать, больно ударяться ногами, но продолжать бежать сломя голову. Ну, по крайней мере, Даше так кажется.       Внимание окружающих воспринимается как должное и само собой разумеющееся. Девочка просто не может представить себе какую-то ситуацию, в которой ей бы очень нужна была поддержка и забота от кого-нибудь, кто не Лёша. Даша жмурится и воротит носом только от одной такой мысли. Она ведь сильная девочка, так говорят другие, особенно её тренер, да и сама она тоже так считает, так что кроме родного отца ей ничья поддержка не нужна, в этом она уверена на все сто.       Даша переключает песни в плеере, большая часть из которых — это песни группы «Кукрыниксы». Девочке кажется, что она чаще слышит голос отца из наушников, чем в реальности. Просто ей становится чуть спокойнее, когда вокал отца сопровождает её существование. Ещё лучше становится, когда попадаются песни из первого альбома группы. Эти песни родители писали и исполняли вместе, это были те времена, когда они ещё любили друг друга. У них уже была Даша, но она была маловата для того, чтобы что-то понимать в музыке и любви. Она была просто счастливым ребёнком, который даже не подозревал, что семейное счастье может однажды закончиться, что может закончиться любовь между родителями, что может закончиться их общая музыка.       Даша, хоть и была маленькой, а всё равно в её глазах блистали искорки счастья, она звонко смеялась и хлопала в ладоши от восторга, когда родители пели вместе дома, просто ради развлечения, разбавляя этим наскучивший и серый быт. Даша хорошо помнит эти моменты и очень сильно жалеет, что не смогла ничего сделать, чтобы это осталось в её жизни навсегда.       Теперь же у неё есть только записи всех тех песен и возможность слушать их и днём, и ночью. Да только вернёт ли это Даше счастье? Могут ли записи заменить любящих родителей?       Группу, в которой папа теперь играет вместе с Шурой, Даша игнорирует напрочь. Папа там почти не поёт, а даже если поёт, то девочке просто морально очень трудно слышать его голос, а на фоне барабанную партию, которую играет отчим. Да и песни уже совсем не те, очевидно, что в новом коллективе Саша мало что решает. Поэтому Даше это всё не нужно и не интересно, углубляться в новое творчество она из принципа никогда не будет.       Даша глубоко вздыхает. До её соревнований остаётся неделя, а у неё уже нет никаких моральных и физических сил, в чём признаться даже самой себе очень стыдно. Да, Даша старается игнорировать своё подавленное состояние, она с головой погружается в тренировки, где отключаются почти все посторонние мысли, а потом без сил падает на кровать и моментально засыпает. Но грусть и пустота никуда не уходят. Кажется, что она вот-вот опустит руки. А этого делать категорически нельзя.       Даша успокаивает себя одной единственной мыслью: до соревнований осталась неделя. Всего-навсего. Нужно потерпеть так недолго, а после очередной победы (другого варианта девочка и мысленно не допускает) ей станет легче. Она очень надеется, что Лёша придёт посмотреть на неё. Надеется, что через победу она добьётся от него внимания и похвалы. Она готова на всё, только бы отец ещё раз погладил её по голове, назвал умницей, а потом долго-долго сидел с ней в комнате и молча улыбался, пока Даша в самых ярких красках будет описывать ему, сколько она вложила в эти соревнования своих сил и времени.       От этих картинок, рисующихся в воображении, шаг Даши становится шире и быстрее. Прогулка уже не в приоритете, хочется поскорее попасть на тренировку, пусть и очень заранее. Это того стоит. Нельзя опускать руки, совсем нельзя, иначе отец не похвалит. Даша не знает больше ни одного способа, каким можно было бы добиться Лёшиного внимания, поэтому цепляется за единственное возможное, рабочее и проверенное — соревнования. Даша готова поставить на кон всё, рискнуть всем, даже собственным здоровьем. Только бы Лёша опять смотрел на неё с гордостью.

***