Прогнать нельзя влюбиться

      Пока Геральт занимался поисками Лютика, он успел понять, что здесь, в Оксенфурте, ни Риенса, ни других известных ему врагов нет. Нужно было, прихватив барда, выдвигаться в Цинтру, чтобы найти ниточку к их следам.       Услышав об этом, Лютик заверил Геральта, что в Цинтре у него теперь есть друзья, и даже, между прочим, огромное количество. А Геральт и не сомневался, помня, как много эльфов переправил туда смелый народный герой Свиристель. Но Лютику ведьмак не признался в том, что знает о его подпольной жизни. Захочет — сам расскажет.       Получив из своего кабака запасную лютню, музыкант велел мальчишке подождать минутку. Он одолжил чернил в пивнушке, где они с ведьмаком сидели, и написал записку кому-то из своих друзей и покровителей. Видимо, чтобы те, кто принимали участие в его судьбе последнее время, не волновались, куда он исчез из тюрьмы, и не думали, что он попал в лапы каких-нибудь по-настоящему страшных людей. Мальчишка взял запечатанную записку и убежал по названному адресу.       А Лютик с Геральтом прошлись по лавкам в соседнем, более респектабельном квартале и запаслись самыми необходимыми барду в дороге мелочами. И вскоре посыльный прибежал в назначенное ему бардом место и принёс ответ. Лютик прочёл, порвал и пустил записку по ветру, одновременно кивнув ведьмаку, чтобы дал парню монетку и отпустил восвояси. Теперь они с Геральтом вдвоём могли спокойно покинуть город.       — Как твои пальцы? — спохватился ведьмак, заметив, что Лютик не совсем естественно держал ту записку. Лютик машинально спрятал руки за спину. — Покажи, — строго велел ему Геральт.       Лютик состроил кислую рожу подростка, измученного родительскими поучениями, но руки Геральту предъявил.       — Кто тебе рассказал? — вздохнул он. — Ведьма, вот предательница. — Он беззлобно усмехнулся, не зная, как близок к истине. — Да чего там, Геральт, отстань, уже вроде нормально.       А Геральт только сейчас понял, что сидя за столом в пивнушке, Лютик ненавязчиво маскировал своё болезненное ограничение. Бард старательно избегал того, чтобы взгляд ведьмака упал на его кончики пальцев, то прятал их за кружкой, то прикрывал одну кисть другой.       Геральт осторожно взялся за эти ладони, стараясь не думать о том, как ему ощущается прикосновение к тёплой коже, развернул их вверх и увидел, что на подушечках пальцев красуются волдыри, где-то уже опавшие, сухие и подживающие, но в паре мест нечаянно содранные и до сих пор мокнущие сукровицей. Мир чуть было не лишился того, что следует беречь и лелеять, торопливо подумал он. И лишь злее сжал зубы, направляя своё минутное смятение в ярость против Риенса. А он-то из слов Йеннифер понял только, что Лютику угрожали огнём, но никак не думал, что дошло до настоящей пытки.       — Где тут можно купить мазь? — спросил он барда голосом, не терпящим возражений. — Хотя бы обезболить, а лучше — чтобы ещё и заживляла.       Лютик закатил глаза, но повёл его в ближайшую лавку снадобий, в глубине души признавая, что тот прав.

***

      Второй лошадью для дальней дороги им разжиться пока не удалось, сейчас это было для них слишком дорого, так что первые несколько стайе Геральт шагал рядом с Лютиком и вёл Плотву в поводу. Он уже и забыл, какое светлое чувство возникает в душе, когда идёшь с бардом бок о бок и слушаешь его нещадно приукрашенные истории. Например, о том, как и чем музыкант жил всё это время.       Лютик не только рассказывал сам, он время от времени задавал вопросы, так что вскоре ведьмак обнаружил, что незаметно для себя втянулся в разговор и уже описывает ему, как они с Цириллой жили в Каэр Морхене в окружении других ведьмаков, как она росла, тренировалась и крепла на глазах. Причём рассказывал он уже не скупо и деловито, как в пивной, когда излагал Лютику своё положение. Теперь он с ласковой улыбкой вспоминал что-то неважное, что их с девочкой связывало; с едва скрываемой гордостью приводил примеры, какая она удивительно стойкая и как ей тяжело с её странным пугающим и неуправляемым даром.       — Надеюсь, что Йен разберётся, с чем это едят, и поможет Цири справляться со своей силой, — говорил он Лютику.       — А помнишь, как Паветта чуть не разнесла королевский замок в Цинтре? — поддержал тот. — Неудивительно, та же кровь!       — Можешь не верить, но у её дочурки всё намного запущенней, — вздохнул Геральт. — У неё и кровь, как оказалось, Старшая. Плюс к тому мощное родовое проклятие тянется из глубины веков. И ещё всякие невиданные твари появляются близ разрушенного монолита и, похоже, сползаются к ней. Истред думает, что монолиты — это врата в другие миры. И, наконец: кто-то послал за ней Риенса.       Геральт ожидал, что Лютик печально и сочувственно покивает, ну, в лучшем случае, начнёт подбадривать его и уверять, что он справится. Но Лютик задорно откликнулся:       — Ничего себе у тебя Дитя-Неожиданность! Аж завидно! Не терпится познакомиться!       — Кажется, я сделал ошибку, — подчёркнуто мрачно и трагично выговорил Геральт.       — Какую? — сдержанно полюбопытствовал Лютик, почуяв, что Геральт подначивает его.       — Позвал тебя сторожить её! — схватившись за лоб, с шуточным отчаянием выдал Геральт — Вы же теперь точно расколете Континент вдребезги! — и он озорно пихнул Лютика в бок, но слегка, чтобы тот разве что сбился с шага.       Лютик расхохотался. И так он долго, заразительно и со вкусом смеялся, что Геральт, который, улыбаясь, глядел на него, сам не выдержал и начал хохотать.

***

      К полудню стало слишком жарко, чтобы идти, и они решили переждать солнцепёк в тени одной из берёзовых рощиц, попадающихся на пути. Стреножив Плотву и пустив её пастись, они немного перекусили из запасов, чтобы голод не мучил, и устроились в зарослях подлеска в отдалении от дороги немного подремать. К Геральту сон не шёл. Он был слишком взбудоражен встречей с Лютиком и полон благодарного облегчения, что бард оказался ещё отходчивей, чем ведьмак мог ожидать. Геральту жалко было просто спать в этот час, когда он ощущал такую эйфорию. Хотелось дышать глубже, губы непривычно разъезжались в улыбку. Хотелось различать сквозь шорох листьев и щебет птиц, как Лютик ровно тихо дышит в нескольких шагах, подсунув под голову одну из сумок и примяв длинные свежие зелёные плети трав своим телом, несколько возмужавшим за время разлуки, но всё таким же ладным. Так что Геральт лежал с открытыми глазами, глядел в небо, прикрытое кружевом берёзовой листвы, и в уголках его рта играла забытая было в тревогах последних лет улыбка. Может быть, он и не заслуживал этого небольшого счастья, ведь Лютик имел право до сих пор сердиться на него, и это он ещё не знал истинной причины, почему Геральт тогда отогнал его от себя. Но сейчас ведьмак решил позволить себе возникшее благодаря барду тёплое мирное ощущение хоть ненадолго.       Лютик заметил, что ведьмак не спит, и устроился иначе: уселся спиной к берёзе с лютней в руках. Послышался едва слышный робкий перебор струн. Геральт повернулся на бок, к нему, тоже приподнявшись повыше, и стал с умиротворённым видом смотреть, как он играет.       Лютик тихо хлопнул ладонью по струнам, чтобы затихли, и заговорил:       — Ну, чего? Спроси уже, раз хочется.       — Тебе разве не больно? — осторожно спросил Геральт, не желая наседать. Он знал, что отнять у этого барда лютню — это всё равно что отнять у него самого ведьмачий медальон.       Без медальона Геральт чувствовал бы себя наполовину слепым. Понимая, что тут и там в мире постоянно происходит движение Хаоса, он был бы лишён жизненно важной и давно привычной возможности знать, где и когда это происходит. Ощущая вибрации разного рода и направленности, он чувствовал себя способным быстро и точно ориентироваться среди опасностей.       Вот и Лютик без своего инструмента чувствовал бы себя наполовину немым. Говорить и петь мог бы, а выражать движения своей искрящейся души — нет.       — Да нет, не больно мне, — ответил Лютик. — Видишь, я пока тремя пальцами играю, — похвастался он. — Ну, и эти скоро заживут.       — М, — успокоенно отозвался Геральт.       Ему захотелось хоть как-то ответить Лютику на его отходчивость после ссоры на драконьей горе; хоть что-то предложить ему за то, что даже своих чудесных музыкальных пальцев, своего смысла жизни он готов был не пожалеть ради него, хмурого старого ворчливого волка. И Геральт решил, что момент подходящий.       — Лютик, — тихо окликнул он, — давно хочу сказать, да всё повода не было.       — А? — беззаботно откликнулся бард.       — Я знаю, как тебя зовут. Давно знаю. Я имею в виду, на самом деле.       Лютик поднял на него заинтересованный взгляд и робко улыбнулся в ожидании. Геральт не спеша, с расстановкой проговорил вполголоса, стараясь вложить в интонацию то, как Лютик ему важен:       — Юлиан… Альфред… Панкрац, виконт де Леттенхоф.       Лютик приподнял брови, удивлённый не столько тем, что Геральт знает его имя, сколько тем, что счёл нужным заговорить об этом. Потом довольно кивнул и продолжил мягко перебирать струны.       — И давно ты знаешь? — поинтересовался он, не поднимая взгляда, — от кого?       — Уж и не помню я, Лютик. Скорее всего, ты кому-то представлялся, а я не так далеко был, слышал.       — Я рад, — пробормотал Лютик. — Ну, в смысле, рад, что ты сказал мне. Мог бы и не говорить, в общем. Ведь ничего в этом такого… Особенно уж важного…       Он говорил всё быстрее, всё тише и под конец совсем стушевался.       — Нет, не думай, мне не плевать, — начал Геральт, садясь прямо, но напрягся, поняв, что сейчас начнёт уверять Лютика, как он для него важен. Нужно было как-то аккуратно закрыть тему. — Просто… Думаю, что со мной, возможно… Ну, непросто. Со мной, возможно, что-то не так. И тебе не стоит… Я часто думал: неправильно, если ты… как-то из-за меня пострадаешь, — наконец с облегчением нашёлся он.       — А теперь что? — хорошенько замаскировав иронию, простодушно спросил бард.       — А теперь ты явно пострадаешь без меня, — ответил ведьмак очевидное.       Лютик только усмехнулся и заиграл что-то более оживлённое. Лёгкий ветер шевелил длинную прядь волос, упавшую ему на лицо, солнечные блики играли на его волосах и плечах.       Слушая музыку, ведьмак невольно вспомнил слова Йен. Мол, абсолютно все песни Лютика о нём, о Геральте. И ведьмаку из упрямства вдруг захотелось проверить это, чтобы убедиться, что не все. Тогда они с Лютиком могли бы поддерживать ту замечательную дружбу, которая у них время от времени получалась, и тогда Геральту проще было бы держать в оковах своих внутренних монстров.       — Лютик, а что за песню ты пел, когда я тебя нашёл? Там, в камере с мышами? — спросил ведьмак, усаживаясь поудобней и обхватив согнутое колено.       — Да так, баловался, — пожал плечом поэт. — Она ещё не совсем готова. Понравилась?       — Угу, — не показывая особой заинтересованности и рассеянно глядя для этого мимо барда, ответил Геральт. — Споёшь? — как бы между прочим обронил он.       Лютик помолчал. Геральт глянул на него в ожидании ответа и встретил очень острый испытующий, вопросительный взгляд. Ну, да, да, ведьмак никогда не просил Лютика спеть! Не было необходимости. Парень не пел разве что отлучаясь по нужде, да и то — случались исключения.       Не дождавшись от Геральта никаких пояснений, Лютик сложно шевельнул бровями и опустил взгляд на струны.       — Могу попробовать, если хочешь… — скромно потупившись, произнёс он и снова поднял взгляд на ведьмака. Он ждал подтверждения.       — Угу, — снова отделался ведьмак коротким междометием, даже не размыкая губ. Слово «хочу» показалось ему слишком опасным, двусмысленным.       Лютик перестал буравить его взглядом и наиграл несколько отрывочных тактов, а потом сыграл вступление и не спеша мелодично запел. Неторопливый темп и паузы между строками создавали впечатление, что он доверительно и расслабленно делится своими мыслями, размышляя на ходу:       ~♪♪♪~       — И было много странствий       Бессмысленной дорогой       С мечтой напрасной,       Что теперь сгнила.       И только вес твоих оков,       Предательство и ложь врагов       Тебе покажут,       Что свобода лишь мила.       Но если б я был должен,       Всё бы смог я повторить.       Сильнейшим людям       Ветра не смирить.       ~♪♪♪~       Исполняя эти строфы, Лютик смотрел на Геральта теперь уже спокойно, без вызова. Ненавязчивый размеренный воздушный темп этой части песни позволял Геральту вслушиваться в слова и вдумываться, что они значат для поэта. «Бессмысленной дорогой». Начало подсказывало, что песня личная, что Лютик ведёт рассказ от своего собственного имени. А о чём это «мечта, что сгнила»? Это приобретало смысл, только если речь шла о мечте Лютика и дальше находиться рядом с Геральтом, которая погибла после их ссоры. О какой ещё погибшей мечте мог бы говорить поэт? Других постоянных, но несбыточных желаний Лютика Геральт не смог вспомнить.       Упоминание о предательстве тоже могло всплыть в истории Лютика в связи с той ссорой. Он мог считать, что ведьмак его предал. Но в целом этот отрывок был более отстранённым и мог относиться к чему угодно. Поэтому Геральт немного выдохнул. Не о нём это Лютик. О себе. О своём прискорбном заключении.       Но в следующей строфе Лютик прямо заговорил от своего имени. «Но если б я был должен, Всё бы смог я повторить». И у Геральта снова холодок побежал по спине. Лютик готов повторно исходить вслед за Геральтом все истоптанные ими дороги. В этом новом куплете звучало: «Сильнейшим людям Ветра не смирить». Тут сквозило уверенное, стойкое и постоянное чувство, владеющее бардом многие годы.       Желание поэта получать сюжеты для баллад из первых рук, которое, по мнению Геральта, всегда руководило Лютиком в его странствиях с ведьмаком, вряд ли выдержало бы такой удар. Но даже самая крепкая дружеская привязанность тает, когда внезапно узнаёшь, что тот, кого считаешь другом, называет тебя причиной своих бед. Геральт понял, что Лютик нёс в сердце нечто большее, чем дружба, нечто, что ведьмак страшился назвать словом. Потому что всё, что он об этом знал, было болью, насилием и поруганием человеческого существа. А наигранное веселье тех раскрашенных и жеманных мужелюбцев, которые ему иногда встречались на пути, казалось ему со стороны тоскливой бравадой. Не такой судьбы пожелал бы Геральт человеку, сидящему перед ним, человеку, полному света, бесстрашия и веры в лучшее.       Лютик же, видя, что Геральт смотрит на него, расширив глаза в каком-то новом понимании, ударил по струнам громче и перешёл к своему дерзкому припеву. Он пел теперь с нажимом, чётко и со смаком выговаривая каждое слово, с искушением глядя на Геральта и жадно высматривая малейшую реакцию на его лице.       ~♪♪♪~       О! Кинь меня!       И плюнь в меня!       И навсегда закрой.       Ты точно заебёшься, гад,       Ведь ебёшься ты со мной.       ~♪♪♪~       Геральт не посмел отвести глаза. Лютик имел право ответить на тот удар в сердце, который получил от ведьмака на драконьей горе. Это было смакование обиды и обличение жестокости Геральта в тот день. Но это содержало и пошлое, грязное, но возбуждающе-откровенное называние того, о чем Геральт так боялся даже думать словами. Эта последняя фраза вместе с яростным взглядом Лютика ввинтилась Геральту в мозг и вышибла все остальные мысли. Он почувствовал себя беспомощной тряпичной куклой, пришпиленной булавками к стене на всеобщее обозрение. И Лютик отлично видел, что с ним сейчас творилось, не мог не видеть. Тем не менее отвести взгляд Геральт себе не позволил, ведь Лютик имел полное право высказать ему всё, что накипело у него на душе. А Геральту следовало всё это встретить мужественно и честно.       Но тут Лютик снова сбавил силу голоса. Вкрадчиво промурлыкав начало следующей строфы, он закончил её бравурно и озорно:       ~♪♪♪~       — Есть мненье, что с годами       Любовь забыл бы я.       Ах, мненья словно жопы —       У каждого своя!       ~♪♪♪~       Геральт, и так раздавленный напором барда, как только услышал о любви, понял, что из этих силков нет спасения. Лютик ему сейчас прямым текстом говорил, что кто угодно другой забыл бы любовь, но не он. И попутно облекал это в нахальную шутку, приправленную «жопами». А Геральт и так не знал, куда деваться от всех этих сложных чувств, которые бард вытаскивал из него на свет и предъявлял ему прямо под самый нос. Геральт сжался и весь напрягся от страха перед своими желаниями, от сжимающей сердце собственной немой, беспомощной, постыдной любви к глупому приятелю, как всегда идущему прямо в оскаленную пасть опасного монстра. Ещё немного этих дразнящих и будто бы обещающих голубых глаз; этих бессовестных губ, так откровенно выдающих грязные возбуждающие словечки, и Геральту пришлось бы пересесть, чтобы скрыть свою набухающую в штанах плоть.       А Лютик ко всему этому как будто хотел добить его, как будто наслаждался зрелищем того, как Геральт борется с собой. Он звучно и нахально пел:       ~♪♪♪~       О! Кинь меня!       И плюнь в меня!       И навсегда закрой.       Ты точно заебёшься, гад,       Ведь ебёшься ты со мной.       ~♪♪♪~       Под конец песни Лютик дважды повторил этот свой похабный припев. Была у бардов такая традиция — повторять под конец особенно удачные припевы дважды. Поэт жадно глядел, как поверхностно и часто Геральт задышал, как слегка порозовели от прилившей крови его обветренные загорелые щёки. Лютик чувствовал, что между ними сейчас происходит нечто новое. Геральт не только попросил его спеть, но и услышал. Может, слышал и раньше, но никогда не показывал этого.       Когда затих последний отзвук струн, воцарилась тишина. Лютик молчал, понимая, что стоит задать вопрос, — и Геральт отделается самым кратким ответом. А ему хотелось, чтобы ведьмак заговорил первым. Знал он, что Геральт будет чувствовать необходимость хоть что-то сказать, раз уж сам попросил спеть. Геральт раздумывал долго. Не тот случай, чтобы солгать или ошибиться. Наконец он произнёс самое безопасное, что мог:       — Думаю, я понял, о чём эта песня.       Бард хотел было спросить, о чём же, но вовремя прикусил язык. Ведь Геральт ответит: «О тебе». Так что вместо этого он вопросительно протянул:       — И-и?       Геральт думал ещё дольше, но всё-таки ответил. Прямо взглянув на поэта, он спокойно, уже полностью владея собой, отчётливо сказал ему:       — Песня хороша, в твоём духе. Но лучше бы ты дразнил голодную виверну.       Лютик некоторое время смотрел на Геральта серьёзно, осознавая возможные смыслы, а потом широко и немного угрожающе улыбнулся. С азартом. Он решил, что это такая игра. Геральт, затейник, выбрал такой ответ, что нельзя было понять: себя он сравнил с голодной виверной или того гипотетического тюремщика, к которому была обращена эта песня на первый взгляд. А значит, шанс, что ведьмак намекнул на себя — не исключён. Что ж, Лютик был готов посвятить себя тому, чтобы прояснить это.       Лютик, виверну ему в зад, кое-что понимал в этой разновидности голода.

***

      В течение второй половины дня они прошли порядочно, и когда солнце уже светило им в правую щёку, послышалось журчанье воды.       Следует заметить, что они так и шли пешком оба.       — Хочешь поехать верхом? — невзначай спросил барда Геральт, когда они продолжили путь после полуденного отдыха.       Лютик чуть не спросил: «С тобой?», но подавил порыв. Нет, сейчас следовало действовать тоньше.       — А после я прокачусь, — пояснил ведьмак. — Можно ведь ехать в очередь…       — Думаю, за последние дни я и так уже отсидел зад в каталажке. Хотелось бы его теперь как следует размять, — сказал Лютик. — Так что я, пожалуй, лучше пройдусь, налегке ведь. Благо уже то, что Плотва везёт всё наше барахло. А ты поезжай верхом, если хочешь.       — Да нет, я просто так спросил, — махнул рукой Геральт.