Прогнать нельзя влюбиться

      Когда Геральт проходил мимо главного зала, он услышал оживлённые разговоры. Что-то громко объяснял Лютик, смеялась Цирилла, Йеннифер вставляла короткие едкие комментарии. Другие ведьмаки ели или уже насытились и, поддавшись солнечному настроению гостей, гомонили расслабленно и весело. В такой день, когда страшная опасность миновала, когда все были здоровы, сыты и выспались, им не хотелось весь день посвятить трауру по погибшим братьям. Ведьмаки гибнут, все привыкли к этому. Печаль можно отложить ненадолго, пока не пришло время похорон. Наоборот, после того, как смерть проходит поблизости, хочется брать от жизни как можно больше.       Только Геральт не стал присоединяться к завтраку. Он лучше потерпит голод, но не пойдёт туда. За те смерти он уже перестал винить себя, но ему тяжело было бы смотреть в глаза Лютику. Готовиться оттолкнуть его, знать, что оттолкнёт, но разговаривать с ним как обычно.       Непросто будет встретиться и с ожиданием в глазах Йен. И даже с Цири он не сможет быть естественным, пока у него на душе лежит такой камень, пока он не может уважать себя, как прежде.       Улыбаться? Отвечать им что-то, поддерживать беседу? Нет, сначала нужно поговорить с каждым наедине, постараться распутать этот кошмарный узел.       Он быстро прошёл мимо распахнутых дверей, надеясь, что они, увлечённые друг другом, не заметят его. Но не удержался, бросил взгляд в проём на сидящих за столами. И встретил цепкий взгляд Цириллы, которая ничего не сказала, отвернулась и сделала вид, что не видела его. Раз Геральт хочет идти мимо, пусть идёт.

***

      Геральт вернулся к себе. Вдохнул лёгкий, приятный, уже почти исчезнувший шлейф сирени и крыжовника, уселся на кровать. Взгляд упал на крепкий старый сундук в углу. Лютик просил его книги. Если музыкант всё же придёт за книгами, следует сделать вот что: Геральт поднял тяжёлую крышку, отодвинул барахло, вытащил на свет стопку толстых фолиантов. Он водрузил книги на подоконник, служивший столом, отодвинув тыльной стороной запястья яшму, нагретую на окне солнышком. Затем выудил зажатую между прочих обложек тонкую книжечку стихов Лютика, случайно купленную в Третогоре ещё до Ринды, до истории с джинном. Геральт в те годы и себе не признался бы, что скучал без Лютика, но увидев на прилавке эту книжку, убедил себя, что им движет любопытство.       Он осмотрелся, решая, куда бы перепрятать. Тут к нему ворвалась весёлая и раскрасневшаяся Цирилла.       — Геральт, я пришла тебе сказать!.. Ой, а что это у тебя?       — Ничего особенного, — ведьмак сунул книжечку под подушку. Больше некуда было.       Цири проводила его жест взглядом, полным подозрения, но тут же отвлеклась, вспомнив, ради чего пришла:       — Геральт, мне нужно другое обучение, не ведьмачье. Я должна обуздать силы Хаоса, которые прячутся во мне. Это как с лошадью: если ты умеешь, то справишься даже с норовистой! А если нет, то и с мерина свалишься и шею сломаешь. В общем, Геральт, — приосанилась она для важности, — ты разрешишь Йеннифер обучать меня? Да, ты сердишься на неё, — зачастила она, видя его мрачный взгляд, — но ведь ей некуда было деваться! Она же попыталась меня спасти, когда настал критический момент! Только не успела. На нас солдаты из Цинтры напали, а потом ты подскакал…       Геральт задумчиво убрал остальные книги в сундук, закрыл крышку и сел.       — Она действительно хотела тебя спасти? — серьёзно спросил он, уперев локти в колени и жёстко глядя на Цири.       — Да, — горячо отвечала девочка, выдерживая тяжёлый взгляд его жёлтых глаз. — Я закричала только потому, что не сразу поверила ей. Но она велела мне бежать от неё ещё до появления солдат, а значит, хотела спасти от Волет Мейр! И когда на мой крик прискакали нильфгаардцы из Цинтры, она сражалась за меня! Хотела, чтобы хоть я спаслась!       — Мне она тоже так сказала… — начал Геральт.       — И ты ей не веришь? — горячо перебила Цири. — Ну так поверь хоть нам.       — Нам?       — Сейчас!.. — сказала Цири и выглянула за дверь. — Лютик, ну где ты? Иди сюда.       Геральт сглотнул, пока она не видела. Вошёл Лютик, скромно остановился у двери, оставив её открытой, чтобы в комнатушке не сделалось слишком тесно.       — Лютик, скажи ему! — попросила девочка. — Вы оба видели: Йеннифер дралась обычной палкой! Против конного с саблей. У неё не было магии, чтобы защитить себя, но она сказала мне бежать! Кому бы она ни досталась — нильфгаардцам или Волет Мейр, — она бы погибла. Но она постаралась сделать всё, чтобы хоть я спаслась.       — Это правда, — кивнул Лютик, не проявляя азарта Цириллы, но весомо подтверждая её слова. — У Йеннифер не было магии ещё с Оксенфурта, но она всё равно спасла мне жизнь. Говнюк-с-Огоньком мог нас обоих до румяной корочки прожарить, но она нас вытащила. Да, конечно, потом она чудом исчезла из-под носа городской стражи, но это произошло не иначе как по воле Бессмертной Матери.       Лютик понимал, что льёт воду на мельничное колесо своей соперницы, но не мог же он солгать, не мог отнять у Цириллы мечту овладеть Хаосом! Да и Геральт имеет право на выбор с открытыми глазами.       — Йеннифер отпустила её, зная, чем заплатит за это, — добавил он, — и готова была принять от Волет Мейр наказание. Может, смерть, а может, что-то похуже смерти.       — Я и сам понял это по дороге в Каэр Морхен, — ответил Геральт.       — Но всё равно хочешь её убить? — со злыми слезами воскликнула Цири.       — С чего ты взяла? — удивился Геральт.       — Так ведь ты сказал, что не пойдёшь со мной — ну, там, у Цинтры — потому что ты, мол, должен убить чудовище!       — Я имел в виду Волет Мейр, — тихо признался Геральт. — Но ты права. Я был так зол, что специально не стал уточнять. Прости меня, Цири.       — Прежде чем ты ответишь Цирилле, — едва слышно начал музыкант, но оба взгляда немедленно обратились к нему, — есть ещё одно. Йеннифер заставила тебя избить правящую верхушку Ринды, и тебя могли казнить за это. Но если ей верить, таков был побочный эффект от лечения. Она исцелила твою бессонницу, а накопившуюся внутри тебя боль, ярость и безумие ей пришлось отвести в такое вот русло. Если ты не загадывал последним желанием излечиться, то можешь благодарить её.       — Не загадывал, — эхом ответил Геральт, опустив взгляд и принимая к сведению эту историю.       — Так ты нам разрешаешь?.. — робко спросила Цири.       — Мне сначала нужно поговорить с Йеннифер, — строго ответил Геральт и встал. — Мы с ней должны вдвоём всё обсудить.       Цирилла слабо улыбнулась, обнадёженная этим.       Геральт вышел, и на этот раз Лютик загодя посторонился, освобождая ему дорогу.       Ведьмак постучал в комнату Йеннифер и, не дождавшись никакого ответа, отправился её искать.       Он не видел, как Цири привлекала внимание Лютика жестом и приподняла подушку Геральта, чтобы Лютик, стоящий в дверях, увидел обложку книги. Поэт, конечно, узнал свой сборник с первого взгляда и сделал Цирилле страшные глаза, кивнув на удаляющегося по коридору Геральта. Она бесшумно опустила подушку обратно, а выходя наружу и закрывая дверь, сложила губки в ироническую ухмылку по поводу ведьмачьих секретов и посмотрела на Лютика, как заправская заговорщица.

***

      Геральт обошёл несколько залов, лабораторию, библиотеку, но Йеннифер не нашёл. Главный зал опустел, и он наскоро поел того, что оставалось от общей трапезы.       После он вернулся к себе и обнаружил там Лютика. Тот немного скованно сидел на краешке кровати, положив руки на колени и обхватив одной ладонью другую.       — Нашёл? — спросил бард, имея в виду чародейку.       — Нет.

***

      Лютик, пока ждал Геральта, разумеется, не стал доставать свой сборник из-под его подушки, чтобы предъявить ему. Хотя очень хотелось.       Ха-ха! Посмотреть бы на его лицо! Но это значило бы подвести Цириллу, обнаружить её шалость. А Лютик понимал, что сейчас решается судьба девочки, и если Геральт рассердится, что она выдала его секрет, то может сгоряча запретить ей обучение у ведьмы.       Но то, что у Геральта были стихи Лютика, то, что он хранил их не где-нибудь, а прямо под рукой!.. Прямо под щекой, если сказать точнее!       Минутку, а может, это Йеннифер положила их туда? Ночевала же она здесь! Да нет, вчера она была едва в сознании, а сегодня, если бы и заинтересовалась поэзией до завтрака, то, полистав, отложила бы книжицу куда придётся, на любое видное место. С чего бы ей прятать стихи под подушку Геральта?       То, как забурлили эмоции Лютика, как заколотилось сердце, не передать было никакими словами! Ах, неужели Геральт тянется к нему не только телесно! Неужели он думал о Лютике в разлуке, скучал, да так, что даже купил его книгу? Интересно, как давно? Пусть Геральт вовсе не читал эти стихи или счёл их плохими, но купил же!       Лютик вообще-то знал Геральта как облупленного, поэтому не поверил бы, что тот купил сборник из тщеславия: например, чтобы раздуваться от самодовольства, читая восторженные строчки о славном Белом Волке. Которые там, чего скрывать, встречались. Причина покупки была в ином.       Может быть, ему не всё равно, что у Лютика идёт из сердца, а может, просто хотел иметь у себя какую-то вещь, связанную с ним. И держал он эту вещь — о боги, как бы не лопнуть от возбуждения! — в своей постели!       Несмотря на то, что Лютик с самого утра мужественно готовился получить от Геральта отказ, он теперь изнывал ещё больше, не зная, куда деться от нескромных мыслей о нём. Узнать, что Геральт тебя дико хочет, когда видит, — уже само по себе невероятно. Узнать, что он думал о тебе даже в разлуке, узнать, что дорожил вещью, напоминающей о тебе… Ох-хо-хо, Лютик, держи своё глупое сердце крепче, чтобы не выпрыгнуло!       Это открытие полностью искупило в глазах Лютика обиду, нанесённую ему Геральтом на драконьей горе. Теперь было очевидно, что злые слова, сказанные в горячке, в ярости после ссоры с ведьмой, не были правдой. На самом деле Геральт вовсе не хотел бы избавиться от барда и забыть его навсегда. Доказательство лежало сейчас на расстоянии вытянутой руки от Лютика под ведьмачьей подушкой.       Лютик сунул кончики пальцев под край подушки, нащупал корешок книги. Не в силах усидеть на месте от избытка чувств, он отдёрнул руку, встал, подошёл к окну. Тронул яшмовый камень, лежащий на подоконнике и отливающий золотом в солнечных лучах. Вот и яшму Геральт к себе притащил зачем-то. Неужели из-за того, что напоминала о помощи Лютика?       Бард задумчиво взял камень, покачал в руке, взвешивая. Здоровый и красный, как бычье сердце. Кстати, сюда, в Каэр Морхен, Геральт его позвал из Оксенфурта, очень может быть, не только за Цири присмотреть… Но и… Лютик, точно! Ты кретин! Геральт же узнал про Риенса, про обожжённые пальцы и забрал тебя из города, чтобы защитить, взять под крыло.       Лютик бережно положил яшму на окно и вернулся на своё место, присел на кровать. Он не хотел бы, чтобы Геральт подумал, войдя и увидев его у окна, что Лютик ходит тут и трогает его вещи. Будто вынюхивает. Может, и под подушку заглядывал, и в сундук?.. Ужас какой.       А Лютик, хоть и счастлив был узнать о книжечке, но вообще-то хотел бы принимать от Геральта только то, что тот сам ему доверит.       Лютик понял, что у него в глазах стоят слёзы, сморгнул и шмыгнул носом. Нет, так не пойдёт! И он выжал слезы из глаз, зло потерев их кулаком. Блядский ведьмак, оказывается, относится к нему хорошо, без отвращения и без презрения, а он уже и раскис.       Ах, ну да, ещё и трахаться Геральт не прочь. Ащщ, как же он был хорош! Пусть и не делал ничего, но как жадно хотел! Как резко сорвался и наорал вначале, что хочет его! Как пытался удержаться. Как потом наблюдал за его мытьём из-под ресниц своим янтарным взглядом, уже не скрывая вожделения. Лютик там бы и умер. И умер бы счастливым.       Красивый Геральт, который умеет двигаться как хищник, неслышный, стремительный и вездесущий в бою. А наедине поддавался ласкам музыканта, послушный, как ягнёнок, трепеща, аки девица, у которой в первый раз. Бережно обнимать бы, нежить, вылизывать, гладить, преклоняться и боготворить… Ах, Геральт! А как бурно кончил!.. Любо-дорого!.. Лютик приложил сомкнутые ладони к щекам и губам, вспоминая результат его страсти на своей коже. Прикрыл глаза и раздул ноздри, пережидая приступ желания, разлившегося горячей волной внутри.       Лютик чувствовал, что думает обо всём этом немного цинично, но такая манера держаться — чуть свысока — помогала ему ощущать себя отдельным, удерживала от того, чтобы раствориться в Геральте без остатка.       А Геральт был до обидного сдержан. Ну, неудивительно, раз он был всю жизнь убеждён, что подобные вещи делать нельзя. Если бы не его очевидное возбуждение, Лютик не посмел бы его тронуть. Насколько он мог судить, это был у ведьмака первый раз с мужчиной. А сколько бы ещё утех могло быть у них с Геральтом! Как бы им обоим было хорошо!       Но Геральт всегда держал член в штанах. И дальше будет. Потому что любит свою ведьму. И теперь вернётся к ведьме. А та сразу растает, как только поймёт, что прощена. Кто бы, на хрен, не растаял!       Пусть. Пусть уходит. Его право. Пусть будет счастлив так, как сам хочет. Свобода превыше всего, и Лютик последний, кто посмеет лишать кого-то свободы.       Только Лютик чуточку усложнит ему выбор. Раз уж пришлось тут ради истины расхваливать Йеннифер, потакая мечте юной княжны, то Лютик имеет право бросить гирьку и на свою сторону весов.

***

      Когда Геральт зашёл, то воззрился на барда молча, ожидая пояснений, зачем он тут. Лютик спросил, поговорил ли он с чародейкой. Оказалось, что нет.       — Что ты ей скажешь? — спросил тогда бард, чтобы нарушить вновь повисшее молчание.       — Что прощаю и что она может учить Цири, — ровным голосом ответил Геральт. — Но я должен быть всегда рядом, так что где мы будем жить и как держать это место в тайне, мне нужно с ней обсудить. Не знаю, согласится ли она на мои условия.       — Я так и думал, — со сжавшимся горлом тихо ответил Лютик, вставая и сдвигаясь к двери, чтобы иметь возможность выйти в любой момент. Например, если снова накатят слёзы. — С Йеннифер, значит, остаёшься?       — Да. — Геральт помолчал. — Прости, Лютик.       И ещё чуть погодя добавил, стараясь влить в свой взгляд всю любовь и сочувствие, которые испытывал:       — Я понимаю, что это значит для тебя.       На этом бы ему и замолчать, но Лютик смотрел так несчастно, что ведьмак зачем-то начал следующую фразу, которую ещё не придумал, как закончит:       — Но я… Я просто не могу…       Тогда Лютик приоткрыл рот, будто чтобы что-то спросить, а потом вдруг прищурился, чуть склонил голову набок и впился в него взглядом, весь внимание:       — Не можешь… или не хочешь? — на грани слышимости спросил он, как будто боялся спугнуть.       — Не могу, — слабо повторил Геральт, не найдя в себе сил врать.       — Тогда я уйду, — кивнул бард. — Я сейчас уйду, Геральт. Только я должен попрощаться. — Он затараторил, будто страшась не успеть высказать все оправдания и извинения. — Не сердись, но если я этого не сделаю сегодня, я себе не прощу. Ведь больше шанса не будет. Так вот, прежде чем я уйду…       Он шагнул к Геральту, почти невесомо обнял ладонями его лицо, робко коснулся его губ губами. Не встретив сопротивления, он приник сильнее, поцеловал по-настоящему. Уже не мимолётно поцеловал, а с чувством, с нежностью, постепенно переходящей в едва сдерживаемую жажду слиться воедино без остатка. Геральт лишь едва разомкнул губы, как будто от удивления, да так и замер, принимая поцелуй. Да Лютик и не ждал от него ничего. Ему бы себя было успеть выразить за эти краткие мгновения.       Он всё продолжал целовать Геральта — жадно, голодно, почти с отчаянием, снова с нежностью, с трепетом, с восхищением, с тихой тоской… Мгновения шли, чувства сменяли друг друга, а поцелуй всё не выходило закончить. Целуя, Лютик и сам открылся ощущениям: принимал, словно дар, покалывание навечно седой щетины под своими пальцами, пил, как нектар, вкус и плотность губ Геральта, благодарно восславлял его сдержанность за то, что тот не отстранился, не отпрянул, не оттолкнул.       И вдруг Лютик почувствовал, что Геральт, подавшись навстречу, начал отвечать на поцелуй. И в движениях его губ ощущались те же ласка и тепло, и тоска, и отчаяние, и страсть, и снова чуткая ласковость.       В первые секунды, как был втянут в поцелуй, Геральт уже привычно задержал дыхание и словно затаился. Но то, что делал с ним своими невероятными губами Лютик, то, что без слов говорил ему музыкой своей души, подняло в нём вовсе не что-то страшное, чего он сам боялся, а сумасшедшую, всепоглощающую, бесконечную, невыносимую нежность, желание любить его, обнимать, защищать, прикрывая собой от всех напастей мира, желание дарить ему наслаждение и счастье. В таком состоянии и речи не шло о том, чтобы сохранять неподвижность. Геральт поддался этой неукротимой потребности, обнял Лютика и ответил. Теперь Геральт целовал его и слышал, как колотится его сердце, не только слухом, но и руками, как бывает, когда держишь в ладонях маленькую птичку. Оттенок плотского желания во всём этом тоже был, но придавал всему букету только сладость, словно мёд, подмешанный к вину.       Лютик не поверил бы, что это происходит с ним, но родные сильные руки обняли его, Геральт прижал его к себе совсем плотно, бережно, но крепко и невозможно тесно.       Лютик впитал это потрясающее ощущение во всей полноте, осознал, что Геральт целует его — сам, по доброй воле — и как целует! Музыкант почувствовал, что теряет всякий рассудок и тонет, поэтому вдруг отрезвел от страха и вынырнул из поцелуя. Он зарычал и через силу отстранился, пришлось даже немного толкнуть Геральта в грудь.       — С ума сошёл? — хрипло проговорил он, шагнув назад и держась за стену. — Дверь не заперта.       — Да, точно, — ответил Геральт, мягко, но немного ошалело улыбаясь и глядя на него с поволокой, — не заперта.       «Что мы творим?» — стоял в его глазах вопрос. Он, как оглушённый Аксием, покорно смотрел, как Лютик сделал шаг к двери. Он был уверен, что бард запрёт её. Но тот взялся за ручку, вздохнул очень глубоко и сказал:       — Я, кажется, уходить собирался… Так я пойду, Геральт.       И открыл дверь. С той стороны, будто из другого мира, простого и приземлённого, к ним как раз подходила Йеннифер:       — Геральт, мне все говорят, ты меня искал? — она взглянула в глубь комнаты на Геральта, не обратив внимания на Лютика. Такое уж было свойство у этого барда — всегда околачиваться в дверях, подпирая косяки. Как будто его не гонят, но и не приглашают.       Геральт попытался сделать каменное лицо, но он не успел ещё прийти в себя, и если бы она присмотрелась, то заметила бы испуг в его глазах.       — Искал-искал, — утвердительно ответил за него Лютик, перетягивая её внимание на себя. — А где ты была?       — Под мостом, на той стороне замка, — ведьма наконец смерила барда взглядом. Стоя в двух шагах от него, ей не удавалось смотреть на него свысока, поэтому она вновь повернулась к Геральту. — Я разделывала с ведьмаками тушу белого ящера. Очень любопытное внутри устройство! И для снадобий кое-что из требухи может пригодиться. Геральт, хочешь посмотреть? А что это вы такие?..       И она шагнула внутрь. Но Геральт, благодаря манёвру Лютика, уже успел сморгнуть наваждение, взял себя в руки и ответил ей, поймав ловко, как оружие в бою, правильный для ответа тон — серьёзный, спокойный, лишь слегка озабоченный:       — Нет, потом. Я поговорить хотел, Йеннифер. О Цири.       И тихонько с сожалением выдохнул, глядя, как Лютик неслышно скрывается за дверью.       Геральт страшно хотел бы исправить то, как Лютику пришлось сейчас уйти. Но он не мог.