Прогнать нельзя влюбиться

      Йеннифер царственно зашла в комнату Геральта, не заботясь, закроет ли Лютик за нею дверь. Лютик закрыл, что ему оставалось, и задумчиво двинулся куда глаза глядят. Завернул в свою комнату, ту, первую, где ночевал Геральт и где оставались вещи, которые бард привёз с собой.       Осмотрелся. Чего-то остро не хватало. Но никого видеть не хотелось. Тем более, с кем-то разговаривать. Тогда он сходил за лютней в свою временную комнату по соседству со спальней Цириллы. Вернувшись к себе и притворив дверь, он сел перебирать струны, без всякой цели, без всякой мысли. Просто чтобы не чувствовать себя абсолютно одиноким.       Лютик вообще-то не гордился, что почти вынудил Геральта вытянуть на свет то, что тот пытался прятать. Выходит, поставил его в неудобное положение перед Йеннифер. Теперь ведьмак снова будет избегать его общества, пока у него с чародейкой всё не утрясётся.       И всё же, если бы Лютику предложили зачеркнуть всё случившееся и переписать, как неудачные строчки песни, он ни за что не согласился бы. Пусть ненадолго, но почувствовать Геральта своим — Лютик за это заплатил бы и дороже.       Внутри у него скрутился сладкий и болезненно-тугой клубок от воспоминаний, горячо отдаваясь в пах. Лютик прижал струны ладонью, чтобы не выдать какой-нибудь громкий аккорд. Хотя вряд ли кто-нибудь мог услышать.

***

      Геральт кивком указал Йен, что она может сесть на кровать, но она не стала.       — Ты что-то решил? — спросила она немного виновато, но с надеждой.       — Да, я принял решение. Ты готова была на жертву ради девочки не только под Цинтрой, но и здесь, вчера, предложив себя как сосуд для Волет Мейр. А ещё я видел, как ты разговариваешь с Цири, и думаю, что ты очень хорошо подходишь, чтобы её обучать. Ты действительно возьмёшься за это?       — Конечно, Геральт. Я говорила, что хочу учить её. Спасибо, что готов довериться мне хоть в этом.       Она помолчала, вопросительно глядя, ожидая, что он теперь заговорит об их отношениях. Что снимет с неё тяжесть её вины.       — Йен, это может быть опасно, — сказал Геральт вместо этого. — За ней охотится кто-то очень могущественный. Или их несколько. Они сильнее меня и тебя вместе взятых, потому что не гнушаются магии Огня. Видимо, не одни мы знаем, какой потенциал заложен в Цири. Кто-то послал Риенса. Кто-то послал Чёрного Рыцаря, который вывез её из горящей Цинтры в день штурма. Значит, здесь замешан и Нильфгаард. Хотя им-то откуда знать о ней? И всё же они узнали первыми. Йен, нам придётся скрываться, здесь или ещё чёрт знает где. Нигде не безопасно. Так что я всё время буду рядом. Ни на шаг не отойду от вас.       Ведьма горько сжала губы. Не доверяет он ей, как видно. Всё ещё нет.       — А я хотела предложить отвезти её в Аретузу. Там особенно сильны течения Хаоса — то что нужно для новичков. Там, кроме меня, есть и другие хорошие наставницы, сильные в чём-то своём. Там все условия для обучения, да и в целом условия жизни поприятнее. Ты, конечно, можешь поехать с нами. И Лютика прихватить, если он тебе нужен.       — Прости, не понял, — нахмурился Геральт, стараясь не обращать внимания на странную двусмысленность о Лютике. — А тебя разве не считают в цитадели чародеев за шпионку нильфов?       — Они даже не погнались за мной, когда я сбежала с Кагыром вместо того, чтобы казнить его. Значит, боятся меня. Никто не посмеет со мной связываться. А теперь, когда силы при мне, я вернусь туда смело. У меня и среди чародеев найдутся друзья. У нас, — поправилась она.       — Нет, — отрезал Геральт. — Я не доверяю чародеям. Никому не доверяю. Вполне возможно, что Цири ищет кто-то из них или кто-то из них замешан. Никто не должен знать, где девочка. Где бы мы ни появились с Цириллой, этот Риенс точно заявится туда, чтобы украсть её.       Йеннифер склонила голову, не посмев спорить. Да и прав был Геральт.       — А ты готова ли прятаться в захолустье так долго ради неё? — спросил он. — Если тебе так дорог комфорт, поезжай в Аретузу. Или куда захочешь… Ещё куда-нибудь… — Он смутился. — Я имел в виду, если тебе здесь не хватает комфорта… Но я не гоню тебя, нет.       — Я поняла тебя правильно, Геральт, — грустно улыбнувшись, успокоила его Йеннифер. — Конечно, я останусь здесь, с Цириллой. Это моё самое горячее желание. Не считая того, чтобы ты простил меня.       Геральт открыл было рот, чтобы сказать, что простил. Но в последний момент понял, что как только он это скажет, она подойдёт к нему, чтобы поцеловать. Чтобы закрепить их примирение и убедиться, что между ними всё хорошо. А он совсем не готов ответить ей на любовь так, как прежде. Он не смог бы сейчас совершенно честно обнимать и целовать её. Но и оттолкнуть её, объяснить, что с ним происходит и почему, собственно, «нет» — он не представлял, как.       Так что он закрыл рот и промолчал. Хотя видел, что Йен ждёт ответа. Геральт жёстко сжал губы, злясь на себя, что снова должен быть жесток, должен смолчать и оставить её сожалеть о своей ошибке и дальше.       — Это хорошо, что ты будешь здесь, — сказал он, меняя тему. — Я хотел на несколько дней оставить Цири в Каэр Морхене с тобой, под защитой твоей магии. Видишь ли, мы тут засели, будто ждём, чтобы на нас напали. А нужно упредить удар. Я должен найти Риенса. Обезвредить его. Отомстить за Лютика. Возможно, убить гадину. Но главное — выяснить, для кого он старается.       Йеннифер незаметно улыбнулась тому, что даже теперь благородный Белый Волк допускает, что оставит врага живым. Хотя как посмотреть! Не исключено, что он представляет себе такую месть, которая страшнее смерти. Вслух же она сказала:       — Только не сегодня, Геральт. Тебе нужна передышка.       — Согласен. Завтра.       — Завтра похороны твоих братьев.       — Значит, послезавтра.       Йеннифер собралась уходить, но Геральт окликнул:       — И, Йен, пока меня не будет… Присмотри заодно за Лютиком.       — Ты и ему не доверяешь? — удивилась ведьма, обернувшись к нему.       — Я за него боюсь. Ему уже один раз досталось.       Йеннифер отвернулась к двери, пряча огорчение: Лютику он скажет присмотреть за ней. А её попросил присмотреть за Лютиком, чтобы ей не так бросалось в глаза, что и бард наблюдает за нею. Очевидно, она ещё не заслужила прощения и полного доверия. Может быть, эта его отлучка и послужит проверкой.       — Ладно, обещаю, — ответила она, выходя.

***

      С утра несколько ведьмаков успешно поохотились, так что обед был обильным и удался на славу. Геральт не хотел присоединяться к общему застолью, но он и так пропустил завтрак, и если бы он продолжил скрываться, то кто-нибудь из братьев начал бы задавать ему вопросы. Пришлось явиться.       Йеннифер разговаривала с Цири, которая так и светилась, узнав, что Геральт дал добро на её обучение. На Геральта ведьма старалась не смотреть, чтобы взгляд её не становился жалобным. Геральт сел недалеко от Цириллы, но и Лютик оказался за тем же столом. Он весело трещал со всеми и каждым, кто оказался в пределах его досягаемости и кто готов был слушать, голос его звучал непринуждённо, как ни в чём не бывало.       — Представляешь, Геральт, — обратился бард и к нему, — они сказали нам с Цири, что раз мы вдвоём вычистили вчера все конюшни, то они освобождают нас от этой возни на восемь дней вперёд. Целых восемь дней! Оно того стоило, да, Цири? Они сами будут это делать по очереди. Здорово, правда? Так что ты смотри не делай этого, Геральт, пусть чистят, раз обещали.       Геральт через силу ему улыбнулся.       — Хорошо, бард. Как скажешь. Но знаешь, — с сожалением добавил он, — очень трудно будет удержаться…       Услышав эти слова, все вокруг захохотали, Лютик тоже рассмеялся чуть не громче всех, с удовольствием глядя на Геральта. Но когда смех затих, Геральт заметил, как он поскорее отвернулся, отвёл глаза, якобы чтобы подлить себе вина. Геральт и сам посмеялся вместе со всеми. Не стоило выделяться необъяснимой мрачностью. Зря он пришёл.

***

      После обеда Йеннифер поймала барда, крепко взяв под руку, и попросила сопровождать её во время прогулки по крепостной стене. А когда Йеннифер просила таким голосом, это было равносильно приказу. Лютик отправился с ней.       — О чём вы с ним говорили, Панкрац? — начала она, когда они вышли на воздух и двинулись вдоль по пряслу стены.       — Ни о чём особенном, — беспечно ответил бард, переварив её новое обращение к нему. Напоминание о его настоящем имени — это что, её новый способ держать его за яйца?       — Ты говорил с ним начистоту? Пытался открыться?       — Это ещё зачем? — удивлённо ответил Лютик, старательно пряча настороженность. — Уговор был, что я должен поддерживать его в трудную минуту, а если потребуется, сдохнуть, чтобы спасти его восхитительную задницу — ради украшения ею грядущих великих исторических событий.       — О том, чтобы сдохнуть, речи не шло, не бери на себя излишних обязательств, — поморщилась ведьма. — И я прошу тебя, оставь задницу Геральта в покое на время нашего разговора.       — Можно подумать, тебе она не нравится, — ухмыльнулся Лютик в сторону.       — Так ты сказал ему о своих чувствах?       — Зачем?       — Потому что он тоже любит тебя, балбес.       — Как ты поняла это? — Лютик ещё сильнее внутренне подобрался.       — Кто бы ещё смог выносить тебя в таких дозах, в каких способен выносить он? — усмехнулась Йеннифер.       — Убеди-и-ила! — издевательски протянул бард, про себя испытывая облегчение. Не знает.       Лютик не собирался ни малейшим намёком выдать ведьме, что произошло между ним и Геральтом.       Не то чтобы он по-прежнему до усрачки боялся её. Не в тех они с ней уже отношениях, как когда-то. А если ведьма и решила бы его испепелить, Лютику почему-то не это казалось самой главной причиной молчать.       Главным было другое: Геральт сказал, что хочет вернуться к ней, а значит — нечего мешать ему и рушить его счастье. Йеннифер сейчас в смешанных чувствах из-за их разлада, но когда ведьмак сделает шаг ей навстречу, она вспомнит, как ей с ним хорошо.       Как Лютик видел за обедом, Геральт уже дал ей добро на обучение Цири. Но не сел с чародейкой рядом, не обменялся с нею нежными фразами или хотя бы взглядами. Это казалось странным и тревожило барда. Если бы Геральт не откладывал примирение с ней, то она бы сейчас оставила Лютика в покое.       — Откройся ему, — повторила ведьма.       — А тебе это зачем? — Лютик и по этому поводу искренне недоумевал.       — Я больше не собираюсь быть его женщиной, но не хочу сообщать ему об этом, пока он не готов. Хочу, чтобы он сам захотел уйти. И чтобы ему было, к кому уйти, Лютик, — почти ласково сказала она. На этот раз его имя в её устах прозвучало куда более тепло.       — А сама чего ему не скажешь? — буркнул Лютик ей в ответ. — Я, что ли, должен ему сообщить, что ты его решила бросить?       — Не могу я ему этого сказать! Как ты себе это представляешь? «Геральт, я больше не люблю тебя, но ты меня всё равно прости». Так, что ли?       — Ну, не так, конечно…       — Вот то-то. Так ты говорил с ним?       — Ну, не то чтобы говорил… Разговор не вышел, — коротко сказал бард.       Сообщать полуправду — всегда самый выигрышный способ лгать. Твой тон звучит совершенно естественно, а собеседник понимает тебя так, как подсказывают ему его заблуждения.       — Попробуй сказать ему прямо, что ты его любишь.       — С чего ты вообще решила, что у меня есть хоть какой-то шанс? Это, знаешь ли, ни разу не очевидно! Я вообще-то совсем не похож на женщину, смею надеяться, — возмутился Лютик, понимая, что общее направление интересов ведьмака она каким-то чудом угадала. — Ты что, в мысли к нему влезала?       — Нет, — серьёзно и просто ответила чародейка, да так, что он сразу поверил. — Но я вижу, что он относится к тебе совершенно особенно.       — Это как, например? — музыкант не мог взять в толк, что она имеет в виду. Сколько он сам ни искал признаков «совершенно особого» внимания Геральта к себе, ничего не мог рассмотреть. До вчерашнего дня, когда всё изменилось, конечно.       — Ты бы видел, как он взвился, узнав, что ты побывал в плену у Риенса. Он готов был весь мир перевернуть, чуть меня не удушил расспросами, что с тобой стряслось, лишь бы немедленно вытащить тебя из Оксенфурта, вывести из-под угрозы. Но тут Риенс сам перед нами объявился, а то бы, уверена, Геральт бросился в Оксенфурт в ту же минуту, ног не чуя. Заметь, он сначала поехал за тобой и лишь потом на поиски Цириллы. Вот почему я ставлю на то, что у тебя получится.       — Ну, я рад, что он так ценит нашу дружбу, — сухо заметил Лютик. Ведьма резала по живому, рассказывая, как Геральт, оказывается, был неравнодушен к нему. Узнать это именно теперь Лютику было особенно обидно. — Откуда ты знаешь, может, Геральт, просто не хотел допустить, что кто-то посторонний, например, тот назойливый бард, пострадал от его врагов. И вообще! Зачем ты ему сказала, что я в Оксенфурте, и насчёт приключений с огоньком всё выложила?       Он невольно провёл подушечкой большого пальца по указательному и остальным пальцам правой руки, которые ещё помнили огонь, чтобы утихомирить таким образом своё воображение, готовое возродить ту боль во всей красе.       — Ты ему не посторонний, — ответила Йеннифер, игнорируя его вопрос.       — Но любит он тебя, ведьма.       — Уверен? А тебя?       — Может, тоже любит, раз ты так уверена, но — иначе. Он убеждён, что я ему не подхожу.       Эту часть правды он, пожалуй, мог ей сказать. Ведь Геральт высказался достаточно ясно.       — Вот почему я просила тебя дать ему в руки яшму. Надеялась — он поймёт, что подходишь.       — Может, просто сама пойдёшь и скажешь ему об этом? «Геральт! Лютик любит тебя. Вы подходите друг другу! А теперь иди и сделай его счастливым!» — язвительно передразнил музыкант. Он смертельно устал от этого разговора.       — А знаешь, я ведь ему говорила, — улыбнулась ведьма и замолчала надолго, наслаждаясь очевидным замешательством Лютика.       — Не может быть! — не выдержал тот, так и не дождавшись подробностей. — Когда?!       Вынудив его задать вопрос, она почувствовала вкус маленькой победы и милостиво поделилась:       — Я говорила ему, что все твои песни о нём, но он не понял. Не так понял. Разумеется! Ведь это так естественно: музыкант Лютик слагает баллады и поёт о Белом Волке. Это его работа музыканта. Геральт слышал твои песни, но не догадывается об их истинной сути.       — Погоди! Зачем ты ему говорила? Когда? Где?       Лютик понимал, что она догадалась о его слабости к Белому Волку, подслушав «Мясника». Но зачем она поделилась этим с Геральтом?!       — Чтобы он понял, что у вас может всё получиться. Чтобы обратил внимание на твои чувства. Это было в храме Мелитэле.       — Постой, выходит, ты его аж тогда ко мне отправила, решив, что ты больше не с ним? Но ведь тогда у вас всё было хорошо? Ты отказалась от него, хотя ещё не напортачила, украв Ребёнка-Неожиданность? — Лютик совсем растерялся. Неужели она действительно всерьёз хочет отдать Геральта ему?       — Да. Я тогда мысленно прощалась с ним, ведь я уже знала, что должна украсть Цири.       Лютик кивнул. Тогда понятно. Она уже в тот момент считала себя непрощаемой, как считает и теперь. А значит, всё-таки может передумать, как только получит прощение.       Они некоторое время шли молча, думая каждый о своём.       — Глупость получается, — решил высказаться Лютик. — Ты толкаешь меня к нему; я знаю, что он любит тебя. А ты не думаешь, что это ему решать, кто из нас будет трахать ему мозги?       — Ему решать, конечно, — мягко согласилась Йеннифер. — Только хорошо бы, чтобы он при этом понимал, что ты влюблён в него до смерти, а я, наоборот, абсолютно нет.       Лютик помолчал и вдруг подумал, что проницательная ведьма поймёт его секрет, не сейчас, так позже, если он ничего не возразит.       — Да почему ж ты решила, что он вообще способен полюбить меня? Раньше за ним никогда не водилось интереса к мужчинам.       — К другим мужчинам, возможно, не было, но к тебе — определённо.       — Интересно узнать, откуда такая уверенность?       Йеннифер помолчала, думая, как начать.       — Я тебе уже говорила, что когда ты лежал без сознания в доме мэра в Ринде, Геральт сказал, глядя на тебя: «Последнее, что он услышал от меня — заткнись, Лютик». И голос его был не хвастливым, поверь. Он горько сожалел.       — Йеннифер, — музыкант вздохнул снисходительно и немного устало. — Так и делают обычно друзья. Это тоже ничего не доказывает. И, кстати, Геральт сказал вовсе не так. «Я хочу только тишины и покоя». Вот что он сказал! А джинн и рад стараться, тварь летучая, чтоб ему икалось четыре с половиной дня там на свободе!       Лютик глянул вверх и выразительно погрозил небу кулаком. Потом он не удержался и потрогал свою шею. Воспоминания об удушении зобом и о рези в горле при каждом вдохе и через столько лет были яркими.       — Ладно, — вкрадчиво продолжила ведьма. — Но, может быть, тебя убедит то, сколько Геральт заплатил за твоё излечение.       — Ты забрала все его деньги? А потом ещё и трахнула? В Аретузе хорошие учителя, как я посмотрю.       — Лютик. Я встретила его, любуясь разнузданной оргией, которую сама же и сотворила…       — Помню, как же, — громко шепнул бард, весь передёрнувшись. Он, конечно, человек широких взглядов, но предпочитал заниматься любовью с теми, кого сам выбрал.       — Не перебивай! — строго прикрикнула Йеннифер. — Геральт предлагал мне все свои деньги, это правда, а я взяла из его кошеля только пробку с руной от сосуда с джинном. Но ещё поставила перед ним условие, что он проведёт со мной ночь, потакая всем моим причудам и удовлетворяя моё любопытство. А знаешь, что он знал к тому времени о любопытстве чародеев? — мрачно спросила Йеннифер.       — Нет, — покладисто ответил заинтригованный Лютик.       — Знаешь, чью брошь носит Геральт на эфесе?       — Не то чтобы…       — Знаешь, кто такой Стрегобор? И что он делал в Блавикене?       — Что-то слышал, — нахмурился Лютик, припоминая. — Кажется, это чародей? А при чём тут Блавикен?       — Тогда придётся тебе рассказать предысторию, — сказала Йеннифер, и бард замолчал. — Когда по всему Континенту стало известно, что я и Геральт… Что он, якобы, приворожил меня… Твоими стараниями все о нас узнали, кстати! — недовольно пихнула она его в бок.       Лютик, не прекращая вести её под руку, молча слегка поклонился, приправив жест ухмылкой.       — Так вот, только ленивый в цитадели чародеев на Таннеде не счёл нужным меня просветить насчёт «Мясника из Блавикена». Ты бы знал, какой там гадюшник на самом деле. Мне рассказали, что Геральт убил беглую принцессу Ренфри и её разбойничью банду, потому что она угрожала взять в заложники рынок Блавикена целиком и убивать жителей по одному, чтобы заставить Стрегобора выйти на честный бой из убежища в его башне.       Лютик удивлённо вздохнул. Он не знал этого.       — Стрегобор верил в проклятие Чёрного Солнца. Считал, что девушки, рождённые в определённые дни — под Черным Солнцем — людьми не являются, а принесут в мир лишь зло и смерть. Перед тем, как испортить детство Ренфри, он регулярно крал других девочек и девушек, которым не повезло родиться «под Черным Солнцем», он считал их средоточием зла. И не одну, не двоих, около десятка по разным слухам. Он их исследовал, препарировал их тела и хвастался этим некоторым своим друзьям-чародеям. Называл себя учёным, который удовлетворяет своё научное любопытство и одновременно спасает мир от скверны. Но в его речах сквозило сладострастие. Не уверена, что к тому времени, когда он их препарировал, они были мертвы.       Лютик крупно вздрогнул. Живое воображение — это иногда тоже проклятие.       — Если бы Геральт не добился кремации Ренфри, её тело тоже попало бы в руки к Стрегобору. Но ведьмак не допустил этого. Мясник из Блавикена оставил себе её брошь. Не думаю, что в память о славной победе над жестокой разбойницей.       Лютик тихо выдохнул, только теперь понимая, что значила для Геральта та нарядная вещица. Почему он не продавал её, даже если приходилось голодать. А он-то думал!..       Люди шептали ведьмаку вслед — «Мясник из Блавикена»… Теперь понятно, почему, услышав эту кличку, Геральт ударил его в тот единственный раз, близ Посады, в день, когда они впервые встретились. Не Геральт был по-настоящему жесток с ним, а наоборот.       — Вот что Геральт знал о любопытстве чародеев, — припечатала Йеннифер с ненавистью. — Я же, только узнав о Стрегоборе, поняла много позднее, чего он мог ожидать от меня в момент нашего знакомства. Он мог ожидать каких угодно грязных и унизительных интимных игр со стороны такой извращённой ведьмы. Он мог ожидать боли, если любопытство этой ведьмы вдруг подтолкнёт её узнать предел его выносливости. И он мог предполагать уровень и продолжительность этой боли. Но он был согласен на всё. Не выдвинул никаких условий или ограничений. Он даже не попросил вылечить заодно и его. Может быть, не чаял остаться живым. Он отдался в полное моё владение, на растерзание абсолютно безумной и при этом страшно могущественной ведьмы — единственно ради того, чтобы один его знакомый бард мог жить, дышать и петь.       — И что ты с ним сделала? — испуганным и притихшим голосом спросил Лютик.       — Ничего, — пожала плечами Йеннифер. — Мы просто побеседовали немного. Сидя в бассейне. Обнажённые. Но спиной друг к другу. Нашли некоторые общие темы, например, о специфике нашего детства. Понравились друг другу. Получив удовольствие от беседы с ним, я ему объявила, что долг за исцеление означенного барда уплачен. После этого я сняла его бессонницу и отпустила порезвиться в городе. А дальше — ты очнулся и сам всё знаешь.       — О да, дальше я помню!       Пока она говорила про бассейн, Лютик с превеликим трудом, но оправился от изумления, что Геральт пошёл на такую жертву ради него. Жаль, перечувствовать в полной мере своё восхищение, свою благодарность, свою боль, что эта особая привязанность Геральта больше не имеет значения, ему сейчас было некогда. Он же не хотел, чтобы ведьма была свидетельницей всех этих переживаний и воспользовалась его эмоциональным состоянием. Поэтому Лютик постарался не подать виду и продолжить разговор:       — Особенно в самом конце было жарко! — заметил он, сам не зная, имеет в виду, как трясся дом во время сражения Йеннифер с джинном, или как ему удалось подсмотреть её победный трах с Геральтом.       — Я знаю, что ты видел, как я занималась с ним любовью, — с достоинством сказала Йеннифер. — И Хиреадана я тоже видела.       — И ты знаешь, что Хиреадан… Ну, что он… Ты знаешь, как он к тебе относится? — обтекаемо спросил бард.       — Конечно. Это сразу видно. Но, как я уже сказала, я не способна увлечься мужчиной или, как в данном случае, эльфом, который ловит каждое моё слово и ни в чём никогда не перечит.