Прогнать нельзя влюбиться

      Проводив Лютика взглядом, Геральт стукнул в стену кулаком, но сдержанно, не до крови. Да, он досадовал, что снова позволил вскружить себе голову, что снова поманил его напрасно. Но он больше не испытывал испепеляющую ненависть к себе за то, что чувствовал к барду.       Он попытался пройтись по комнатке, но всего через пару шагов почти упёрся лбом в закрытую дверь. Тогда он развернулся и, уставившись в окно, попытался рассудить, что он скажет Йеннифер. Прямо сейчас следовало пойти к чародейке, но подготовить речь всё же не помешало бы. Геральт настроился, представил её перед собой, и его лицо приобрело мягкое выражение.       — Йен, я пришёл сказать, — вполголоса начал он, уставившись на перекрестье оконной рамы, — что прощаю тебя за похищение Цири. Я знаю, что ты пыталась спасти свою жизнь, и поэтому сделала ошибку. Но я знаю и то, что ты передумала, раскаялась, что пыталась отпустить Цири. И по большому счёту это не просто самоотверженность, это подвиг. У тебя не было магии, ты знала, что погибнешь. Я убеждён, что ты достойна уважения, и я… Я думаю, что могу снова доверять тебе полностью. Но, Йен. Я больше не могу быть с тобой… И это не из-за твоей ошибки, ты не думай… — Он весь скривился и мотнул головой. — М-м, нет…       Геральт потёр лицо, прошёлся до окна и обратно, снова встал в ту же позу.       — «Йеннифер, я больше не люблю тебя». Тем более не то! — опять сморщился он.       Йеннифер была всё ещё дорога ему, и слова «не люблю» не отражали суть правильно. Он вздохнул. Снова собрался.       — «Мы больше не можем быть вместе… и ты ни в чём не виновата». Холера, так она же виновата! Но ведь не в этом дело… — И он попытался честно объяснить. — «Дело не в тебе, просто я сам изменился. Узнал кое-что…» Нет-нет. Нет! Так говорить нельзя, а то она захочет узнать, что.       Он чувствовал, что не стоит даже заикаться про Лютика. Ведь если эту женщину вдруг охватит ревность, то… Пусть она Геральта в ярости пришибёт, это ещё ладно, но от бедного барда только мокрое место и останется!       Геральт удивлялся сам себе. В бою мог мыслить стремительно, изобретать на лету ловкие выпады мечом и обманные манёвры, мог вдохновенно выкручиваться из, казалось бы, безвыходных положений, а тут… Он тяжко вздохнул, ещё немного подумал и начал снова:       — «У меня больше нет к тебе обид, но нет и страсти». — Он резко и жёстко оборвал себя: — Плохо. Услышав эти слова, она заподозрит, что я как раз именно обиду и затаил! Ох ты ж, зараза! Мантикору тебе в жопу, Геральт!       Весь остаток вечера он так и этак примерялся, чтобы половчее разрубить этот узел отношений, и никого не задеть при этом, но ничего не выходило. Может, если попробовать всё записать, то удастся выстроить факты и объяснения в правильном порядке? Изложив свои запутанные мысли на бумаге, он приведёт их в приемлемый вид, запомнит, что говорить вслед за чем, и при встрече с Йен выскажет всё как нужно.       Когда он открыл сундук и стал перебирать вещи в поисках письменных принадлежностей, то заметил, что сгустились сумерки. В потемневшей комнате он нащупал и извлёк из самого дальнего угла чернильницу. Он пользовался ею в юношеские годы, когда учился здесь между тренировками. Но и позднее в ней время от времени бывали свежие чернила. Геральт иногда привозил себе чернил на зимовку, чтобы делать пометки в сложных книгах. Но с последнего использования прошло несколько лет, и чернила безнадёжно засохли. Перьев тоже не было. Да и ни одной свечи в его комнате не оказалось.       Идти на поиски свечи Геральту было стыдно. Потому что идти сейчас куда-либо, кроме как к чародейке, и встретить по дороге Лютика — казалось невыносимым. Геральт же не сможет взглянуть ему в глаза. Лютик подумает, что Геральту на самом деле жаль рвать с Йен, что ведьмак лжёт ему и мучает его, пытаясь навязать роль запасного, тайного любовника.       Геральт сложил свои вещи на место, сел и снова попробовал в уме сложить слова в подходящие фразы. Но сколько он ни пытался — а он старался, не жалея сил, — ничего не выходило.       Не идти же к Йеннифер с просьбой сотворить ему перьев, чернил и свечей! Да и спит она уже.       Геральт не хотел сдаваться, он продолжал усиленно думать, но заметил наконец, что его мысли ходят по кругу, и ничего нового придумать не получается. Он тихо зарычал и схватился за голову. На самом деле, всё, что ему оставалось — это лечь спать. Он так и сделал, но, лёжа в постели, ещё сильнее чувствовал лёгкий приятный запах Йеннифер, которая здесь спала предыдущей ночью. Этот запах словно бы хотел напомнить ведьмаку, что она ждёт. Он долго крутился с боку на бок, не в силах прогнать надежду, что сейчас он ещё немного подумает — и его осенит чем-нибудь подходящим, но провалился в сон, так ни к чему и не придя.

***

      Наутро Геральт, выйдя во двор к колодцу умываться, захватил пару книжек, которые могли показаться Лютику интересными: исторический трактат, упоминающий имена и судьбы предков Цириллы и бесценный, красочно иллюстрированный альманах о драконах и редких драконоподобных существах. Мало ли, вдруг понадобится предлог, чтобы зайти к поэту в комнату. А понадобилось ведьмаку попасть к нему отнюдь не ради новых впечатлений. Этого добра Геральту последнее время с лихвой хватало. Просто именно у Лютика, единственного во всём Каэр Морхене, сейчас были свежие чернила. Но этим утром Геральта ждала пусть невеликая, но удача: Лютик попался на пути уже с утра.       Лишь только совершив утреннее омовение, ведьмак поспешил заглянуть в конюшню проведать Плотву и заодно взглянуть на остальных лошадей, проверить, как они. А вернувшись к колодцу, он застал там Лютика. Музыкант стоял спиной к нему без верхней одежды, в одной рубашке и штанах, наклонившись над полным ведром воды, и шумно умывался, фыркая и стряхивая брызги с волос, а лютня его, пурпурный плащ и полотенце лежали неподалёку на комеле.       Пока Геральт шёл к нему, помахивая книжками, перевязанными тесьмой, Лютик, не замечая его, успел стянуть с себя рубашку, и у Геральта внутри всё зазвенело. Если бы Лютик заметил его, может быть, он не стал бы этого делать, но теперь Геральту ничего не оставалось, как подойти. Ни отступить, ни пройти мимо он уже не мог. А бард тем временем плеснул немного себе на грудь и плечи, а потом, наклонившись, вылил себе на спину остатки ледяной воды.       — А-а-ах, холодно! — заверещал он с восторгом.       Хотя весеннее солнце и начало припекать, но в воздухе было ещё по-утреннему зябко, и Геральт аж поёжился, увидев это.       Он подошёл, подхватил на ходу полотенце и молча протянул его барду. Несмотря на то, что разговор опять обещал быть непростым, Геральт не сдержал улыбки, видя эту жизнерадостную удаль.       — Держи, — лаская Лютика взглядом, но маскируя это под иронию, сказал ведьмак вместо приветствия.       — О! Геральт! Это ты! — ответил Лютик, расцветая ответной улыбкой, и принял у него полотенце.       — Замёрзнешь ведь, бешеный!       — А я, знаешь ли, люблю сильные впечатления, если ты до сих пор не заметил. — И прежде чем начать вытираться, Лютик едва заметно подмигнул Геральту. Тот с притворным упрёком покачал головой, не пытаясь бороться со своей улыбкой.       Пока Лютик вытирал лицо и волосы, накинув полотенце на голову, Геральт сделал над собой усилие и отвернулся, якобы чтобы взять с комелька его рубашку и подать ему. Не хотелось так уж беззастенчиво пользоваться этой щедрой демонстрацией, он ещё не заслужил счастья рассчитывать на благосклонность Лютика.       — Доиграешься, — по возможности равнодушно заметил Геральт, протягивая барду рубашку. Он старался не опускать взгляд, не отводить глаз от лица Лютика, который, очевидно, никак не мог специально подстроить, чтобы Геральт сейчас любовался его раскрасневшимся телом.       Лютик натянул рубашку.       — А что это у тебя? — небрежно бросил он, уже без помощи Геральта надевая свою цветную жилетку и плащ.       — Книги, — просто ответил Геральт, продолжая держать их в опущенной руке. Теперь они казались досадно-лишними.       — Йеннифер дала? — спросил Лютик, откровенно прощупывая почву. Геральт слышал по его затаившемуся дыханию, что он волнуется, ожидая, какой ответ услышит. Но раз не спрашивал прямо, был ли Геральт у чародейки, значит, хотел скрыть своё нетерпение и любопытство. Гордый.       — Я ещё не ходил к ней, — честно признался ведьмак, не стал мучить его неизвестностью.       — Ты же был так решительно настроен, — пряча разочарование, сказал Лютик.       — Я почти пошёл, но задержался подумать, как лучше ей это сказать.       — А книги тогда зачем?       — Подумал, что загляну к тебе, чтобы попросить чернил, и заодно отдам их тебе. Ты же просил.       — Ого, ого, спасибо! А зачем тебе чернила? — с искренним удивлением взглянул на него бард и закинул лютню за спину.       — Нужно.       — Что, решил написать завещание перед этой смертельно опасной вылазкой? Предыдущие события твоей жизни тебе столь опасными не казались? — пошутил Лютик.       Ведьмак переступил с ноги на ногу.       — Лютик, будь другом, просто дай мне чернил. Не спрашивай.       — Нет, мне любопытно. Хоть намекни!       Геральт смолчал. Причина прозвучала бы глупо и жалко.       — Геральт, скажи мне, не нужно темнить, — с воодушевлением потребовал Лютик. — Ты же знаешь, я всегда за тебя, — воскликнул он, азартно блеснув глазами. — Глядишь, помогу чем! Когда речь о начертании словес и составлении пышных оборотов, мне нет равных, не забудь…       — Просто дай чернил, Лютик, — сквозь зубы повторил Геральт, про себя уже сгорая от неловкости, что сейчас придётся признаться, зачем.       Сдержанное настроение Геральта только что было растревожено умыванием Лютика, причём, легко и дерзко, пусть и невольно. Из-за того, что перед его внутренним взором продолжал маячить камертон на цепочке, путающийся во влажных вьющихся волосках, Геральт был весь словно натянутая тетива.       — А, ясно, я понял! — неожиданно обрадовался бард. — Мог бы сразу догадаться! Ты не можешь ей сказать, не решаешься, и поэтому собрался написать ей письмо! Да? Да?       Лютик не издевался, ни в одном глазу, нет! На его лице было написано чистое сочувствие, сдобренное любопытством. Но Геральту всё равно стало ужасно стыдно. И поэтому он разозлился, но не на Лютика, который вытащил из него неприглядную правду, а больше, конечно, на себя и свою беспомощность. Неожиданно для себя он вдруг зарычал от отчаяния, приглушая голос из последних сил:       — Да! Да, курвина мать! Может, и написать ей хотел! Что такого?! Да ты сам бы на моем месте!..       Он осёкся, осадил себя. Не стоило позволять себе злиться. А Лютик не отшатнулся. Стоял и смотрел на него во все глаза, будто ожидал и верил: Геральт опомнится.       Геральт сбавил тон, воскликнул обиженно и несчастно:       — Ты пойми, я же должен сказать ей буквально вот что: «Йен, я тебя прощаю за предательство, но я решил тебя бросить. Причём, я бросаю тебя не за то, что ты меня предала!» Ты бы поверил?!       Лютик не смутился и не обиделся, а наоборот, пришёл в восторг:       — Геральт, душа моя! Знаешь что? Ты обратился по адресу!       Он незаметно захихикал про себя, что эти двое объясняют ему свою скрытность друг перед другом почти одними и теми же словами. Помнится, ведьма ему жаловалась: «Не могу я ему этого сказать! Как ты себе это представляешь? "Геральт, я больше не люблю тебя, но ты меня всё равно прости". Так, что ли?»       Беда с ними! Ловко и аккуратно выхватив у Геральта из рук книжки, он локтем подбросил свою лютню за спиной, поправляя свободной рукой ремень на плече.       — Пошли ко мне, будут тебе чернила.       Лютик уже устремился было ко входу в замок, чтобы радостно порхнуть к себе и Геральта увлечь за собой. Но тут ему навстречу из замка появились трое братьев и окликнули Геральта. Сегодня должны были состояться похороны ведьмаков, погибших в сражении с Волет Мейр, поэтому нужна была его помощь. Геральт кивнул братьям и взглянул на Лютика.       — Я сейчас, — смущённо произнёс он.       — Ой, да ладно, иди уж, — пожав плечами, ответил тот. — Что я, не понимаю? Дело важное, не отложишь. Найдёшь меня потом.       И когда Геральт ушёл за ведьмаками, Лютик, прижимая книги к груди, ворчливо добавил, чтобы никто не услышал:       — Если не передумаешь.       Снова поправив лютню, он тоже пошёл внутрь в надежде на завтрак. Похороны похоронами, но это, как-никак, не означало необходимость довести и всех остальных до голодной смерти!

***

      На самом деле, чтобы подготовить такую церемонию, как похороны, со всеми ритуалами и почестями, требовалось довольно много времени и усилий. Геральт как впрягся с утра, так и не освободился до начала похорон.       А Йеннифер перед самым началом застала Лютика идущим по коридору в одиночестве и властно остановила его. Бард не знал, как она это делает, но опять почувствовал себя прижатым к стенке. Хотя стоял он свободно и даже глядел на неё сверху вниз.       — Ну что? Ты сказал ему? — нетерпеливо спросила ведьма.       — Да, — судорожно собрался с мыслями Лютик. — Я его спросил, не хочет ли он поговорить с тобой. Насчёт прощения, примирения, поцелуев в дёсны и всё такое, — попытался выкрутиться он.       Но Йеннифер смотрела деловито и ждала продолжения.       — Он сказал, что да.       — Что — да? — поторопила Йен.       — Сказал, что поговорит, но для этого ему нужно подготовиться, продумать, что сказать.       Вообще-то, она его просила о другом, и он это помнил, но надеялся сбить её с мысли.       — А ты? Ты дал ему понять, что любишь?       — Йен! — с испугом зашептал Лютик. — Кажется, Геральт идёт! Ты же не хочешь, чтобы он узнал, что ты на меня давишь? Я имею в виду, оказываешь влияние?       Йеннифер, которая не купилась на ложь, что ведьмак приближается, при этих словах всё-таки отступилась. Решила не рисковать. Ведь Геральт не поверит в любовь Лютика, если будет подозревать, что она приложила руку к их сближению.       — Ладно. Иди, — с досадой бросила она и быстро удалилась.

***

      Все обитатели замка присутствовали на церемонии последнего прощания, в том числе Лютик и Цирилла, а также чародейка.       Цири хорошо знала всех погибших и едва сдерживала слезы. А мысль, что ведьмачья работа до такой степени опасна, больше не казалась ей досужими запугиваниями, далёкими от реальной жизни. Печаль девочки подкрепляло и ощущение, что их гибель произошла отчасти по её вине. Ведь Лесная Мать явилась сюда из-за неё.       В сердце Цириллы поселился новый страх: что Геральт, сильный Геральт, безупречный непобедимый ведьмак когда-нибудь тоже не справится с тем, чтобы защищать её от всех зол этого мира. Даже Геральт может погибнуть ради неё. Но этот страх только укрепил решимость Цири всеми силами ежедневно стремиться стать как можно сильнее. Даже капля её помощи, умения, ловкости, её магии может когда-нибудь помочь перевесить силы врагов и спасти жизнь Геральту.       Поэтому она слушала прощальные речи и упрямо сжимала губы, стараясь не разреветься, как маленькая. Она то и дело незаметно поглядывала на Геральта, находя опору и ощущение безопасности при виде его фигуры.       Ужинать сели все вместе, на этот раз в тишине и уважительном молчании. Но постепенно, подавая голоса то с одного края стола, то с другого, ведьмаки возвращали в сумрачный зал домашнюю атмосферу повседневности, дополненную чувством взаимной поддержки. Разговоры их становились всё более непринуждёнными.       Лютик не пел сегодня ни в общем зале, ни где-либо ещё. Когда ужин подходил к концу, он тихо поднялся из-за стола, чтобы уйти к себе, но Геральт нагнал его и напомнил про чернила. Они зашли к Лютику в комнату вдвоём.       Музыкант снял с гвоздя сумку и полез в неё за походными чернилами в пузырьке-непроливайке.       — Садись-ка тут, дай мне пару минут подумать, сейчас напишем! — бодро сказал он Геральту, вороша вещи в сумке.       — Постой, я же сам собирался, — неуверенно возразил тот, переминаясь у входа. — Дай мне чернильницу, перо и я уйду.       — Я не сомневаюсь, что ты бы справился, но вдвоём мы придумаем что-нибудь вдвое быстрее, — убеждённо ответил бард, подняв голову от сумки.       Лютик обходился слишком бережно с его самолюбием, уверяя, что он бы справился, и это угнетало. Геральт тихо вздохнул и сел, куда было указано — на Лютикову кровать — отодвинув в сторону лютню и стопку толстых фолиантов из библиотеки. Один из них он примостил себе на колени, готовясь писать.       — У меня условие, — угрюмо сказал он.       — Какое? — спросил Лютик, продолжая поиски.       — Она не должна узнать о нас.       Лютик скрыл разочарованный вздох, уткнув нос в свою сумку. Нет, ну, Геральта можно понять, не все мужчины готовы делиться с каждым встречным-поперечным такой необычной деталью биографии, как интрижка с другим мужчиной. Лишь бы не оказалось, что ведьмак сам убеждён в том, что каждый должен осуждать такой вид любви, лишь бы не считал себя достойным осуждения.       Ох, ромашки-одуванчики, бедного Геральта можно понять. Ещё как! Не настолько же всё сразу. Это явно было его первое чувство к мужчине, надо дать ему время привыкнуть осознавать себя иначе, время обдумать, может ли он говорить об этом и кому.       Музыканту не впервой было скрывать свои шашни от супругов любовниц, он легко к этому относился. Но не в этом случае. Не то чтобы Лютик мечтал всем раструбить и расхвастаться о своём успехе, но хотелось, чтобы для Геральта всё это было чем-то весомым, важным, чем-то таким, чего он не считал бы нужным стыдиться. Таким, что не промелькнёт, как пустое развлечение, которое потом легко забыть без сожалений.       Скрытность Геральта слишком уж явно напомнила Лютику, что отношения с ним обычно скрывают те, кто потом собирается вернуться к своим супругам. Но бард не посмел бы оскорбить Геральта подозрением во лжи. Если Геральт говорит, что решил расстаться с чародейкой, значит, сам в это верит. Это же не потому, что Геральт оставляет себе шанс вернуться к Йен!       — Было бы проще, если бы можно было сказать ей, что у меня теперь… кто-то… появился. Но нельзя.       Лютик беспечно махнул рукой:       — Ой, да не убьёт она меня! Не бойся!       Геральт уже набрал воздуха, чтобы пресечь любые уговоры, но Лютик перебил:       — Ладно-ладно, я понял, я согласен. Будем скрываться, раз тебе так хочется. Сейчас соображу, как это преподнести. Только дай подумать немного.       Геральт кивнул веселее и попросил:       — Тогда давай перо мне. Что в начале написать, я сам знаю. Начну пока.       Но видя, что Лютик извлёк из сумки не только письменные принадлежности, но и свою записную книжку, собираясь вырвать из неё листок для письма, ведьмак возмутился:       — Да ты что, рехнулся?! Страница из твоей записной книжки выдаст нас с потрохами! Сразу видно и по размеру, и по оттенку бумаги, откуда она!       — Ой, точно! — Лютик захлопнул свою книжку. — Тогда подожди, мы же купили в Оксенфурте бумаги для писем! Сейчас найду.       — Правда?       В Оксенфурте, в день, когда ведьмак вытащил Лютика из тюрьмы, они вдвоём закупались вещами в дорогу. Но Геральт не обратил внимания, какую мелочёвку Лютик выбрал в лавке для студентов, потому что случайно зачитался трактатом о боге-пройдохе из пантеона Скеллиге, каковой трактат он взял с прилавка буквально на минуточку, только полистать от скуки.       А теперь Геральт принял из рук Лютика плотный конверт, извлёк из него один лист хорошей бумаги, сложенный вчетверо для сохранности. От листа исходил приятный дразнящий запах новой книги, многообещающий запах новой истории. Геральт развернул его, расправил, положил себе на колени на широкий фолиант. Тяжело вздохнул, с трудом веря, что из этой затеи что-нибудь получится, взял у Лютика перо и начал письмо: «Моя дорогая подруга». Дальше он написал именно то, что уже сотню раз обдумал наедине с собой: что прощает её, а для убедительности подробно расписал, почему.       — Дело за малым, — сказал он, изложив всё, что хотел сказать об этом. — Написать, с чего я вздумал бросить её.       Геральт держал перо в руке и не пытался прятать написанное, поэтому Лютик подошёл поближе, заглянул в письмо, пробежался взглядом по ровным строчкам. Почерк у ведьмака был чёткий, без излишеств, очень разборчивый.       Лютик шагнул прочь и начал диктовать ему, глядя перед собой в пространство и без труда подстраиваясь под его рубленый стиль.       — «Мне очень жаль, но я больше не могу отвечать на твои чувства. Знай: недавно я был в Оксенфурте и нашёл одного человека, с которым давно не виделся. Меня с ним очень многое связывает. И я решил остаться с ним».       Геральт записал.       Лютик повернулся к нему и заглянул в то, что он вывел.       Побледнел.       — Это уж слишком. Этого я не говорил, — непослушными губами прошептал он.       — Зато я говорю, — ответил Геральт убеждённым голосом и посмотрел на него ясным взглядом.       Лютик не знал, что и сказать.       Дело в том, что Геральт записал всё продиктованное, а после всего продиктованного от себя приписал: «Я люблю этого человека».       Теперь же он склонился над бумагой и добавил:       «Я совершенно уверен, что это серьёзно».       И, поскольку Лютик, глядя на эти строчки, онемел на редкость прочно и надолго, Геральт обмакнул перо и начал с новой строки:       «Йеннифер, прости меня. Прости, что сообщаю тебе всё это вот так, заочно. И что сообщаю именно сейчас, едва сказав тебе, что простил. Но я не могу, не хочу и не считаю допустимым обманывать тебя. Надеюсь, что ты решишь несмотря ни на что и впредь считать меня своим другом. Очень сильно надеюсь на это. Геральт».       Некоторое время он сидел в тишине, отложив перо, потому что Лютик так и не произнёс ни слова. Но между ними висело столько невысказанного, что воздух можно было резать на порции и продавать в какой-нибудь пирожковой как лакомство. По всему телу Геральта распространилось удовлетворение и ощущение правильности. Он был доволен собой, но не спешил нарушать молчание.       Когда чернила подсохли, Геральт перечитал письмо, сложил его, сгрузил фолиант с коленей на кровать и встал.       — Спасибо, ты очень помог, — тихо сказал он, спрятал письмо в карман, и, неслышно ступая, вышел.

***

      На следующее утро Геральт собрался в путь. Ему нужно было предупредить нападение на Цириллу, а значит, следовало отыскать Риенса и его бойцов. Полностью снаряжённый в дорогу, готовый, если потребуется, немедленно вступить с ними в бой, он нашёл Йеннифер в лаборатории и попросил её открыть портал к пригородам Цинтры. Сговорились с ней, что вернётся он тоже порталом, который Йен откроет в том же месте через три дня. Он вернётся, даже если поиски не приведут к успеху. Не стоило оставлять Цири без защиты надолго. Он знал, что Йен сможет защитить её, если что, но не хотел взваливать на неё ещё и эту обязанность.       Перед самым уходом он протянул Йеннифер письмо и сказал:       — Прочитай, пока меня не будет.       Йен взглянула на него вопросительно, но он ответил:       — Там всё написано.       — Береги себя, — принимая письмо, сказала она на прощанье.