Прогнать нельзя влюбиться

      Те из чародеек, кто остался в живых после битвы за Содден, вернулись в Таннед, в цитадель чародеев, чтобы восстановиться. Ректоресса Аретузы Тиссайя да Врие составила список погибших, список героев. Но никто из участников битвы не мог ответить ей, погибла ли Йеннифер. Она пропала без вести, никто не видел её ни среди мёртвых, ни среди живых. Тиссайя со сжимающимся сердцем ждала её появления или весточки от неё. Она понимала, что будет скорбеть о своей воспитаннице, как о родной дочери. Несмотря на их постоянные разногласия, ректоресса всегда находила в маленькой упрямице Йеннифер из Венгерберга то, что её восхищало. Наконец, она сочла, что времени прошло достаточно, чтобы у пропавшей чародейки нашлась возможность дать о себе знать, и она внесла имя Йеннифер в список погибших.       Но Йеннифер всё-таки появилась.       Добравшись до Таннеда, она не многим доверила свою тайну, но Тиссайя теперь знала, что её любимая ученица выложилась во время битвы до такой степени, так отдала себя, что лишилась способности обращаться к силе Хаоса и творить магию. Знала об этом также и Трисс. Трисс и Йеннифер, бывало, лишь держали напряжённое перемирие, но сейчас, после битвы, сошлись как хорошие подруги и искренне поддерживали друг друга. Трисс тоже поплатилась за их общую победу, её тело осталось изуродовано магией огня. Такие повреждения не удавалось восстановить допустимыми средствами, ведь к магии огня никто из северных чародеев обращаться не посмел бы даже ради выживания. Потому что это значило бы отдать себя этому неумолимому виду природных сил на неминуемое пожирание.       Несмотря на то, что имя Йеннифер успело на некоторое время побывать в списке героически погибших, нашлись и чародеи, которые подозрительно отнеслись к тому, где она пропадала. Не желая открываться им, что потеряла все силы, Йеннифер не могла оправдаться, почему она так надолго исчезла после битвы при Соддене. Так много времени ушло на дорогу без магии, а она не могла это им объяснить. И теперь Стрегобор обвинил её в том, что она побывала в стане врага, в плену, а может даже по доброй воле; что она была перетянута на сторону Нильфгаарда, и теперь её следует опасаться. Он был недалёк от истины — в плену она действительно побывала. И выбраться ей удалось лишь благодаря Бессмертной Матери, мощной, но некогда покорённой демонической сущности, что доселе была заточена в неволе, а теперь ворвалась в сны Йеннифер и предложила ей сделку.       Стрегобор и другие недоброжелатели Йеннифер, найдя поддержку у королей Континента, потребовали, чтобы она подверглась проверке на верность, а именно — казнила Кагыра аэп Кеаллаха, агента нильфов, которого недавно удалось схватить.       Бывали в жизни Йеннифер времена, когда она не моргнув глазом спасла бы свою репутацию. Но в последние десятилетия — или даже годы, а может, и позже, — примерно с тех пор, как познакомилась с Геральтом и узнала о его отношении к жизни… Йеннифер не хотела убивать. Но и бежать из Таннеда ей было некуда, все лазейки вокруг магически охранялись.       В день, когда была назначена казнь, Йеннифер до самой последней минуты не знала, на что она решится. Но к побегу тайком подготовилась, монетами и запасом снадобий наполнила потайные карманы. И уже во время казни, получив в руки топор и стоя перед скованным пленником, она вдруг приняла решение бежать. Освободив Кагыра ударом топора по его цепям, она на глазах у всех бежала с церемонии казни и ускакала на лошади вместе с ним. Стрегобор и его подпевалы не решились её преследовать, потому что не знали, что магия покинула её. А то, как виртуозно она владела магией раньше, например, сражаясь, видел Содден. Может быть, они сочли преследование бесполезным, подумав, что она ушла порталом.

***

      Геральт привёз Цириллу в Каэр Морхен. Это было самое безопасное место, которое он знал. По дороге они кое-что повидали, и Цирилла прониклась уважением к силе и мастерству ведьмака. А Геральту стало очевидно, что за кажущейся внешней кротостью девочки у неё в сердце поселилась тоска и ярость. Родителей она потеряла ещё когда была малышкой и плохо помнила их, но сейчас у неё отобрали и уничтожили всё: её дом, город, где она росла; всех её близких и друзей; бабушку, которая заменила ей мать. Геральту иногда делалось страшно, что может взрасти в душе юной княжны на такой почве. Но он был достаточно мудр, чтобы не спорить с ней напрямую.       Он воспользовался тем, что у неё появилась мечта — стать как он, стать сильной, независимой ведьмачкой, которая может защитить себя и всё то, что ей дорого, которая может пойти и отомстить врагам. Он согласился учить и тренировать её, пока ярость подпитывает её рвение. Умение защищаться — точно нужная вещь. Но в то же время, пользуясь своим авторитетом, он начал предлагать ей мысли, которые уберегут её душу от коррозии ненавистью. Например, что ведьмаки не убивают из мести. Что в мире есть место милосердию.

***

      Путь Йеннифер и Кагыра не был лёгким, в дороге приходилось тщательно скрывать, кто они. Он стремился в Цинтру, ближайший форпост своего правителя. Йеннифер некуда было податься. Если бы она попросила помощи у чародеек, то подставила бы их, ведь на севере она теперь шпионка нильфов. На севере её ждало только преследование чародеев и настроенных против неё королей. Нильфгаард, в свою очередь, помнил её по Соддену и тоже желал бы уничтожить. Бывшей ведьме, лишённой магии, ничего не оставалось, как последовать за Кагыром, ведь он был обязан ей спасением и мог дать защиту.       Через некоторое время они добрались до Оксенфурта. Некогда весёлый и щедрый город, благословенная оранжерея наук и искусств, вольница студенчества и торговли переживал не лучшие свои времена. Напряжение и страх чувствовались в каждом из прохожих на улицах, когда мимо них проходили стражники. Эльфы и другие нелюди вообще старались не попадаться никому на глаза, потому что были главными подозреваемыми в шпионаже и поддержке нильфов. Прячась от стражников, Йеннифер с Кагыром спустились в катакомбы, прорытые под улицей. Там, в подземелье, пробираясь по уши в помойных стоках, им пришлось скрываться вместе с парой эльфов, которые в благодарность за помощь обещали привести их к Свиристелю.       О, Свиристель был знаменит и в то же время неуловим. Легенда, окутанная тайной. Все, кто был преследуем, гоним, нуждался в помощи, передавали его имя из уст в уста. Вот к кому можно было обратиться за советом, как изменить внешность, где выправить поддельные дорожные бумаги, а главное — как переправиться с севера, ставшего таким враждебным к эльфской крови. На счету Свиристеля только за последний год были уже сотни спасённых жизней, число приближалось к тысяче. Точнее мог бы сказать только он сам, если, конечно, давал себе труд считать, сколько беглецов он тайком устроил в трюмы кораблей, отходящих в Цинтру.       Вслед за своим провожатым, неказистым эльфом Балианом, Кагыр и Йеннифер выбрались из зловонного подземного коридора через узкий лаз в подвал какого-то здания. Второго эльфа, который шёл с Балианом, утащила под воду неизвестная помойная тварь, а этот Балиан даже не нашёл в себе смелости попытаться его отбить. Эльфы редко отличались доблестью и отвагой. Впрочем, Йеннифер и Кагыру это тоже не удалось, чуть сами не погибли.       В тесном и тёмном, но чистеньком подвале Йеннифер увидела сидящих по углам эльфов, обтрёпанных и напряжённых, и тем не менее с надеждой во взглядах. Некоторые держали на коленях свои дорожные узелки, другие что-то ели в глубине помещения у стола. И тут до её слуха сверху донеслось пение, и голос был до невозможности знакомый. Лютик! Несмотря на то, что они с бардом так и не поладили во время похода на дракона, Йеннифер вдруг ощутила прилив нежности и тепло улыбнулась. Это был голос из мирных времён, голос из той несусветной дали, где было спокойно, предсказуемо и безопасно.       Значит, Лютик в Оксенфурте? И обретается поблизости от людей, помогающих эльфам? Это похоже на него. Балиан, видя, что Йеннифер, подняв голову, стоит и слушает, сказал ей с тихим обожанием:       — Это он. Свиристель.       Может быть, она испытала бы огромную радость, что ей, оказывается, поможет кто-то знакомый. Может быть, она почувствовала бы уважение к барду и гордость за него, раз он оказался человеком рисковым и взял на себя роль спасителя в эти ужасные времена для столь многих. Но она просто ощутила громадное облегчение, что её предчувствие оказалось верным — теперь она в безопасности, теперь она в правильных руках, теперь ей есть кому довериться.       Чародейка поднялась по лестнице, вышла через неброскую дверцу в задний коридор первого этажа. Она осмотрелась и поняла, что это подсобные помещения какого-то кабака. Не спеша показываться на люди, она стояла в полутьме и слушала песню, доносящуюся из общего зала для посетителей. Песня была о «мяснике». Голос Лютика, сильный и звонкий, слышно было замечательно. А пел он с таким надрывом, как будто его душа кровоточила.       Йеннифер за последний год проехала столько дорог верхом, повидав много разных людей в постоялых дворах и послушав много чужих разговоров, она знала, кого ненавистники называют «Мясник». Почему же Лютик был так зол на ведьмака, что вспомнил это его жуткое прозвище? Каждая рваная небрежная строчка этой песни своим несовершенством подчёркивала, как сильно злость, возмущение и разочарование мешают барду мыслить холодно и ясно. Ах, как жаждал персонаж этой песни сжечь, задушить, изничтожить того, кто бросил его. Но в этой песне Лютик обещал забыть своего обидчика только на словах. Музыка же клокотала болью отвергнутого сердца.       ~♪~       Я слыхал, что ты жив.       О!.. Как я расстроен.       Жив и я, хоть спасибо — и не тебе.       Не я ль привил тебе спесь,       Мистер Ах-Я-Каков?       Так что память сожгу о тебе.       ~♪~       Все те мили, что ты проскакал —       Никого, кто был рядом с тобой.       Но колышет ли это тебя,       Твои мечи и твои идиотские патлы?       Хохоча,       о тебе жгу я память дотла.       — Милсдарыни и милсдари, вы были самыми замечательными слушателями! Не забудьте кинуть грошик, если можете; если я кому-нибудь понадоблюсь, я буду у бара, — скороговоркой выпалил Лютик и продолжил песню.       ~♪~       Ах, зачем сожалеть?       Лучше перегореть.       Хоть мы столько видали с тобой,       Ты встал ко мне спиной.       Сожалеть я не смогу,       ~♪~       Так сгорай же, Мясник!       Даже в самый последний мой миг       Что за слово честней прозвенит,       Чем «сожгу»!       ~♪~♪~♪~       Жгу, Мясник, жгу!       Жгу, Мясник, жгу!       Жгу я память свою.       Жгу, жгу, жгу,       Жгу, жгу, жгу!       Жгу!.. Жгу…       О тебе жгу я память свою.

***

      Последние слова, произнесённые внезапно ослабевшим голосом с измученным придыханием, раскрывали больше, чем самое ясное признание в любви.       В путешествии Йеннифер слышала от бродячих певцов песню о золотом драконе, и ещё тогда ей стало ясно, что это написал, конечно, Лютик. Он вложил в ту песню восхищение Геральтом и упрёк дракону, что не отплатил ведьмаку добром за помощь. Помнится, её души тогда коснулась даже тень благодарности. Ей показалось, будто бы Лютик упрекал Виллентретенмерта, что тот не отплатил добром и ей, чародейке, которая тоже помогла. Но Йен не обольщалась: по своему обыкновению Лютик пел про Геральта.       А сейчас, услышав этот стон раненой птицы, она вдруг вспомнила подслушанную на горе песню «Вот о чём я пою, ведь она разрушает, целуя». Вспомнила слова «гаротта моя, мой судья» и «любовь моя, слаб я и жажду», которые тогда показались ей непонятными, нелогичными. Теперь ей стало совершенно очевидно, что он имел в виду.       «Бушует сердечная буря и похоть томит естество». Ах, Лютик! Один неосторожный ведьмак разбил и твоё сердце!       Ведьма дождалась, когда кабак отшумел, и все посетители разошлись. Пока наблюдала, она поняла, что Лютик здесь не только поёт, но и всем заправляет. Кухарки, вышибалы, разносчицы — все слушались его.       Когда заведение закрылось, и работники тоже разошлись, а Лютик проходил поблизости, Йеннифер вышла на свет и окликнула его.       — Бард.       — Ведьма, — настороженно отозвался он, обернувшись и заметив её в дверях, — Что ты здесь делаешь? Из какого ада ты выползла… такая?       До крайности удивлённый этой встречей, музыкант окинул взглядом её грязную одежду, невероятно запущенный внешний вид, который говорил сам за себя, и невольно с иронией заулыбался.       — Из канализации, — ответила Йеннифер и подошла поближе. — А ты?       Сам Лютик выглядел очень эффектно в своём любимом кожаном плаще, который был дерзко, не по статусу выкрашен в королевский пурпурный. Отросшие волосы придавали ему более взрослый вид, чем прежняя короткая стрижка.       — Ах, канализация! Я всегда знал, что ты злобная подколодная кровососущая…       Начав болтать, Лютик одновременно с этим сообразил: она в беде и ищет помощи. Поэтому даже не попятился, когда она подошла к нему почти вплотную. А она вдруг обняла его и устало прижалась — как к лучшему другу.       — Обнимашки? — Лютик оторопело развёл ладони, насколько позволяли обхватившие его руки ведьмы. — Обнимашки, да? Серьёзно, мы обнимаемся?       — О, боги, — прошептала чародейка. — А ведь когда-то моей главной проблемой был вездесущий вечно-поющий дурень.       Отстраняясь, она благодарно пожала его предплечья и отпустила его из объятий.       — Выпьешь? — только и спросил он. — Я хочу выпить. На трезвую голову я говорить не собираюсь.       И он по-хозяйски прошёл в подсобное помещение к специальному стеллажу, плотно заставленному зелёными бутылками. Йеннифер с нежностью посмотрела ему вслед. Он выставил на барную стойку перед гостьей пару объёмистых кружек и отвернулся, чтобы выбрать одну из бутылок.       — Я слышала песню, — начала она, войдя в подсобку вслед за ним, опершись локтём о высокую столешницу и глядя ему в спину.       Лютик здорово смутился. Кто её знает, насколько она догадлива, эта ведьма? Вдруг поймёт, как страстно он тут полощет Геральта в хвост и в гриву, и решит испепелить беззащитного барда? Ведь она же любила ведьмака, хоть и бросила его, разгневавшись тогда на горе. Когда Лютик пел проклятого «Мясника», он никак не ожидал, что кто-то из его старых знакомых это услышит, а особенно она.       — Ты, видимо, очень обиделся на Геральта, — продолжила Йеннифер.       Лютик сглотнул, стоя к ней спиной. Взял первую попавшуюся бутылку в руку. Лучше бы она снова схватила его за яйца. В тот раз она хотя бы предлагала ему загадать желание!       — Что? Он? — беспечным тоном начал он, разворачиваясь к ведьме лицом. — Ни на кого в мире мне незачем обижаться, ни в одном глазу. Спасибо-пожалуйста.       Йеннифер испытующе глядела на него. Лютик понял, что пришло время вдохновенно врать.       — Я, знаешь ли, пою на общие, близкие всем темы, моя дорогая милсударыня и великодушная леди, — подольстился он. — О чувствах, которые понятны всем. Я беру вдохновение, откуда придётся, и пускаю в ход разные абстрактные фантазии и сюжеты, когда что-нибудь сочиняю. — Он вытащил пробку из бутылки и, искренним жестом разведя руки в стороны, упёрся обеими ладонями в столешницу, чтобы ощутить побольше устойчивости. — Так что песня могла быть о ком угодно. О ком угодно. О ком угодно.       Она не собиралась превращать его в личинку или тлю, а напротив, сочувственно покивала головой и даже угукнула заинтересованно, как будто он поделился интереснейшей подробностью. Но явно не поверила.       — О ком угодно. О ком угодно, — продолжал он твердить, уже осознавая, что бесполезно, но будто бы стремясь убедить хотя бы самого себя.       Потом с досадой качнул головой. Держать эту женщину за дуру? Не получится.       — Ладно. Да, когда я её писал, — сказал бард, наливая алкоголь в обе кружки и пользуясь этим, чтобы не глядеть ей в глаза, — это шло от сердца. Пожалуй, от разбитого.       Он взглянул на ведьму серьёзно, честно и отчасти даже обречённо. Подтолкнул к ней кружку. Йеннифер взяла её.       — Но без него будет лучше, — закончил он, сжав губы, и поднял свою кружку, превращая эти слова в тост.       — Да, — тихо промолвила ведьма.       Лютик мысленно выдохнул. Видимо, его спасло то, что любить Геральта — не было в её понимании преступлением. Удивительно, но она не стала ни ревновать ведьмака, ни гневаться, что Лютик на него зол.       Выпили.       От вкуса пойла Йеннифер вдруг перекосилась. Лютик, глотнув и поняв, что за дрянь он выбрал, пока думал, как отбрехаться от ведьмы, воскликнул с немного наигранным возмущением, разрушая похоронный настрой:       — О боги, это же ужас какой-то! Сейчас найду что-нибудь поприличней. А ты пока расскажи, как тебя вообще сюда занесло?       — Свиристель. Это ты, — заявила она утвердительно, виртуозно меняя тему.       — Что? Нет. Да. Нет. — Лютик от неожиданности снова запутался в вариантах. — Кто тебе сказал это имя?       — Ударишься в бега — и не такое узнаешь.       — А ты в бегах? Ох, ведь в тебе эльфская… — понизил он голос и оборвал себя. — Я совсем забыл, Йеннифер. Мне так жаль. Я бы не пожелал такой судьбы даже злейшему врагу. И да, ты… Хоть ты и плотно обосновалась в этой категории… Но то, что они сделали с тобой и твоим народом, это просто… словами не передать.       Хоть и назвал чародейку врагом, но смотрел Лютик ясно и прямо, говорил с осознанием своей правоты.       — Но есть люди, которые не молчат, — сказал он. — Анонимные доброжелатели, действующие тайком. Они помогают мне, помогают нам всё исправить.       — А к чему это всё? — так же серьёзно спросила чародейка. — Тебе это зачем?       Лютик помялся, причина была во многом сокровенной, не всякий поймёт. Можно было уйти от ответа, но он решил рассказать.       — Я был у древнего дуба Блеобхериса, когда пришли они. Друиды называли поляну под дубом «Место дружбы». Там были рады всем, кто свободен духом. Любой расы, веры… Они пришли за эльфами. Придут и за краснолюдами. Рано или поздно придут за каждым. За каждым, кто покажется «не таким». Так что… Любой артист, любой творец под угрозой.       Йеннифер с пониманием качнула головой.       — Кроме того, я тут кое-что понял. А именно, что легенды могут быть весьма одурманивающими.       Йеннифер поняла, о ком он. Мистер «Ах-Я-Каков» став знаменитым, став легендой, решил, что ему никто не нужен — вот что диктовала поэту муза злости и обиды.       Лютик облокотился о стол и внимательно взглянул Йен в глаза. Она торжественно сказала, отдавая ему должное:       — Итак, Свиристель. Человек, миф, легенда. — Лютик, слегка польщённый, едва заметно улыбнулся, чтобы обозначить благодарность, но тут же погасил улыбку, каждую минуту помня, что не для славы он этим занимается. — Мне нужна помощь.       Вдруг в дверях появился незнакомец.       — Стоять! Стой там! — закричал бард, выпрямляясь и хватая первое, что попалось под руку.       Йеннифер резко обернулась, но это был всего лишь Кагыр. Она шагнула к своему спутнику, ещё больше напугав Лютика.       — Он со мной. Всё хорошо, — сказала чародейка, загораживая собой Кагыра.       Лютик осознал, что угрожающим жестом выставил перед собой бутылку, и медленно опустил её на стол.       — Мне нужно в Цинтру, — сказала Йеннифер, держась рядом с Кагыром, чтобы продемонстрировать, что он не враг. — Нам обоим.       — Сделаю, что смогу, — пообещал Лютик, приходя в себя. — Но вот что. Вы, вы оба… Вы так ужасно воняете. Как будто вам кто-то забрался в задницу и сдох. Кошмар просто.       Когда его пугали, да ещё понапрасну, он делался едким, ух, прямо не мог сдержаться. Пусть опасная и своенравная ведьма его прибьёт! Пусть-ка попробует, если у неё есть другой Свиристель. Он деловито прошёлся, возвращая себе ощущение хозяина положения.       — Мы покидаем Оксенфурт после заката, — сказал он им, а сам уже выходил из винной кладовки на поиски работников, чтобы распорядиться о мытье для обоих. — Вам хватит времени принять ванну. Ну так, просто к слову, — добавил он уже издалека, из коридора, на тот случай, если им вдруг пришло в голову обидеться на то, что он так творчески подошёл к выбору выражений о специфике их запаха.

***

      Пока нежилась в тёплой ванне, Йеннифер размышляла. Пожалуй, Лютик на горе с самого начала так на неё взъелся вовсе не из-за страха. Видимо, барду пришлось не по душе, что его объект воздыханий так сильно увлёкся чародейкой. И парень только потому не лез между ними и не мешал их отношениям, что считал её и Геральта связанными необратимым колдовством, третьим желанием. А так бы, может, попытался отбить у неё своего ненаглядного ведьмака. Вон, и песню для Геральта написал о том, как она опасна. Йеннифер улыбнулась.       Приняв ванну, надев чистую одежду, она, сытая и усталая, шла в комнату, отведённую ей щедрым хозяином заведения, и мечтала хоть пару часов поспать. Свиристель должен был вывести группу эльфов в сторону порта в самое глухое время, среди ночи. Но увидев, что Лютик сидит в той же подсобке для запасов хмельных напитков с кружкой вина, Йеннифер остановилась и кивком отпустила горничную, которая провожала её. Зашла в подсобку, села напротив.       — Я забыла сказать, — медленно выговорила она, — а позже случай может не представиться. Спасибо тебе, Лютик.       Лютик вышел из своей меланхолии, мрачно взглянул на чародейку и, наполнив вином кружку, пододвинул ей.       — Пей.       Йеннифер отрицательно качнула головой. Тогда её точно свалит с ног. Но Лютик повторил:       — Пей.       Тогда она взяла кружку и пригубила. На этот раз вино было великолепное: эст-эст не мутил рассудок, почти не имел побочных эффектов, а лишь веселил и искристо пузырился, легко и шаловливо пробегая по жилам.       Всё то время, пока гости мылись в ваннах и потом в главном зале ужинали, Лютик сидел здесь один в задумчивости.       Обычно он время от времени по старой памяти пел «Мясника», потому что те песни, что родились, должны жить и звучать. Вот и сегодня спел. Но на самом деле он уже не чувствовал той горькой злобы, которая душила его в прошлом году. Да, Геральт — это зазнавшийся засранец, а он, Лютик, наверное, и правда был бесполезным, назойливым дурнем.       Но сейчас, сегодня у него появилась возможность действительно сделать для Геральта что-то полезное. Нужное и важное. Правда, это значило для Лютика навсегда подписаться под тем, что он отказывается от ведьмака. Окончательно похоронить ту призрачную, оказывается, ещё не погибшую надежду, что их будет что-нибудь связывать в этой жизни.       И вот, Лютик сидел и принимал самое сложное решение в своей жизни.       Как он понял из разговора на горе, Йеннифер была убеждена, что Геральт третьим желанием заставил её полюбить его. И когда она его действительно полюбила, то посчитала это подлостью с его стороны и поэтому бросила. Она была так зла на горе, потому что ей было очень больно рвать по живому. Та её злость доказывала, что Геральта она всё-таки по-настоящему любила, что у неё были к нему чувства, которые приходилось хоронить. Сейчас, вспомнив её боль и ярость, Лютик мог быть уверен, что Геральт был для неё кем-то важным, а не просто забавным развлечением, как, скажем, сэр Эйк из Денесле.       Но Лютик-то точно знал, что Геральт третьим желанием избавил себя от бессонницы! Иначе почему он с тех пор спал нормально, почему перестал медленно сходить с ума и приближаться к смерти от безумия?       Лютик посмотрел, как Йен отпила эст-эста, и удовлетворённо кивнул сам себе. Помолчав, он решился:       — Ты должна кое-что узнать.       Йеннифер уже поняла, что это нечто важное. Она молча ждала, чтобы Лютик собрался с духом. Может, получится помочь ему хоть тем, что внимательно выслушать.       — У Геральта была не просто бессонница, когда он пришёл к тебе и притащил меня на лечение, — начал Лютик. — Он к тому времени и сам уже не в себе был от недосыпа и начинал с ума сходить, буквально. Я только потом допёр, что джинна он искал, чтобы от пытки этой спастись. А после того, как он загадал третье желание, он стал спать как младенец. Ты заметила? Он вылечился, понимаешь?       Йеннифер молча смотрела на него, ожидая продолжения. Она всё это знала. Она же в тот день заглянула к Геральту в голову перед тем, как он попал в тюрьму и загадал второе желание. Она рассмотрела в его сознании только самое необходимое для своей цели, и слишком глубоко не стала заглядывать, оставила ему право иметь что-то личное. Захочет — сам потом поделится.       Лютик, видя, что Йеннифер молчит, понял, что придётся пояснить.       — Вторым желанием он случайно убил стражника, если ты не в курсе. Первым желанием он, сам того не желая, повредил мне. А значит, ты можешь быть уверена, что он не загадывал ничего, связанного с тобой. Понимаешь? Ты свободна! Не заколдована! Геральт ни в чём не виноват перед тобой. Спорим, он до сих пор любит тебя! Он очень постоянный. Теперь ты могла бы вернуться к нему и… Ну… У меня появился бы сюжет для ещё одной баллады о нежных чувствах…       Йеннифер удивлённо повела бровью. Чуть нахмурилась, размышляя, что ответить. Сонливость с неё давно слетела. Выходит, Лютик на горе не пытался разбить их пару вовсе не потому, что верил в связующее их колдовство. Но почему? Из уважения к выбору Геральта? Благородно…       А сейчас бард и вовсе показал себя героем. Он уступал ей ведьмака, помогал ей вновь сойтись с Геральтом, и Йеннифер отлично видела, как тяжело ему это далось.       Может, Лютик давно не верил, что Геральт к нему вернётся, тогда эта жертва была не так уж велика, если подумать; но то, что он счёл Йеннифер способной принести кому-то счастье, дорогого стоило. Да, она понимала, что Лютик сделал это не ради неё, а для Геральта. Но всё равно ей пришлось скрыть свой глубокий восторг перед этим поступком. Потому что Лютику не нужен был сейчас её восторг, Лютик прямо сейчас болезненно переживал своё отречение. Она подумала, что, насколько она себя знала, сама она не была на такое способна. Вдруг ей пришли на ум подходящие слова:       — Спасибо, Лютик, — сказала она, аккуратно соразмеряя в голосе свою огромную благодарность и подходящую случаю строгую сдержанность. — Геральт бы оценил.       И она отпила вина, чтобы замаскировать все свои эмоции.       — Что? — рассеянно переспросил Лютик. — Ах, шутишь, что ли? Он меня почти не замечает, и я никогда не приносил ему особой пользы. Ничего по-настоящему ценного.       Ведьма с удивлением опустила кружку на стол и подняла глаза на барда.       — Ты ошибаешься. Он тебя очень любит, — сказала она. Лютик снова слабо и болезненно улыбнулся ей, как будто слыша невесёлую шутку, но она продолжила: — Когда он явился ко мне впервые и принёс тебя, он на всё готов был, чтобы спасти тебя!       — Ой, да он всех спасает, каждого встречного-поперечного, ты что, не знаешь его, что ли? — перебил Лютик и усмехнулся.       — Это было не то, что он обычно делает, — убеждённо возразила ведьма. — Да, он всегда внутренне готов отдать свою жизнь за жизнь других, если потребуется. Но в этом случае он готов был на большее.       Лютик скептически усмехнулся, но не перебил, притих с затаённым любопытством.       — Я дала ему понять, что плата за твоё лечение будет очень высокой, намекнула, что мне нужен он; и он предположил, что отдаёт себя в рабство к ведьме, двинутой на всю голову, пока она не натешится. Сначала я ему не так уж понравилась, поверь. И знаешь что? Он, не торгуясь, согласился.       — О, — Лютик выглядел сбитым с толку. — Постой, — воскликнул он, — так Геральт, наверное, винил себя, что навредил мне, вот и хотел всё исправить.       — Тогда он ещё не знал, что его слова сработали как первое желание, и что это он виноват в твоём состоянии, — вкрадчиво заметила Йеннифер.       Лютик заворожённо замер, глядя перед собой, как будто не мог поверить.       — Не думай, что ты безразличен Геральту, Лютик, пожалуйста, — ласково попросила Йеннифер. — Да, он обидел тебя очень сильно на горе, но вообще-то ты всегда был важен для него. Возможно, как самый дорогой друг.       — Ты хоть сама бросила его, — обиженным тоном, как будто меряясь ущербом, поделился Лютик, становясь похожим на ребёнка, который ищет справедливости и утешения у матери, — а меня он прогнал, как надоедливую муху.       Йеннифер сочувственно покачала головой.       — Меня там не было. Но догадываюсь, что он был всё ещё на взводе из-за нашей с ним ссоры. Тем не менее при первой встрече, когда я избавила тебя от заклятия джинна, когда излечила твоё горло, Геральт стоял у твоей кровати, смотрел на тебя спящего, волновался, что ты умрёшь, и ужасно сожалел.       — О чём? — спросил Лютик, не понимая, о чём Геральту было сожалеть, если о природе своего первого желания тот ещё не догадался.       — Геральт сожалел, что последние слова, которые ты от него услышал, будут: «Заткнись, Лютик». Может быть, он и не способен полюбить тебя так, как тебе бы хотелось, но ты ему не чужой. Запомни это.