Игра богов

Дамаск Лишившись возможности наблюдать за опытом с максимально одарённым ребёнком Палпатина, я вновь возвращаюсь к оставленным в сторонке опытам по взаимодействию с Силой и навязыванием ей своей воли. Но если раньше это действие получалось, пусть через раз, но получалось, Сила поддавалась мне мало-помалу, то после визита Палпатина на мою базу, она словно повернулась ко мне задницей. Опыт провалился даже не треском, а с грохотом рушащихся конструкций. Перечёркнуты были годы опытов, тысячи попыток переупрямить стихию. И это были ещё не последние звоночки! Я вновь стал стареть! И повернуть вспять этот регресс не получалось совершенно!!! И пусть мой мозг оставался таким же живым и пытливым, зависело сознание от тела. Срочно пришлось начать искать возможность поправить состояние тела. Камино. Информацию про эту планету нашёл случайно, ну не любили каминианцы визитёров и любопытствующих, они вдумчиво и скрупулёзно работали над усовершенствованием клонирования живых организмов и органов для тел. За эту возможность пришлось ухватиться руками и ногами, так как тело дряхлело не по годам быстро, словно навёрстывая пропущенные сроки. Этак скоро я стану полной развалиной. Первым пришлось заменить печень и сердце, но это было отсрочка неизбежного. А ещё Палпатин, за которым усилил свой пригляд, словно совершенно позабыл, какие планы у нас двоих были на эту галактику! Нет, в политике он решительно набирал баллы, умудрившись даже для Канцлера стать своим человеком, едва ли не другом. Никогда не понимал стремление человеческих отбросов навязывать себе на шею этих друзей, родственничков, жён и кучи приятелей! Это не считая их маниакального стремления к размножению и увеличению собственной популяции! За всё время, пока я плёл сети вокруг блистающей Республики, подтачивая её словно жук-древоточец изнутри, люди стали главной движущей энергией жизни. Они были везде! В политике, в космологии, в мире финансов тоже начали мелькать. Вывод, который я для себя сделал: люди — зло. Они занимали те ниши, которые казалось, для них даже никогда не могли быть запланированы! Да даже Сила! Если в первые столетия людей в Ордене было не сильно много, преобладали ксеносы и инородцы, то сейчас в Ордене на Корусанте правили бал именно эти вечно жрущие любители хорошо устроить свою жизнь! Над такой тенденцией бы подумать как следует под шелест волн родной планеты, но дряхлеющее тело вызывало отвращение. Нет ничего хуже осознания, что ты — это вовсе не набор клеток и функций организма, ты — это тот ум, та воля, что живёт никак не в маленьком мешочке мышц, которое называют сердцем. А я теперь оказался заперт в разваливающемся теле, клоноделы не обещают мне быстрых решений. Так что приходится мне искать решение самому. Причём неприятное решение. С усиленной энергией берусь за опыты по переносу сознания в бренные останки — и провал за провалом. Видно кто-то ополчился на меня за попрание устоев, мелькает в моём усталом от бесплодных попыток сознании, когда опытный образец гибнет. Найти бы того мальчишку, сына Палпатина… С его взаимодействием с Силой и умопомрачающим количеством мидихлориан я нашёл бы решение мгновенно. Я это знаю! Боган заглядывает через плечо сгорбившегося от неудач мууна, неприятно улыбнулся. А вот не лезь в те пенаты, куда тебя не приглашали! Теперь все «радости» жизни испытаешь на себе. И хоть бы что полезное для общества совершил! Так нет! Всё себя возвеличить желает! Всё о себе, родном, беспокоится, холит и лилеит. Люди его не устраивают… Да у них жажда нового в генах заложена, да, своеобразный шлак, отсев, если так выразится, есть и здесь. И что? Эволюция — это развитие, а не замыкание на своей личности. Но кажется, Плэгас Мудрый даже не осознаёт, что стал ветошью ненужной для своего ставленника. И пусть Палпатин всё ещё продолжает советоваться по любым вопросам с учителем, тот даже не замечает, что главное оружие набуанца сейчас работает на полную мощность. Всячески выпячивая не столь уж и важную для него необходимость мудрости Дамаска, Шив тем временем набирает очки в мировой политике, мелькая краем сенаторской мантии в особенно важных точках. То самое самоуничижение, что заметил в нём в давнее время Дамаск, умение льстить, но не выглядеть слабым, униженным, природный шарм и непритязательный, довольный тем местом в истории, которое занимает. У Палпатина нет явных врагов, но то, как крепко он закрепился на своём посту говорит о многом умеющим смотреть и видеть. Он даёт хорошие советы другим, позволяя им двигаться вперёд, но при этом сам остаётся инертен, при том, что и не скрывает, что амбиции у него есть. Вот бы залезть в голову набуанца! Боган даже порой теряется, когда Шив не пытается использовать возможности большой политики, чтобы влезть на ступеньку выше. Ближе и ближе к заветному титулу Канцлера. Ведь именно это он и планирует! Или планировал? Что является сдерживающим механизмом? Боган оглядывается на Санту, которая безразлично смотрит на происходящее. Пять лет… Пять битых лет она безвольной куклой сидит и смотрит на меняющиеся картинки, словно погрузившись в себя. Ашла уже устал вздыхать и пытаться растормошить эту Снежную королеву, замёрзшую в своём неприятии. Санта Вздох Богана слышу, но внутри гулко и пусто. Простой и непростой вопрос: зачем я здесь? Чего, каких свершений они оба от меня ждут? С Палпатином всегда было нелегко, а брак в семь лет мало что изменил в наших отношениях. Он был и оставался для меня незнакомцем, желанным, порой почти беспощадным, своим. Было ощущение, что он далеко от меня, в такие моменты он просто подходил и обнимал, замирая на пару-тройку минут, задумчиво глядя куда-то в неведомую и невидимую мне даль. А после — быстрый поцелуй в щёку и Шив вновь улетал на свои мероприятия, оставляя меня непонимающе смотреть ему вслед. Но я привыкла. Привыкла быть ему той, которая всегда разная: колкой, неистовой, мягкой, ласковой — любой. Лишь бы вернулся и не оставлял меня одну. Честно признавалась, что терпеть его выходки и любовниц смогу в малом количестве. Вы думаете, он с первого раза понял мои предупреждения? Как бы не так! Пришлось стать откровенной стервой и применить нечестные способы донести до него, насколько меня не устраивает быть мирной и домашней женщиной, годной лишь на вынашивание и воспитание его детей. После первой продемонстрированной мне любовницы я насыпала ему в ботинки специальный порошок, который вызывал нестерпимый зуд. Шив взбесился: едва сумел вытерпеть это изуверство на приёме у короля. В ответ я ему ласково объяснила, что у меня образовался такой же зуд в руках, чтобы ему кое-что открутить, когда он под ручку с любовницей припёрся на вечеринку к нашим знакомым. Что именно откручивать была намерена, он понял. Во-второй раз он продемонстрировал, кто в доме хозяин и не мне ему условия выставлять уже у нас же дома, заявившись на приём под ручку с секретаршей, тоже совмещающей сан любовницы. Тогда пришлось кое-что у гунганов прикупить и в нательное бельё добавить в виде пудры. Сыпь была замечательная! И неприятная на вид. Пришлось ему зарубить на носу, что у меня воспитание никакое и отыграюсь я не на его пассиях, а на нём самом. Так что нет, неземной любови у нас не вышло, да он и горевал-то после моей смерти всего ничего. Нашлось кому утешить вдовца с перспективными возможностями. Но время шло, а Дамаск всё ещё небо коптил и мой муженёк не делал ничего конкретного, чтобы ускорить процесс выпинывания дряхлеющего банкира прочь за пределы истории. «Жить он без тебя не может!» Фыркаю под нос, глядя незаинтересованно, как Шив вновь оттягивается на гибкой представительнице света Корусанта. Сволочь ненасытная! Опостылело, всё опостылело. Надоело до чёртиков и кувыркание его в постелях, его тонкие улыбочки, намёки его слышать и мысленно изумляться, где глаза у окружающего общества? Как не видят очевидного? Машу рукой и убираюсь на Набу, где наступила весна, время обновления и стремления в будущее. Странно уже то, что очутилась не на зеленеющем лугу, куда стремилась, а на ухоженных дорожках кладбища. Внутри дёргает отстранённая досада: моё тело реально погибло в лаборатории Дамаска, а напоминает обо мне чёрная полированная плита природного базальта в рост человека. Где Шив раздобыл такую я не знаю. Я впервые здесь. И тем интереснее увидеть, что бывший простым камень теперь украшен гравировкой: на чёрном фоне белыми штрихами проступает силуэт шагающей девушки с расправленными за спиной крыльями ослепительно белыми. «Расправивший крылья ангел означает перерождение», — мелькает в моей голове странная мысль. И тут же я мысленно воплю, что не ангел я и никогда им не стану! Мне хочется топать ногами и царапаться, но всё на что моих сил хватает — это стоять и смотреть. И когда возле этого памятника останавливаются трое, после мягко опустившись на колени и возложив к подножию памятника букеты живых цветов, мне хочется как норовистой лошадке замотать головой и сбежать. Люди, там, в реальности бытия, грустят непритворно. Их скорбь бьёт в меня горячим ветерком. — Как же жаль, что вы ушли из жизни столь юной, госпожа Сантана. Вы нам очень помогли, когда было трудно. А мы и отблагодарить вас не успели… Так хоть так, данью памяти. Почему-то только сейчас отмечаю, что букеты возле памятника частью свежие, частью завядающие. Мне не по себе. Бесплотной тенью иду вслед за уходящими людьми: судя по всему мать и её двое детей. И я вспоминаю их! Эти трое были последними, кому я помогаю выправить жизнь, протянув руку помощи. Муж этой женщины погиб при обвале шахты, пенсию ей назначили мизерную, самой не прожить, не то, что детей тянуть! Почти перед самым отъездом на Корусант я отправила ей вексель и продукты питания. Если не совсем отчаялась, она найдёт, как пристроить и деньги и правильно ими распорядится. Выходит… Я сделала что-то нужное для них? Странное ощущение, честно, странное. У меня сейчас так много времени, что я успеваю отыскать всех, кому так или иначе помогала. Не все выправились, не все смогли. Но большинство. И мне тепло, видя как они смеются и плачут, склоняются над постелью своих внуков и детей, справляют свадьбы. Живые, дышащие, уверенные. И меня вновь тянет туда, где на чужих глазах и руках остался мой ребёнок. Энакин, от которого я просто не могу отказаться. Шми заменила ему мать и я не собираюсь принижать её заслуг. А так хочется погладить эти загоревшие щёчки, прижаться к его лбу и заглянуть в яркие глаза… Шум льющейся воды выводит меня из полудрёмы, ощущение ласковых струй, падающих на мои голые ноги. Тепло. Но неудобно. Неудобно лежать на нагретом кафеле с вывернутой рукой. Едва слышно застонав, медленно поднимаюсь, путаясь в длинных прядях волос. Это когда успела такие отрастить-то? Тело отзывается на движение болью, реальной болью, а не смутным воспоминанием! Уже резче выпрямляюсь и вытягиваю перед собой руки. Кручу их перед собой, ощущая, как внутри разверзается пропасть. Я… вернулась? А как? Каким образом? Оглядываясь, понимаю, что предел моих мечтаний — очнуться в запертой кабинке душевой, когда на тебя сверху льётся тёплая и уютная водица. И голой, ага. И ни полотенца, ни халатика конечно же никто не припас. Кусаю губы, ещё не веря в свою удачу. В голове одна мысль: так не бывает, так не бывает… Но у многих ли в друзьях настоящие боги есть? Может они подсуетились, так как надоело им видеть мою отстранённость? Хотя пять лет ведь ждали, когда очнусь. Ждать надоело — и выпнули? Так хоть куда я попасть умудрилась? Несмело шагаю через порог кабинки и с подвизгиванием устремляюсь обратно: там намного прохладнее, чем в теплоте душевой. И за пределами этой кабинки никакой ткани и халата так же нет. Вот что делать-то? Голышом по чужой квартире бегать? Шив Шаловливые пальчики с аккуратными маникюром скользят по влажной коже. А мне плевать. Не открывая глаз, отпихиваю в сторону надоедливую руку и скатываюсь с влажных простыней. Надо будет велеть сменить простыни на сухие. И надо же было заявиться моей непризнанной пока невесте в тот момент, когда я душ принимать изволил. Что-что, а завести эта стервочка меня умела, играла на мужском теле она опытным музыкантом. Стезя что ли такая у неё? — Уходи, — успеваю сделать шаг в сторону и не дать рукам обнять меня за талию. — Уже прогоняешь? — гибким движением, ничуть не стесняясь своей наготы, она выпрямляется со змеиной грацией, стоя на коленях среди скрученных простыней и покрывала. Спокойно скольжу взглядом по смуглой коже, безупречной гладкости, по крошечной татуировке на внутренней стороне раздвинутых бёдер, высокой груди. Взор тёмных глаз женщины становится томным, призывающим. Мои губы раздвигаются в улыбке, когда не отвожу от неё глаз и едва слышно шепчу, находясь на грани бешенства: — Вон пошла! Досадливое фырканье игнорирую, как и демонстративный показ всех прелестей, обдумывая своё решение дать этой девке своё имя. Провожаю её стройное и аппетитное тело взглядом, игнорирую призывный взгляд через плечико, брошенный на меня, когда любовница исчезает в ванной комнате. И пронзительный истеричный визг разрывает гнетущую тишину моей квартиры: — Палпатин!!!