Прогнать нельзя влюбиться

      Лютик так бесхитростно обрадовался согласию Геральта, как будто и правда не имел никаких дурных ожиданий от соития, которое выпрашивал. Геральт едва заметно шевельнул бровью, обратив на это внимание, но решил не потакать своим догадкам, которые могли поколебать его решимость. Он слишком дорожил всем тем, что сейчас происходило, чтобы это испортить.       Лютик тем временем слез с него, встал на ноги и сгрёб в охапку одеяло, которым недавно был укрыт. Геральт, приподнявшись на локтях, проводил его взглядом и ощутил новый прилив возбуждения. Природная нагота Лютика, свободные движения, лишённые стеснения, ласкали внимательный взгляд.       Пытаясь расправить одеяло и найти углы, чтобы встряхнуть его, бард заговорил застенчивой скороговоркой, как бы между прочим:       — Только знаешь что… Сначала я хочу кое-что выяснить. Не знаю, как ты отнесёшься, но если я не спрошу, то мы снова можем с тобой завязнуть в недопониманиях. Глупо выйдет, знаешь ли, если ты этого хотел, а я даже не спросил…       Геральт подождал, но Лютик всё не решался продолжить, лишь мялся и нервно перебирал руками одеяло, пряча взгляд.       — Говори уж, не томи, — нехотя уступил ведьмак. Хотя ничего хорошего от этой новой затеи не ожидал. Он поднялся и уселся на коленях, не готовый встретить новый вызов судьбы, лёжа на спине.       Лютику, похоже, несмотря на разрешение, легче не стало. Он глубоко вдохнул, как перед прыжком, поднял взгляд, намертво вцепился пальцами в свой ком одеяла и продолжил частить с той же скоростью:       — Я подумал, что, может быть, ты хочешь, чтобы я… Сам хочешь получить то, чего я сейчас просил. Хочешь, чтобы я поработал над тобой и… Ну, я имею в виду, может, ты хочешь мне отдаться? — выговорил он наконец. — Если совсем откровенно, я и так тоже могу, хотя и не часто возникает такое желание, — ещё быстрее произнёс он, но оборвал себя, увидев выражение лица Геральта.       Ведьмак не злился, нет. Но его подбородок приподнялся, губы растянулись в струнку, глаза напряжённо закрылись, а чуть погодя раздулись ноздри, как будто он испытывал боль, но не хотел, чтобы это кто-то заметил.       — Понял-понял, — вскричал Лютик, — забудь! Я ничего не говорил, ты — не слышал!       — Да ничего, — прошептал Геральт, возвращаясь из своего карманного кошмара обратно к Лютику. — Всё хорошо. Всё нормально. Просто… это не для меня.       Ведьмак сейчас не мог изъясняться яснее, убедительнее. Он хотел бы побыстрее оказаться как можно дальше от этой темы разговора, но нашёл в себе силы дать понять Лютику, что не считает, что желание отдаться — это что-то унизительное.       То, что бард предположил такое желание у Геральта, что фактически предложил ему это как удовольствие, могло бы подсказать Геральту, как он ошибается. Но ему было не до этого. Важнее всего ему сейчас было не дать вернуться давно похороненным и тщательно затоптанным воспоминаниям.       — Геральт, ты сам не представляешь, какой ты замечательный, — с жаром воскликнул Лютик, заметив и оценив, как деликатно Геральт выразился.       Тут он как раз нашёл наконец на своём одеяле искомые края, взмахнул им и расстелил на траве на небольшом расстоянии от первого.       — Смотри, слушай, давай сделаем так, — увлечённо бросился объяснять Лютик. — Ты сиди на своём одеяле, а я буду на этом. Так ты будешь уверен, что я до тебя при всём желании не дотронусь, просто не дотянусь, не смогу на тебя воздействовать против твоей воли.       Сходив к своей одежде, приподняв плащ за воротник и порывшись в его карманах, он вернулся на своё одеяло и уселся на колени, боком к ведьмаку, что-то сжимая в кулаке. Геральт остался сидеть на том же месте, следя за ним напряжённым взглядом, с подозрением сузив жёлтые глаза.       — Да, ты совершенно прав. Если подходить к делу без умения, ничего хорошего не получится, твоя правда, — сказал ему Лютик. — Сдуру можно и хуй сломать, как говорится. Но это лирика, не обращай внимания. Я к тому, что у меня есть масло, чтобы хорошенько смазать всё, что будет… х-м-м, тереться. И второй секрет в том, что нужно начинать очень постепенно, особенно если без привычки. Нет, не так! О-о-очень постепенно.       Говоря всё это, бард откупорил пузырёк, который не то чтобы прятал, но и не спешил показывать раньше времени. Он налил из него себе на ладонь небольшую лужицу, закрыв пузырёк, отложил его в сторону и стал распределять масло по пальцам.       — Сначала нужно ввести палец, это несложно, — сообщил он, проделав это для наглядности. Он хотел, чтобы Геральт поверил ему. Их глаза встретились.       Геральт смотрел на него теперь довольно спокойно, только дышал тяжело и глубоко. И он не удивился, что тон Лютика никак не изменился, когда его палец исчез между ягодицами. Геральт был согласен, что такое воздействие может быть безболезненным. В конце концов, каждому известно, что для естественных надобностей это отверстие может раскрыться и пошире.       — Теперь разогреем немного, — продолжил Лютик, и начал погружать палец глубже, ритмично двигая рукой. Он не отводил взгляда от Геральта и заметил, что тот расслабил челюсть и приоткрыл рот, будто хотел ответить, вдохнул для этого, но не определился, хочет ли что-нибудь сказать. Член Геральта тем временем налился с новой силой и нагло, крепко, неприкрыто торчал, как бы заявляя о себе.       В голову Лютику ударила жаркая мысль, что Геральт явно заворожён происходящим. Может, именно такое этому особенному ведьмаку и нравится? Может, ему для полного счастья нужно видеть, как всё происходит у него на глазах, но не прикасаться? А что, если развернуться к Геральту задом, щедро открывая вид на то, что он делает? И он испытал одновременно прилив стыда от того, как это будет выглядеть, и сладостную дрожь от того, как это будет выглядеть для Геральта. И тогда Лютик, преодолевая неожиданное стеснение, плавно, как бы невзначай развернулся.       Но он тут же повернул голову, скосил глаза назад, на Геральта и увидел, что это сработало: ведьмак привстал и передвинулся на коленях немного ближе к нему, оказавшись у края своего одеяла. Лютик ярко представил себе, что видит сейчас Геральт, какое мощное животное желание нарастает в нём, и негромко, но выразительно застонал.       Геральт смотрел. О, как же Геральт смотрел! Объяснение барда поначалу обещало быть довольно невинным, но как только Лютик дотронулся до себя, проник внутрь себя, Геральт понял, что тонет. Не сможет он смотреть на это сдержанно! Теперь, когда разум Геральта не был занят заботой об удовольствии Лютика, его возбуждение резко достигло предела, и он чувствовал, что вот-вот кончит. Он только и успел поднять задницу с пяток, переступить коленями к краю одеяла, чтобы в случае чего спустить на траву. Но тут Лютик развернулся к нему задом, открытой ложбинкой, дерзко показывая, как его блестящий скользкий палец погружается в анус. И это было так похоже на то, что привык видеть Геральт во время секса, на то, как его собственный член погружается в блестящее влажное женское лоно… Но в то же время это был Лютик, его тело, его голос!.. И ведьмак не выдержал. С грязным проклятием он схватился за свой член, сжав его, заходил бёдрами и кончил с отчаянным стоном, извергая сперму порциями в несколько толчков.       Увидев такой незамедлительный эффект, Лютик задрожал ответным жаром. Теперь он был уверен, что всё идёт лучше некуда, и он на правильном пути. Он ненадолго отвернулся, зажмурился, запоздало переживая оргазм Геральта почти как свой, зато приподнял зад повыше, сам изнемогая от желания отдаться, и ловко расширил отверстие, добавив второй палец. Его член снова затвердел.       Давать такое представление Лютику было в новинку. Раньше, если он позволял взять себя сзади, то любовники его просто трахали, чаще всего сильно и смачно, но без затей. А тут!.. Ох! Геральт из него верёвки вил своими причудами, но Лютик весь плавился и наслаждался этим. Он готов был ещё и не так перед ним расстилаться.       Сделав в себя пальцами несколько толчков, сопровождая удары требовательными призывными стонами и воображая член Геральта, который, наверное — может быть, а может, и нет, но хотелось бы, — вскоре войдёт в него, Лютик ещё раз изогнул шею и глянул, как там Геральт, пока ему самому так хорошо. Ага, Геральт тоже не терялся. Теперь он стоял на коленях у края своего одеяла и держал в кулаке снова вставший член. Геральт откровенно дрочил на него, и глаза его горели диким жёлтым огнём. В этом взгляде металась такая страсть и похоть, что ошибиться было невозможно.       Геральт нарушил своё намерение не касаться себя сегодня, оставить свою разрядку напоследок, может быть, отдать это право Лютику, если он захочет. Геральт хотел подарить сперва ему всё возможное удовольствие. Лютик так много давал ему, так долго освещал его жизнь, причём совершенно бескорыстно, и при этом добровольно обрекая себя ежедневно сгорать от любви и желания. Геральт мечтал хоть немного отблагодарить его за всё это. Хоть немного.       А теперь ведьмак уже не мог убрать руку со своего члена, не мог запретить себе пользоваться щедростью Лютика. Кончив один раз, он будто порвал запретную нить у входа в сокровищницу, и теперь беречься смысла больше на было. Он облизывал Лютика взглядом, изнемогал от вида на его круглые гладкие ягодицы, на подставленный зад, на его дерзкие пальцы, проникающие во влажный от масла анус, крепко сжимающий, плотный, но явно растянутый шире обычного.       Да, теперь Геральт уже всё равно опозорен в собственных глазах, он пошёл на поводу у своего тела, упустил контроль. Он уже кончил на эту умопомрачительную картину, на Лютика, который хочет его, дразнит его, бесстыдно раскрывает перед ним самое сокровенное и снова на всё готов ради него. Так какой смысл теперь притворяться, будто убеждён, что следует сдерживаться? Разве он может сдержаться? Он не может. Ни притворяться, ни сдерживаться. Как низко, как стыдно, как нечестно… Но он такой, и теперь это стало явным.       Геральт дрочил, стоя у края своего одеяла, и умоляющие стоны Лютика подкрепляли в нем иллюзию, что барду хорошо. Геральт уже почти готов был в это поверить: его выкручивало наизнанку, что Лютик без слов, одним лишь тоном просит его, умоляет решиться, пересечь условную границу, вломиться в его пределы, ответить на его зов и вбиться в него на всю длину, по самые яйца, забыв обо всём на свете.       Лютик иногда мельком поглядывал на него, стоя на четвереньках, то оборачиваясь, то снова опуская голову. Увидев, как его старания действуют на Геральта, как вдохновенно и яростно он вколачивается в свой кулак, Лютик аж захныкал от чувства облегчения и победы: Геральту нравится, Геральт хотел этого, Лютик угадал!       — Да, да, — ритмично зашептал бард.       — Давай! Вот так, ещё! — продолжил он смелее и громче. Теперь Геральт, конечно, слышал его.       — Да! Да! М! М! Сильнее! — в голос застонал Лютик и снова быстро обернулся.       Геральт явил на лице страдальческий оскал, обнажив зубы, что было хорошим знаком, и выцедил:       — Лютик…       Но больше ничего не смог добавить, лишь продолжал ритмично двигать рукой. Лютик приглашал, но ведьмак же поклялся себе, что больше никогда не сделает барду больно.       — А! А! О! Да! — кричал Лютик с каждым толчком в себя.       Лютик знал, что ведьмак представляет. В своём воображении Геральт берёт его, врывается сзади и втрахивает в землю чуть не до потери сознания. Это было написано на его лице, это плескалось расплавленным золотом в его глазах. Лютик замедлился немного лишь для того, чтобы аккуратно ввести внутрь третий палец, раздвигая свою горячую тугую плоть и скуля от вожделения. Он так давно хотел Геральта, жаждал ощутить его желание, его страсть, что слёзы счастья и облегчения выступили у него на глазах, слёзы восторга от избытка эмоций. Смотри, Геральт, смотри. Я хочу тебя, я готов для тебя, я раскрыт для тебя весь, без остатка.       Геральт тоже застонал, изнывая. Увидев, что Лютик ещё сильнее раскрыл отверстие, Геральт, не переставая желать, пришёл в ужас.       Он представил боль Лютика, ощутил как свою, он будто увидел, как это вожделенное им место вспыхнуло в теле Лютика жжением, он хотел закричать: «Нет!» Но крик вышел только внутренним. Геральт кричал внутри, он хотел, чтобы Лютик прекратил себя терзать, но в то же время он всё ещё хотел смотреть, хотел пожирать взглядом это сочное, запретное, возбуждающее зрелище. Повинуясь чувству запретности, он замер, остановив свою руку и сжимая себя чуть не до боли в попытке прекратить, но Лютик задавал ритм, которому невозможно было противиться. И Геральт забился снова в такт с ним. Всё его тело словно обдало изнутри горячим мёдом, когда он дал себе эту волю продолжать движения. Но при этом он осознал себя именно тем злом, что всегда ненавидел со всей яростью своей покорёженной души. Он почувствовал себя именно таким, каким был тот, кто сделал когда-то больно ему. Он сейчас наслаждался, хотя Лютику было больно, не могло не быть.       И в придачу ко всему Геральта жгла смутная обида и несправедливость. Как же так! Ведь он не виноват, это же Лютик спровоцировал его. Геральт ощущал себя рыбёшкой, пойманной на удочку, бьющейся на крючке, на острие, проткнувшем его тело, но ничего не мог поделать. Он попался, его заставили обнажить свою чудовищную природу, он будет смотреть на боль, представлять, что причиняет боль и наслаждаться всем этим. И Лютик будет дирижировать всем этим. Неужели ему не больно?! Или его любовь сильнее этой нечеловеческой боли? А может, ему действительно нравится это воздействие, потому что он сделал всё постепенно?       Когда Лютик в очередной раз обернулся, Геральт, взглянул в его лицо, ища ответ, и заметил, что на этих милых и родных ресницах блестят слёзы. Грудь Геральта сдавило пониманием, что Лютику — больно. Геральт ненавидел себя всем существом, но остановиться уже не мог. Какими мольбами остановить барда? Он просто не послушается, видя, как Геральта всё это возбуждает. Геральт мог бы просто сойти с одеяла, пересечь запретную полосу травы, что их разделяла, толкнуть Лютика, сбить его с ног, повалить и остановить силой. Следовало прекратить это безумие, чтобы сохранить остатки уважения к себе. Но ему было страшно, что ощутив тело Лютика под руками, жар его кожи под ладонями, подмяв его под себя, он не удержится, и случится самое страшное. Этого точно нельзя было допустить, это стало бы окончательным крушением мира для него.       — А-ах, Геральт! О! О! Давай, ещё! — кричал Лютик, — Да, вот так! О!       Остановить барда Геральту было нечем, но и остановить себя — уже недоставало сил. И Геральт продолжал дрочить, продолжал смотреть, и подступающие слёзы душили его.       — Да, Геральт! Так! Глубже! — в голос стонал Лютик, будто всё происходило между ними наяву. — Я хочу тебя глубже! О-ох, — кричал он. — Да! Да! О, боги! Сильнее! Ах! А-ах! Хорошо-о-о! Ещё! — умолял он, исступлённо трахая себя пальцами.       Геральт знал, что тонет, знал, что примет неизбежное; он тоже нырнул в сладкую иллюзию, что трахает Лютика, знал, что барду сейчас больно, знал, что сам он — чудовище, но трахал как проклятый. Лютик, пожалуйста, ещё! Не останавливайся, это прекрасно! Я готов наплевать на твою боль, готов даже убить тебя за этот момент, и сам потом умереть от горя и стыда, но сейчас, о боги, пожалуйста, будь моим!       Геральт гортанно закричал, в глазах у него потемнело, а потом взорвалось тысячей острых звёзд.       Лютик, услышав это, тоже заорал вместе с ним, сразу вслед за ним, схватился за свой член и, не вынимая пальцев из растраханного зада, немедленно кончил. О, так громко он, наверное, никогда не орал во время оргазма! А ведь Геральт и на этот раз вообще не касался его.       Геральт, кончив и переждав свои завершающие конвульсии, длинно навзрыд вздохнул, бессильно опустился на пятки, уронил руки вдоль тела. Покорный, вялый, опозоренный, обессиленный, на коленях, в ожидании приговора своему преступлению.       А Лютик, счастливый, удовлетворённый, сладко жмурясь, мягко завалился на бок, с наслаждением вытянув уставшую руку. Потом он с сытым стоном потянулся. Пускай Геральт так и не трахнул его, но это было… почти что не хуже.       — Вау, Геральт… — мурлыкнул он. — Это было что-то. Ну ты даёшь!       — Не надо, — горько ответил он, держа голову обречённо-приподнятой, а сам уставился вниз, не смея поднять глаза.       Лютик приоткрыл один глаз и взглянул на ведьмака. Тот сидел прямо, выпуклые мышцы груди и объёмные плечи были контрастно подсвечены тёплыми лучами солнца, стоящего в зените. Ресницы Геральта отбрасывали длинные тени на его щёки, а уголки губ трагически опустились. Кадык резко дёрнулся, когда Геральт сглотнул.       — Э-эй, ты чего? — с удивлением и нежностью протянул Лютик и взволнованно привстал, чтобы лучше рассмотреть, что творится с ведьмаком. Увидев, как всё плохо, он вмиг отбросил негу, сильным плавным движением встал и подполз на четвереньках к Геральту.       — Что с тобой? — спросил он, заглядывая снизу вверх в его лицо.       Геральт попытался что-то ответить, но какие слова могли искупить то, какой он? Просить прощения? Смешно.       — Я не хотел… — жалко, как маленький ребёнок, проскулил он, и голос сорвался.       — О-ох, вот тебе и раз, — Лютик, ещё ничего не понимающий, уже знал, что нужно делать.       Первым порывом барда было обнять Геральта, утешить, защитить от любой напасти, но он помнил, что Геральт особенный. И голым его обнимать может оказаться ошибкой. Поэтому в одно мгновение он встал на ноги, поднял с земли своё одеяло, уже на ходу встряхнул его от приставших травинок. Он заботливо накинул одеяло Геральту на плечи, укутал его со всех сторон, как великую ценность, лишь потом опустился на колени рядом с ним и осторожно обнял, но не со спины, и не спереди, что могло оказаться сексуально заряженным, а сбоку. Он прижался к его плечу доверчиво, всем телом, и обхватил руками как можно крепче. Геральт только голову склонил вниз скорбно и понуро, но не улыбнулся благодарно.       — Ну что ты… — забормотал Лютик. — Ну что ты, ну не надо, всё же хорошо. Всё хорошо. Что с тобой? Всё хорошо? — робко спросил он.       Геральт лишь помотал головой, отрицая.       — Ох. Ладно. — Лютик понимал, что дело не в телесной, а в какой-то душевной боли. — Ты только помни, что я люблю тебя. Слышишь?       Геральт кивнул.       — А веришь?       Геральт кивнул ещё раз и снова сглотнул.       — И ты меня любишь, — Лютик обхватил его поудобнее, покрепче. — Значит, мы разберёмся с этим. — Губы Геральта поползли ещё сильнее вниз, рот скривился. — Любишь же?       — Я… Я… — ведьмак не смог договорить, всхлипнул и затрясся в беззвучном рыдании.       Геральт не плакал вслух, не давал голосу прорваться, но слёзы душили его, и он всхлипывал навзрыд, не в силах справиться со стыдом и презрением к себе. Но Лютик держал его, держал крепко, уверенно, держал как большой древний мудрый всепрощающий бог, для которого человеческие изъяны и прегрешения так же незначительны, как человеку мимолётный укус придорожной крапивы. Лютик держал его, обнимал и давал понять, что Геральт, какой бы он ни был, даже такой, нужен Лютику.       — Поплачь, — не то разрешил, не то попросил Лютик, видя, что ведьмак не может ровно дышать. — Тебе надо поплакать. Ты такой хороший, такой заботливый, такой умный и смелый, ты столько готов вынести ради нас… Тебе хоть иногда нужно сбросить этот груз…       Геральт запрокинул голову и, широко открыв рот, вдохнул, стараясь загнать внутрь слёзы. Не было отмерено ему права ещё и плакать.       — Ты поплачь, серьёзно, отпусти себя, — продолжал просить Лютик, — а я пока посторожу. Подержу оборону. Хах, ну, это я образно, ты же понимаешь, — пояснил он и усмехнулся с робкой самоиронией.       В Геральте вдруг как плотину прорвало — он глянул на Лютика и громко, раскатисто захохотал. Вот что ему было можно. Хохотать. И он смеялся так, как рыдал бы, и слёзы уже катились из его глаз беспрепятственно, но он не обращал внимания, не пытался их унять. Он хохотал и чувствовал, что напряжение отпускает, что ноша сваливается с плеч, что всё поправимо, и что жизнь в нём, оказывается, сильнее горя. Вот она, эта жажда жить — идёт горлом.       Лютик ослабил хватку, отстранился, давая Геральту место и свободу трястись от смеха, но руки не убрал, одну оставил на его колене, другой продолжал обнимать за спину. Он чуть испуганно, но с надеждой улыбался, глядя, как Геральта корчит от хохота.       Когда ведьмак устал и попытаться отдышаться, Лютик выдохнул с облегчением и снова обнял его. Геральт доверчиво обмяк в его руках, устало склонил голову ему на плечо и глубоко вздохнул уже почти безмятежно. Тогда Лютик мягко завалил его, не возражающего, сначала прижав к себе, а потом — уложив на одеяло, и снова укутал.       После этого он сходил к сумкам, достал полотенце, смочил ткань из бурдюка водой и начисто протёр руку. Он не шутил, когда сказал, что подготовил всё необходимое для интимных утех между двумя мужчинами.       Покончив с этим, он прилёг на одеяло рядом с Геральтом, накинув свободный край на себя, и, отделённый от него слоем одеяла, долго гладил Геральта по волосам, молча и с любовью глядя, как он лежит с закрытыми глазами и едва заметно измождённо улыбается.       — Так, ты отдыхай, тебе сегодня можно, — наконец сказал Лютик, вставая, — а я сейчас поесть достану, время-то — давно за полдень.       Геральт кивнул и остался лежать, потому что Лютик сказал, что можно. Геральту сейчас хотелось верить барду безоговорочно. Ни на что иное сил не было. А Лютик натянул штаны, накинул рубаху и начал хозяйничать и хлопотать, доставая из сумки съестное.