Emerald Dragon

      Ты приходишь и уходишь. Дразнишь меня всякий раз, до безумия расшатывая мои нервы. Зачем ты продолжаешь это делать? Зачем ты мучаешь меня?       Мне казалось, что после стольких сотен лет никто не способен потревожить мою иссякшую, мёртвую душу; что никто не способен спасти мою карму. Но вот, в этот бренный мир пришёл ты. Со своим миндальным тофу и миловидной улыбкой. Тебе ничего не страшно. Тебя не одолевают сомнения, у тебя есть цель. Ну а для меня с твоим появлением всё разом переменилось. Не нахожу я себе больше ни места, ни покоя.       На вкус он как звёзды. Я точно это знаю, ведь уже попробовал его тайком, пока он тихо-мирно спал, а рядом с ним сопела Паймон. Это случилось сразу после событий в Разломе. Он ничего не подозревал. Я же, будто вор, в ночи украл его… Украл его поцелуй.       И вот он в очередной раз здесь, на террасе.       — Снова принёс миндальный тофу? Что-то опять стряслось?       — Нет… ничего… Я пришёл просто так.       Я принимаю его подарок и молча оставляю блюдо на балюстраде.       «Когда последние слова остаются невысказанными, душу охватывает сожаление. Нет, не просто сожаление. Безумство. Агония», — вспоминаю я перед тем как сорваться.       — Я тебе рад. Просто так.       Мы вместе наслаждаемся вкусом миндального тофу. Пусть я и знаю, что он его не очень любит, я вижу, что ему приятно быть рядом. Он близко. Слишком. Смотрит на звёзды, улыбается.       Ни одна звезда не способна затмить тебя.       — Паймон не с тобой?       — Она уже спит. Мы остановились на постоялом дворе на ночь, а завтра отправимся в путь.       — Будь осторожен на своём пути, — отстранённо шепчу я, лишь бы он не услышал бездонную тоску в моём голосе. Уже собираюсь исчезнуть из поля его зрения, как вдруг он задерживает меня, легонько касаясь ладонью моей руки. Его кожа такая мягкая.       — Не уходи, — тихо просит он и тем самым неосознанно мучает меня, терзает, не оставляет шанса уйти…       Однако, как бы ни было противоречиво, с ним я чувствую себя свободным. С ним во мне ни крупицы тёмной ауры, ни капли одиночества. Его золотые глаза светятся, в них истинная благодарность — то, чего я никогда в жизни не получал от людей.       Его пшеничные волосы развиваются на ветру. Я уже знаю, что в них прекрасно смотрятся кристальные бабочки, ведь тогда, на мой почти позабытый день рождения, он позвал меня, а я пришёл и украсил его кудри. О Архонты, как же я хочу вкусить его. Всего. Целиком.       Ты словно забытый сон. Мой собственный. Ненаглядный.       Я ничего не могу с собой поделать. Я пылко касаюсь его руки. От него пахнет каким-то причудливым маслом. Я слышал, недавно он был проездом в Сумеру. Я беззвучно приближаюсь к нему, вдыхаю его аромат. На эту террасу никто не поднимется. Никто нас не увидит под тенью песчаного древа.       — Зря ты пришёл, — бессильно рычу я у самого его уха. — Я не уверен, что смогу себя сдерживать.       — Можешь не сдерживать. Только не уходи, — отвечает.       Это становится для меня последней каплей. Я подхватываю его под бёдра и приникаю к его губам. Поначалу он не отвечает. Удивлён. Нет… Поражён моей дерзостью. Я думаю о том, что он вот-вот меня оттолкнёт, но вдруг он касается меня и обвивает руками за плечи. Сжатые губы слегка приоткрываются, и мне удаётся проникнуть вглубь языком, вновь испытывая то самое наслаждение от его вкуса. И вот он уже целует меня свободнее, смакуя наш поцелуй, словно созревший персик. Видят Архонты, я не виноват!       Я переношу нас на крышу, туда, где находится моё логово. Оно по-прежнему довольно аскетичное, но я постарался сделать его уютным… для него. Для того, чтобы слиться с ним под тенью огромного оранжевого древа. О Лорд Гео… Не суди меня строго.       Я кладу моего златовласого на плед. Моего Итэра. Мне становится невероятно хорошо, когда я раз за разом прокручиваю это слово в уме… Я так хочу сказать это вслух. Но он робок. Для него это всё впервые. Он не знает, что я его уже целовал.       Так странно осознавать, что я его первый. Я часто размышлял о том, что за время его длинного путешествия кто-то уже мог овладеть им. Он так манил… Так соблазнял. Всё это казалось неслучайным. Однако…       — Итэр, — произношу я его имя. — Позволь мне возлечь с тобой. — Очевидно, эти слова звучат чересчур официально и серьёзно, потому что он удивляется, но при этом еле сдерживает улыбку.       Откажись. Умоляю, откажись. Но ты соглашаешься. Зардевшись, киваешь головой… Ты понятия не имеешь, какую боль я могу тебе принести…       Он медленно раздевается, не сводя с меня янтарных глаз. И на этом последние оковы, сдерживавшие меня, спадают. Я ужасно боюсь навредить ему, но больше физически не могу терпеть.       Две тысячи лет. Две тысячи лет я ждал тебя.       Не раздеваясь, я приникаю к его обнажённой шее и грубо её кусаю. Он дрожит, но не издаёт ни звука. На его коже остаётся мой след. От его шеи за моими губами тянется тонкая нить слюны вперемешку с кровью. Моя отравленная душа ликует. Радуйся. Упивайся этой маленькой болью, только не причиняй ему ещё большего вреда. Умоляю.       Я осторожно переворачиваюсь и усаживаю его на себя. Свет от звёзд мелькает в оранжевой листве песчаного дерева и переливается в его золотых волосах. Ночь ясна, и мне прекрасна видна каждая деталь выражения его лица; каждая морщинка, что ложится меж его бровей и на лбу, когда он морщится. Вот он склоняет голову, и пряди спадают ему на лоб, пряча от меня янтарные глаза, а я тянусь, чтобы заправить пшеничные локоны ему за ухо. Он уже у моих бёдер. Он просит не только поцелуя. Где же ты о таком узнал, если всё ещё невинен? Мне хочется спросить, но я молчу. Он нащупывает мою затвердевшую плоть сквозь ткань брюк.       Да видит Гео Архонт, я не хотел! Мне не стоило… Но я делаю это. Я кладу ладонь на его макушку и притягиваю к выпуклости у себя между ног. Он открывает рот и лижет меня. Жалобно. Словно милый радостный щенок.       И всё же я не могу позволить себе опуститься настолько низко. Сгребаю золотые волосы в руке и тяну его самого на плед. Он ложится и тут же выгибается в спине, приподнимая бёдра. Настала моя очередь удивляться его внезапной перемене.       — Ты… откуда ты такой?       Мой вопрос так и остаётся без ответа. Хотя ответ на самом деле и не требуется.       Расставив широко ноги, он демонстрирует мне свои прелести. Он девственен везде. Я чувствую это. Склонившись над ним, я вбираю губами и облизываю его тёплую, сладкую похоть. Он податливый и нежный. Только шире раскрывается передо мной. Он хочет этого так же сильно, как и я. Его тело распаляется за считанные секунды. Одновременно с ласками я тянусь к нефритовой шкатулке, подаренной мне Лордом Гео, и достаю оттуда бутылёк с персиковым маслом. Мне приходится отстраниться, чтобы растереть масло в руках. Когда оно согревается, я возвращаюсь к моему золотому мальчику и, вновь обхватив собственными устами его трепещущую, сочащуюся от возбуждения плоть, осторожно проникаю в него пальцем. Его мышцы пульсируют и сокращаются под моим напором, а сам он изгибается. Тесное лоно, в плену которого оказался мой палец, жадно принимает в себя.       — Ты так развратен… — Шепчу я вновь ему на ухо, стискивая в объятиях. Мгновение спустя в нём уже два моих пальца, а сам я лежу на боку, прижимаясь к его ягодицам собственной плотью. Во мне с каждой секундой разгорается, разрывая на части, жажда.       — Итэр…       — Заполни меня поскорее, — шепчет в ответ.       Я выхожу из него лишь на мгновение. Мы оба на боку, наши обнажённые тела освещают звёзды, будто благословляя… И вот, наконец, блаженный протяжный стон вырывается из его губ, когда он принимает меня всего. Этот стон слаще миндального тофу; слаще сна младенца; слаще аромата масел на его коже. Я самозабвенно прижимаюсь к нему, с упоением выхватывая губами его наслаждение. Лаская уста, подобные шёлку, я воскрешаю давно забытые мечты: о счастье, о любви и доме, о том, кто на вкус нежнее любого, даже самого лучшего, десерта… Мои пальцы, побывавшие в нём и всё ещё покрытые персиковым маслом, находят его рот и проникают в него. Его язык тщательно вылизывает меня, а я задыхаюсь, двигаясь внутри и последними глубокими толчками заполняя его до краёв.       — Сяо, — громко, с придыханием ты стонешь моё имя, но я не способен ответить, завороженный тем, как ты изливаешься. Вот, что я с тобой сделал. — Сяо, какой же ты прекрасный.       Я целую его в лоб. Мои щёки горят. Я не насытился, но хотя бы не причинил ему боли в первый раз. Знаю, что ещё всё впереди: и ещё один раз, и твои слёзы, и твоя ненависть… и боль от расставания. Но это всё позднее. Сейчас ты мой, а я — всецело отдаю тебе себя.       Он осматривает моё логово. Замечает что-то. А затем, хитро улыбнувшись, говорит:       — Ходят слухи, что оставшийся в живых Якса часто играет не флейте, и тоскливая мелодия разносится по всем Тростниковым островам. Как бы мне хотелось, чтобы Якса однажды сыграл для меня.       …И Якса не может ему отказать.