10 видов поцелуев

      В покоях затхло и душно. Здесь пахнет старостью, смертью, болью и горестью мейстерских отваров, смрад гниения медленно тянется от угла до угла. Хочется плотно закрыть глаза и зажать нос, пока не наступит удушье. Королевская оплчевальня теперь походила на котел в преисподней для грешников обреченных гореть и страдать.       Алисента почти не морщась усаживается на край огромной постели, на ней страшно и мрачно, как в недрах могилы на тысячи миль под землей, а когда-то, кажется, тысячу лет назад Алисента превратилась в женщину прямо здесь, под тенью роскошного балдахина. Сейчас тут стократ страшнее, удушливей и темней. А человек с кожей серой, будто наружный камень внушает лишь слабую жалость перед которой не устоять. Свечи горят и безбожно чадят. Солнце не смеет прорезать закрытые наглухо ставни, а окна она сама уж давно велела не отпирать. — Эйма! — пергаментно сухие веки распахнулись вперив в стену мутные, невидящие зрачки под поволокой кошмара.       Алисента привыкла, и ни крикам, ни стонам её больше не испугать. Она по привычке тянется к черному книжному переплету. Увесистый томик в руке кажется кирпичем, но она по наитию открывает на нужной странице. — Рейнира! — завопил иссохший скелет с полупрозрачной кожей пытаясь ухватить в скрюченые от хвори пальцы призрак из сна, полупрозрачный бред. — Тише, милый. — пытается выдавить улыбку Алисента стараясь сдержать слезы раньше, чем те накатят к лицу.       Живой труп в ворохе простыней глядит влажным блеском несчастных глаз из вязкой тьмы полумрака. Алисента читает, слова сбегаются в строчки, дрожь голоса ей почти-что и не ясна. — Не будет помилован богами тот, кто сам не проявляет милосердия.Источник зла есть тщеславие, а источник добра — прощение… — тревожат раскаленный до белого безумия воздух слова Семиконечной звезды жгущие на губах.       Она останавливается, когда старик, что когда-то был её мужем проваливается в вязкую бездну то ли кошмара, то лишенного покоя сна. В нём он опять будет звать Рейниру, не Алисенту, ведь он не зовет её никогда. Не вспоминает и детей. Славных мальчиков и пригожую девочку, которых она ему подарила. А что подарил он ей? Кроме бессонных ночей и безжалостно злого страха, что не позволяет забыться или забыть. Алисенте зябко и страшно, но боится не за себя. Её Эйгон, её Эймонд, милый Дэйрон и малышка Хелейна. Что станет с ними, когда Рейнира прибудет сюда и займет тот триклятый трон, кем будут они при новой, ненавидящей их королеве?       У детей Алисенты никогда не бывало отца, лишь бледная, скупая на ласку тень, вечно озабоченый чем-то другим призрак. А у короля Визериса не бывало иных детей кроме распрекрасной дочурки Рейниры. Может, поэтому Алисента и поклялась, что сделает для своих сыновей всё, что будет возможным. И невозможным. Она поставила свечу в септе Семерых подле алтаря Матери, прежде чем явиться сюда. Ведь лишь Матерь может понять, как болит сердце за каждое чадо. — Тебе никогда не предназначалось погибнуть от оружия, Визерис. — Тихо прошептала она нежно пригладив седые, разметавшиеся среди беспорядка локоны возле его лица. — Не так пристало умереть мирному человеку, никогда не использующему, но знающему все виды вооружения, кроме, пожалуй, самого женского. — Она медленно, будто выжидая божьей кары с синевы неба прижалась губами к иссохшей черточке его губ. — Говорят, это вовсе не больно. Даже не страшно.       Алисента чувствовала себя человеком со снятой кожей. Все ребра и нервы наружу, каждое касание — жгучая боль. Каждый поцелуй этих сухих, почти безжизненных губ, как шрамы, разрастающиеся рубцами под толщей её собственной кожи. Каждая слеза невольно скотившаяся по коже лица — вогнанная сквозь глаз игла.       Она утирает губы платком начиная от краешка рта, сладковатый вкус яда ещё ощущается на затёкшим от страха нёбе. Быть может все её боги никогда её не простят, но она не простила бы себя сама, если бы кто-то с детей, что она родила, оказался на смертном ложе. — Эйма… — вновь шепчет Визерис в плену позабытого сна.       Алисента не обернулась. На внезапно поблеклых губах застыл поцелуй мертвеца, который не смыть, не стереть, не вывести. Ей остается лишь помнить.