all the first times

Ветер гуляет по скромной маленькой комнате капитана, бьется ледяными порывами о стены, растрепывает влажные волосы мужчины, сидящего неподвижно на жестком стуле, опустив голову на сложенные руки. Вокруг него абсолютная всепоглощающая пустота. Окутывает Леви своими объятьями, смыкается железной хваткой у него на шее, перекрывая доступ живительному кислороду. Каждый вдох отдается немилосердной болью в груди и больше похож на хрип. Впрочем, сидит он безмолвно. Несмотря на пронзительный вопль, звучащий у него в голове, с губ не срывается ни единого звука. Снаружи Аккерман идеал отстраненного бесстрастия. Застывшая в веках статуя. Скульптура, запечатлевающая беззвучную тоску. Леви разбит на части, не в силах одновременно открыть глаза и держать их сомкнутыми. Распахивая веки, он ощущает, как предательские слезы солеными каплями прокладывают дорожки по его впалым щекам. Жмурясь, он видит своих ребят, истерзанных без какой-либо пощады титаном Женской особью. Четыре имени, четыре лица с застывшими масками ужаса, широко распахнутыми глазами, впивающимися своими мертвыми взглядами с того света. Глядящими с осуждением, укором. Петра. Оруо. Эрд. Гюнтер.     Их имена глухим набатом разносятся по его голове, звучат непрерывно, по кругу, словно надоедливая детская песенка. И Леви хочется заткнуть уши, лишь бы больше не слышать самого себя. Унять дрожащий внутренний голос, вопящий от боли и безысходности. Может быть, стоит закричать во всю мочь, драть глотку, что есть сил, но Аккерман не может. Горло будто что-то сдавливает, сводит судорогой и, попытайся он хотя бы заговорить, вряд ли бы ему это удалось. Сердце бешено колотится в груди, больно отбивается от ребер, желает вырваться наружу из грудной клетки, трепыхнуться один последний раз и оборвать жизнь уже-не-капитана элитного отряда. Леви сгибается пополам, закрывая лицо ладонями, кусая тонкие губы до крови, сдерживая этот порыв прокричаться, рвущийся откуда-то из глубин его мертвой истерзанной души. Разваливается под натиском боли, пронзающей, выворачивающей нутро. Ломается и ломается, разрушается до основания, погребенный завалами воспоминаний об ушедших товарищах и горькой виной. Раненая нога отходит на второй план, абсолютно не ощущается. Боль физическая блекнет на фоне невыносимости потери, и Леви, вероятно, было бы плевать, оторви конечность полностью. Он бы и внимания, наверное, не обратил. Такая досадная мелочь, как вывих, ему абсолютно безразлична, потому что он вновь их теряет. Людей, которых подпускает слишком близко. К которым привязывается, наплевав на все свои убеждения и принципы. Которых он, признанный лучший боец человечества, не смог защитить. Они были его отрядом, его ответственностью, бойцами, которых капитан лично выбрал и тренировал. Лучшие из лучших, подстать ему самому. От них не остается даже тел, и Леви вновь и вновь прокручивает в голове момент принятия решения: память о своем отряде или спасение жизней тех, кого еще можно спасти. Тогда, в тот миг, когда он приказывает сбросить балласт, решение кажется ему единственным верным. Когда он смотрит в глаза господина Рала, капитан понимает, что совершил ошибку. Не имел никакого права не привести хотя бы их тела обратно. Это была его обязанность как командира и даже с этим он не справляется. Ему нечего предать огню, негде встать у погребального костра, выражая почести товарищам, отдавшим свои жизни в неравной схватке. У Разведчиков нет могил, надгробных плит и места, куда можно нести цветы. У отряда же именитого капитана Аккермана нет абсолютно ничего. Даже горстки пепла. Леви бьет кулаком по колену со всей силы. Старается боль душевную вытеснить болью физической, затмить эту бесконечно глубокую черную дыру в груди маленькой неприятной вспышкой. Стандартная для него тактика переживания эмоций, проверенная, выверенная годами. Причинить себе вред и запрятать свои сожаления куда подальше. Заблокировать их, не переживать, игнорировать, будто печали и нет вовсе. Будто все на этом свете ему безразлично. Нацепить на лицо каменную маску, застывшее выражение абсолютного бесстрастия, мину, которая отпугивает от него окружающих. Но в этот раз у капитана плохо получается. Не когда перед глазами стоит заваленное, изломанное тело Петры, ее последний взгляд, устремленный в прекрасную синь неба. Располовиненное тело немногословного Эрда, его светлые волосы, почерневшие от крови и грязи. Надоедливый Оруо, лежащий лицом в земле, раскинувший руки и ноги в неестественной, не свойственной живому человеку позе. Гюнтер, разодранный одним точным ударом на части. Это люди, которых он выбирает сам. Из сотен бойцов именно этих Леви выделил, приблизил к себе, сделал членами своего отряда. Тренировал, делил с ними пищу, проводил длинные вечера в их компании. Несколько лет сближался, воевал плечом к плечу, чтобы вот так подвести. Проявить в очередной раз свое чертово бессилие. Подписать им смертный приговор. Сильнейший воин человечества… Если кто-то хоть еще раз назовет Леви этим необоснованным прозвищем, он вскипит на месте, просто взорвется, достигнув своего предела. Лучший боец, не спасший свой собственный отряд. Бесполезный солдат, не способный даже тела их доставить внутрь стен, чтобы предать огню, отдать почести так, как они заслуживают, вот он кто. Не более, чем бессильный человечишка, именно так себя Леви и ощущает. Горькая ухмылка появляется на лице против воли. Капитан все сидит, не меняя позы, глядит в пол, пересчитывая трещины в досках, пытаясь унять вихрь гадких эмоций, распространяющихся по организму. Он, кажется, ощущает вязкую тягучую боль везде: в груди, в руках и ногах, в голове. Каждой клеточкой своего тела. И ему хочется, наконец, исчезнуть. Закрыть глаза, чтобы их больше не открыть. Сложить клинки на пыльной земле, вскинуть руки к небу и принять свою смерть мирно, добровольно. Прекратить страдания раз и навсегда. Избавить себя от бесконечных потерь, а мир от своего вечно недовольного лица. Кажется, от этого все только выиграют, и Леви приходится держать себя в руках каждый раз, прогуливаясь по краю стены. Он знает: шаг, и блаженная тьма навсегда сомкнет свои длинные лапы у тебя над головой. Шаг, и пустота поглотит сознание, не оставив за собой абсолютно ничего. Аккерман не верит в религии, в души, в жизнь после смерти, в судьбу. Верит лишь, что, испустив последний дух, он, наконец, упокоится в сырой земле или вихрях погребального костра. И больше никогда не будет совершать ошибок. Дверь в комнату медленно приоткрывается, но Леви этого не слышит. Слишком погружен в свои страдальческие мысли. Лишь замечает, как ветерок становится сильнее от создавшегося сквозняка. Пара листов со стола улетают стремительно, делают пару кругов по комнате, оседая на деревянном полу. Мужчине все равно. Взорвись хоть все пространство вокруг него, он бы не предал этому никакого значения. Даже не шелохнулся бы. Ханджи передвигается медленно. Легкими шагами ступает невесомо, приближаясь к капитану со спины. Она знает, его рефлексы безупречны, а инстинкты точны и смертоносны. Он прячет лезвия ножей во всех карманах и орудует ими искусно, поражает цель за пару секунд. К нему нельзя прикасаться без позволения, подходить сзади, резко вылетать перед ним из-за угла. Все вышеперечисленное может грозить сломанным носом или перерезанным горлом. Так уже случалось пару раз с неосторожными новобранцами, которые по незнанию заставали врасплох нелюдимого капитана и получали крепким кулаком по лицу. Впрочем, все это к майору Зое не относится. Ее Леви узнает всегда и везде: по шагам, по запаху, по смеху и легкой неуловимой перемене в воздухе, стоит ей войти в помещение. Даже во сне мужчина всегда знает, спит ли она рядом с ним. И тем не менее, Ханджи все равно не уверена, что в таком состоянии Леви не ранит ее, действуя просто по привычке. Не задурманено ли его сознание болью потерь настолько, чтобы ее не заметить. Даже если и так, майор не может побороть желание оказаться с ним рядом, поддержать, дать ему то, что сейчас так необходимо: утешение и покой. Смотреть на Аккермана невыносимо. Сердце сжимается в груди от вида сгорбленных ссутуленных плеч и поникшей головы. Вся его фигура отражает лишь скорбь, поглощающую его, кажется, целиком. Весь он словно олицетворение горечи и саморазрушения, тут и там виднеется надлом, будто его внутренний стержень идет трещинами, а оболочка выцветает, растворяется. Он больше напоминает мертвеца, неприкаянного призрака, и это пугает Ханджи. Подкрадываясь сзади, она все еще ожидает, что, стоит коснуться его, как Леви тут же скрутит ее в болезненном захвате. Вывернет руку, пытаясь предотвратить прикосновение к себе. Но Зое заблуждается. Капитан ее не замечает или же упорно делает вид, что не замечает. Игнорирует ее присутствие, ее нежные руки на своих плечах, близость ее тела к нему, то, как нежно она проводит по плечам, приобнимая его, без слов выражая свою сочувствие и тревогу. Ей не требуется ничего говорить, она прекрасно осведомлена, что Леви в жизни до одури ненавидит всего две вещи: грязь и жалость. Поэтому Ханджи молчит. Ни звука не произносит, потому что знает, что это никому из них не нужно. Ей нет необходимости выражать соболезнования Леви, чтобы продемонстрировать, как она сочувствует, что его ребята погибли. Ему не нужно слышать этих ничего не значащих стандартных фраз, чтобы знать: она понимает его потерю. Женщина наклоняется вперед, обхватывая его руками, заковывая в кольцо крепких объятий. Утыкается головой куда-то в затылок, прерывисто вздыхая. Она теряла стольких, что уже и не помнит их лиц. Не знает точное число людей, которых предала огню или оставила сгнивать за стенами. Боится считать, чтобы не погрязнуть в этих огромных, жестоких цифрах. Ей проще не думать об этом, как и многим ее товарищам. Быстро оплакивать друзей, брать себя в руки и идти вперед. Но Леви другой. Переживает все слишком глубоко и сильно. Замуровывает свои эмоции на дне сердца, давая им вскипеть, настояться и вырваться неудержимой волной наружу, разрушая все на своем пути, включая его самого. Он никогда не выражает своих чувств и это подобно намеренному уничтожению самого себя: медленному и жестокому. Ханджи хочется ему помочь ослабить эту хватку над самим собой, но даже в ее гениальном уме не рождается идей, как бы это провернуть. А капитану достаточно лишь одного ее немого присутствия. Его трясет целиком, стоит ей дотронуться до него, сжать в объятьях, оказаться катастрофически рядом. Крупная дрожь проходит по рукам и ногам, и Леви сжимает до побеления кулаки, пытаясь сдерживать ее. Ему так до одури хочется забыться, отпустить свою боль, позволить ей погладить себя целиком, утянуть камнем на дно тоски, окутать ареолом печали, упиться это гадкой скорбью, закрыть глаза в самый последний раз. Но капитан не может сдаться. Потому что это никогда не было в его натуре и потому что она так крепко обнимает его. Держит на поверхности, не дает захлебнуться. Леви знает, Зое застывает у него за спиной не просто так. Есть причина на то, почему она не обходит его, не глядит в лицо, не бросает эти свои полные сочувствия и понимания взгляды из-под толстых стекол очков, почему не осматривает его ногу, хотя точно знает, что у него серьезный вывих. Майор умна и она слишком хорошо его понимает. Осознает, что взгляд глаза в глаза станет последним гвоздем в крышке его гроба. Разрушит его окончательно, сорвет все предохранители. Леви этого не выдержит, поэтому женщина плотнее прижимается грудью к его ледяной спине. Нежно поглаживает руками плечи, оставляет лёгкий поцелуй на затылке. И Леви сдается. Его будто накрывает неудержимой волной, противиться которой он не имеет сил. Образы товарищей, всех тех, кто по его вине оказался в могилах, сливаются в одно пятно. Сотни голосов зовут его по имени, молят о помощи и поддержке, и он никак не может их заткнуть. Четыре пары глаз глядят из тьмы с укором и капитан не выдерживает. Вскакивает на ноги, пошатываясь. Не падает только лишь стараниями Зое, держащей его крепко за талию. Она все также близко, стоит вжавшись в него целиком, обвивает руками, сжимает до ломоты в костях, до острой боли. Аккерман больше не может жмуриться. Открывает глаза, утыкаясь взглядом в женские ладони, отстраненно подмечая, что она тоже вся дрожит. Цепляется за него, будто боится, что Леви ее оттолкнет. Глупая, думает капитан. Ему никогда не хватит сил оттолкнуть ее. Одинокая слеза скатывается по гладкой коже и падает на пол. Он не справился. Он подвел их всех. Он слаб, он бессилен, он никчемен. Ядовитые мысли мечутся по голове загнанными птицами, распространяются ядом по крови, разносятся по организму стремительно, вызывая все новые и новые слезы. Целые соленые реки, которые бесконтрольно струятся по щекам. И у Леви будто гора падает с плеч. Словно напряжение, в котором он пребывает последние часы, медленно, слеза за слезой, уходят из его организма, оставляют его в покое. Когда беззвучные рыдания охватывают все его тело, он резко разворачивается. Утыкается Зое в шею, обнимает ее трепетно и осторожно, ощущая как та в ответ прижимает его к себе с неудержимой силой. Гладит по спине, словно ребенка, похлопывает, пытаясь дать утешение. Ни говорит ни слова, и мужчина благодарен ей за это. Леви рядом с ней спокойно. По домашнему, будто она одна его дом и его последнее пристанище. Перед ней он ломается на части и ее это, кажется, не отпугивает. Она наблюдает, как мужчина дает слабину, ведет себя словно сопляк, который не может себя контролировать, льет горькие слезы по своим ушедшим товарищам, стоит перед ней разбитым, впивается своими осколками в нее, жмется, ища поддержки и утешения. Впервые в жизни не стыдится своей слабости, ибо знает: лишь одна Ханджи на всем белом свете не осудит. Никогда. В пучине горестей рождается слабое чувство, идентифицировать которое Леви не хочется. Он лишь подмечает, что на душе становится чуточку теплее от ощущения ее близости, будто блаженный покой приходит к нему, стоит оказаться в объятьях Зое. — Леви. Она шепчет едва слышно, не стой он так катастрофически близко, никогда бы не услышал. Аккерман отрывается от нее, поднимая на Зое затуманенный взгляд. Щеки его алые и мокрые, глаза налились кровью и едва держатся в открытом состоянии. Ему так хочется лечь и забыться блаженным сном без сновидений, что, кажется, будто одно это желание затмевает все вокруг. — Твоя нога. Женщина констатирует факт. Не заостряет внимание на глухой истерике, так не свойственной холодному капитану. Нежно толкает в плечо, заставляя усесться обратно на стул. Присаживается на корточки следом, закатывает штанину, стягивает сапоги. Осматривает уже изрядно опухшую голень взглядом, полным профессионализма. Леви быстро теряет интерес к ее действиям. Благодарен ей за заботу, но не может удержать своего внимания на женщине перед ним. Подрагивающими пальцами капитан проводит по собственной щеке, все еще влажной. Осознание своей слабости прошибает мгновенно, разрядом проходит по всему телу, отрезвляет. Ему хочется собраться, выгнать из себя все чувства, вновь вернуть контроль над собой, но он не может. Слишком долго, бесконечно долго сдерживался, чтобы сейчас так просто успокоиться. Из него выходят годами копившиеся эмоции: потеря матери, Изабель, Фарлана, несчетного множества товарищей, его последнего отряда. Леви скорбит и оплакивает их всех, каждого, кому позволил умереть. Кому не воздал почести должным образом, потому что всегда безукоризненно держал себя в руках. Он не лил слез ни по кому из них и будто сегодня дает слабину, вспоминает всех, кого потерял и лишь надеется, что, где бы они не были, они знают, как ему жаль, что он не смог их защитить. Влажные капли все катятся и катятся по щекам, а Леви и не пытается их остановить. Осознал, что это бесполезно. Не имеет больше сил и желания себя сдерживать и контролировать. Завтра будет новый день, завтра он вновь нацепит на себя излюбленную маску безразличия, а сейчас ему плевать. Чужая ладонь касается его лица невесомо. Поглаживает нервно, очерчивает скулы, выводит причудливые узоры по мокрой коже. Жест успокаивает его, неведомым образом приручает, заставляет сосредоточить на себе все внимание. Ханджи смотрит, будто сама не менее разбита, чем он. На дне темных глаз плещется тоска и щемящая, убивающая наповал нежность. Она аккуратно целует его в лоб жестом совершенно материнским и поднимается на ноги. Складывает бинты на стол, захлопывает окно и делает шаг по направлению к двери. Застывает, обдумывая свой поступок. Мечется, не знает как ей лучше поступить: поддаться желанию и остаться с капитаном или покинуть его, дать время придти в себя. Ей до безумия хочется выбрать первый вариант: положить голову ему на плечо, сжать его холодную руку в своей, держать его столько, сколько потребуется. Просто быть рядом. Решение за нее принимает сам Леви. Цепляется за край ее рубашки и тянет обратно к себе. Тихо шепчет едва различимое «не уходи» в пустоту комнаты, не в силах взглянуть на нее. Голос его хриплый, буквы едва ли складываются в слова. Он весь изломан изнутри и снаружи. Боль в ноге и разодранная в клочья душа сплетаются в тугой комок, оседают в груди, не дают и вдоха нормального сделать и мужчина с трудом, но признается сам себе, что не желает оставаться этой ночью один. Его покинули все, к кому он когда-либо был привязан. Каждый человек, бывший ему хоть как-то дорог — погиб, оставил его одного. Никого из них он так и не смог защитить. И Леви знает, что не выдержит и ее ухода. Капитан опирается на Зое, пытаясь подняться на ноги. Тянет к кровати в противоположной части комнаты, укладывается в постель, ощущая, как женщина ложится рядом. Устраивается поудобнее, прижимаясь к нему всем телом. Обнимает крепко, исступленно, горячо. Делится своим теплом и неиссякаемым жизненным огнем. Напоминает одним своим присутствием, что они оба живы и что, может быть, еще не все потеряно, пока бьются в груди их сердца.