Спаси себя, злодей!

Няньцин приобщился к местному игорному сообществу. Он целые дни просиживал за картами, при этом не обзавелся долгами, хотя играл на деньги. Каждый раз, как он садился за стол со своими новыми знакомцами, он делал это с внутренним уговором — пять выигранных партий подряд, и он идёт мириться с принцем. К его облегчению, этот день всё никак не наставал, иначе, Няньцин мало представлял, с чего начнёт примирение, если условий отношений менять не собирался. Давеча, за день до того, как Цзюнь У осенило поговорить с ликами, Няньцин выиграл пять раз подряд. Он играл с разными соперниками, которые, как и он сам, не верили, что такое возможно, однако… Тем же вечером он вернулся к игре и снова выиграл пять раз подряд. Тогда Няньцин определил так: сегодня всё слишком уж не натурально, а вот ежели и завтра он будет выигрывать, ну, скажем, десять (!) раз подряд, то он точно, наверняка, даёт слово, что помирится с принцем. И вот, в то время, когда принц был занят беседой с ликами, Няньцин бессмысленно метал по столу карты из «проклятой» колоды, которая дала ему победу десять раз подряд. Стараясь отвлечься, он переключился на другую проблему — с ним, по видимому, теперь никто не станет играть. Няньцин рисовал у себя в голове мрачные картины, как он будет обречен до конца дней своих сидеть в полном одиночестве, как он сойдет с ума и выдумает себе парочку друзей, чтобы играть в карты с ними, и как, в конце концов, умрёт самым жалким образом. Это приободрило его, поскольку не было так страшно, как обустройство личной жизни. «Ну вот он то кричит, то смеётся. Как мне говорить с ним? Ну вот, скажем, будь ликов хотя бы два. Тогда можно найти какую-то третью точку на лице принца и смотреть на неё, а так ведь всё бросается в глаза. Как ужасно… И что же они всё не уходят? Всё-таки с Его Высочеством что-то не так…», — нехотя думал Няньцин, ощутив мурашки от мысли, что с принцем что-то не так. Идея, что исчезновение ликов — показатель хорошего душевного здоровья, ещё более утвердила решимость Няньцина покончить с этой проблемой. Вместо того, чтобы идти на примирение, Няньцин решил изложить Цзюнь У свои догадки и направлять его на пути добродетели, а иначе оба умрут девственниками. «Да, так жестоко. Так ему и скажу. Вот так, прямо. И нечего с ним нежничать, он уже взрослый. Да и что это такое? Как можно просто проигнорировать проблему и перестать со мной разговаривать? Он же наследный принц, Владыка!..» — как часто бывает без возможности высказаться в лицо, Няньцин всё больше распалял себя, пытался утихомирить, но, поскольку поговорить было не с кем, злился заново, уже с нетерпением ожидая разговора с принцем. Няньцин уже стал ненавидеть Цзюнь У, который именно в этот момент решил заняться своими безумными делами, из-за чего Няньцин побаивался входить в его комнату; он специально начал ходить по комнате чуть громче обычного, чтобы принц услышал, как ему надоело ждать и как его раздражает весь белый свет и особенно один мужчина. — Что это? Вражеская армия? — послышался насмешливый голос, тоже чуть громче обычного, только чтобы Няньцину стало некомфортно. — А, это ты решил размяться. Цзюнь У всё-таки не стал говорить через стены и на последней фразе вошёл к своему жрецу. Няньцин сказал что-то в знак согласия и про себя поморщился от чрезвычайно весёлого вида принца. Ему хотелось сварливо спросить повод для улыбки, ведь они, вроде бы, игнорируют друг друга неизвестно сколько, а это невесело, но это нельзя было спросить никаким иным тоном, кроме как недовольной жены, так что Няньцин постыдился открывать рот. — Ты, должно быть, хочешь спросить, почему я такой довольный? — проницательно заметил Цзюнь У, про себя посмеиваясь над всей той цепочкой рассуждений, которую он отследил на лице Няньцина. — Дело в том, что проблема, которая так долго нас мучает… Цзюнь У выдержал драматичную паузу. — Абсолютно не решаема. Няньцин подумал, что принц просто издевается над ним. — Да вы что? Ну это всего лишь значит, что между нами не будет мужеложества. — О, мой милый жрец, почему ты так категоричен? Сделать из тебя женщину не проблема... Превратно истолковавший слова Няньцина принц замолк на полуслове. Он не подумал, что ему придется всё-таки объяснять, почему лики не хотят уходить, и вывернуть это как очередную полушутливую беседу невозможно. Ему стоило бы признаться в собственном бессилии, неспособности поменять характер, даже ради собственного благополучия и любви. Он легкомысленно говорил «Я знаю, что я плохой человек, ну и что с того? Я никому не причиню вред, если меня не трогать», но на самом деле, с недавнего времени, когда он начал сознавать, что его модель поведения не жизнеспособна, он ужасался тому, насколько неспособен переступить через себя. Он мог захватить власть на Небесах, на земле, где угодно, любым способом, мягкой силой или грубой, он мог заполучить согласие Няньцина манипуляциями и угрозами, он мог подчинить себе кого угодно, но только не себя. Единственное, с чем он совладать не мог, это мрак его собственной души. Цзюнь У было стыдно признаться в этом. И ладно бы он просто не был способен измениться, но он ведь не мог заполучить себе очки добродетели хотя бы на секс. Это было совсем уж унизительно. — Всё дело в так называемом «бессердечии». Как ты понимаешь, дело в моём моральном состоянии, которое не поддается коррекции, — сухо проговорил Цзюнь У, позволяя рту произносить, что он хочет, а мыслительная деятельность направлена была в другое русло. Он и к себе относился проницательно, особенно сегодня, и с самого начала беседы заметил за собой, что он после слов ликов вёл себя как малое дитя. Как он мог прийти и не подумать, что он будет делать и говорить? На самом же деле, не заметив того, он обо всём подумал и решил, как глупый подросток, раз его называют бессердечным, он будет бессердечным, и будет относиться к Няньцину, как к мусору, а не как к возлюбленному, всему свету назло, и пусть эти три сволочи посмотрят, какой он был «бессердечный» и сравнят с настоящим бессердечием. С этой целью он и пришёл к Няньцину и начал разговор с лёгкой шутки, а планировал закончить полным хаосом, доказывая, что сейчас он ещё ничего, а вот если лики продолжат гнуть свою линию, он станет ещё более ужасающим Белым Бедствием. И более того, на самом деле ему стало обидно, что после его первого, робкого шага в сторону добродетели (пусть на это и повлиял очевидно гадкий пример «даочжана» и его любовника), его облили помоями и не оценили широту его души. Цзюнь У раскопал все эти измышления с удивлением над самим собой и лёгкой гордостью за то, как хорошо сегодня работает его мозг, и с присущей ему циничностью отпустил в свою сторону пару шуток и замечаний. Ему пришлось признать, что, пусть он умён и возрастом превосходит почти всех живых существ на земле, он до сих пор не избавился от руководящих им подростковых убеждений. Скорее, не от недостатка хороших качеств, а потому что до сегодняшнего дня это не мешало ему жить. До того, как Няньцин ответил, он быстро проговорил, испытывая облегчение, что вовремя поймал себя на порывах, которые могли разрушить их отношения: — Впрочем, я сегодня несу чушь. Не обращай внимания. Я дам тебе ответ позже, а пока я предлагаю прогуляться. Цзюнь У, за неимением собственных положительных порывов, решил отталкиваться от противного — если ему противен «даочжан», который не выпускает своего женишка на волю, он должен действовать наоборот, и как можно чаще гулять вместе с Няньцином. А ещё он решил, что Няньцин — неплохой нравственный ориентир и стоило за ним понаблюдать, чтобы всё-таки решить так называемую «абсолютно не решаемую» проблему. По крайней мере, Цзюнь У решил, что лишним это не будет, и раз уж он уже дважды сдержался, то есть шанс, что он не безнадёжен. Как говорится, вылечить нет шансов только мёртвого. — А-а? Как х-хочет Его Высочество… Няньцин, уловивший настрой принца на агрессию, порядком удивился такому миролюбивому предложению. Он даже не смог обрадоваться, потому что всё его существо заполнял шок. Он и не мечтал, что Цзюнь У первый придёт мириться, так ещё и предложит адекватный способ сблизиться. Хотя Няньцин не исключал, что Цзюнь У скрывает гаденькое поползновение разыграть его и устроить романтическую прогулку по Тунлу или вроде того. — Раз уж мы помирились, давай целоваться, — перешёл в свой обычный режим Цзюнь У. Няньцин испытал облегчение, что всё же принц не сошёл с ума, просто зайдя в другую крайность, и ведёт себя по-своему неадекватно. И всё-таки он проявил строгость: — Его Высочество так долго решал свои проблемы, хотя решение в итоге заняло не больше пяти минут. Разве вы не хотите подвергнуться аскезе за своё малодушие? — Няньцин постучал кончиком ногтя по столу, будто стучался в совесть Цзюнь У. — Что? Разве всё это время я не жил в аскезе? Не выдумывай, давай лучше закрепим успех. — Почему всё непременно заканчивается этим?! Это действительно малодушно, чуть что случается, вы сразу требуете поцелуи! Неужели вы ни на что не способны без этого? — Чего тебе стоит просто соглашаться и не ворчать? Если бы ты каждый раз не устраивал из этого проблему, это и не было бы проблемой, — вопреки жестокости слов, принц произнёс их с мягким укором. Няньцин хотел воспитать в Цзюнь У способность поступать правильно и великодушно, не рассчитывая на награду, как и полагается действовать хорошему человеку (Няньцин всё больше уверялся, слово «хороший» не совсем антоним к «Его Высочество»). Но Цзюнь У из раза в раз, как только в чём-то исчерпывал душевные силы, стремился восполнить их с помощью Няньцина. Случается ли беда или счастье, он сразу бежит за поцелуем, напоминая зависимого от алкоголя, которому лишь бы дать повод. — Так если я не буду вас целовать, вы будете поступать со мной плохо? Что, если вы не будете получать награду за усилия? — прямо спросил Няньцин. — Я постараюсь не обращаться плохо с тобой, но я буду срывать свою злость как умею, — Няньцин с ужасом представил, как умеет срывать злость Цзюнь У. — Это во-первых. Последние два слова он произнес тихо и угрожающе, словно собрался прямо сейчас показать, что он может вытворить, если его не поцелуют. — А во-вторых, это ты сказал мне что-то сделать с моим лицом, так что разве ты не пользуешься тем, что я требую награду? Цзюнь У имел ввиду, что Няньцин на самом деле хотел попробовать что-то из весенних развлечений, но стыдился это признать, потому обернул всё так, что это Цзюнь У, как похотливое животное, в надежде сорвать невинный цветок, занимается своим совершенствованием. Это не отменяло того факта, что оба нуждались в избавлении от ликов, но у этого, как и у любой сложной ситуации, была и другая сторона. Няньцин, чтобы не испытывать стыд перед самим собой, всегда мог сказать «Я просто даю ему награду за то, что он хорошо справился, а сам я ни в коем случае не хочу ничего такого». Таким образом, для своего прикрытия, он действительно воспользовался тем, что Цзюнь У ничего просто так делать не будет. — Это лишь одна сторона дела, вовсе не самая главная, — справедливо заметил Няньцин, тем не менее, отчаянно краснея. — Если мы не приведём вас в порядок, ничего не имеет смысла. Он ещё хотел сказать, что изобличать его таким образом глупо, ведь, тот факт, что он вообще соглашался выходить за рамки дружбы, очевидно, означает его заинтересованность в постельных утехах. Но эта постыдная деталь, что он использовал недостаток Цзюнь У, чтобы выгородить себя, заставил его отказаться от защиты. — Не важно, — облегчил его участь Цзюнь У. — Раз тебе так принципиально, чтобы это не было наградой для меня, пусть это будет наказание для тебя. За что тебя наказывать, думай сам, а я займусь наказанием. Пусть хоть за игру в карты. Цзюнь У дошёл до того, что самым нелепым образом уговаривал Няньцина, как пятилетнего ребенка. Няньцину стало тягостно, что они развели подобную нелепицу из-за его упрямства и монашеского образа мыслей, где не было место похоти. Вместо того, чтобы наговорить глупостей, он сам поцеловал Цзюнь У. (Это стало ошибочным решением, ведь следующие пару раз, пока Няньцин не объяснился, Цзюнь У приступал к нему со словами «Надеюсь ты успел провиниться». Он ошибочно связал свои слова с тем, что Няньцин внезапно его поцеловал, немного портя романтику). Цзюнь У не стал разбираться ни в чём, кроме тела Няньцина; всё прочее он мог решить потом. Он положил руку на чужое бедро, запоминая это ощущение для вполне понятных целей. Жрец дёрнулся под ним, пытаясь стряхнуть руку, и тогда Цзюнь У повалил жреца на пол и самым мягким тоном, которым он мог воспользоваться, попросил не двигаться и пообещал ничего страшного не делать. Няньцин, рано или поздно ждавший этого, ощутил, что Цзюнь У спустился ещё ниже, к груди: неаккуратно стянул одежду до пояса и близко склонился к обнажённому телу. Жрец Его Высочества мог физически ощутить тяжесть чужого дыхания, и, к его счастью, больше ничего. Конечно, в следующий раз принц зайдёт ещё дальше, но пока Няньцина это не волновало. Хотя жрец искренне не понимал, что занимательного может быть в мужском теле, он покорно ждал, пока Цзюнь У налюбуется. — Что вы там не видели? — не сдержался и пробурчал Няньцин. — О, ты хочешь послушать? — оживился Цзюнь У, наконец убрав взгляд с обнажённого торса Няньцина. — Ты только посмотри какие очаровательные косточки. Цзюнь У ущипнул Няньцина за выступающую бедренную кость, на самом деле самую обычную среднестатистическую, но в глазах принца она была само очарование. Возможно потому, что он мог её легко сломать, а Няньцин даже не сможет сопротивляться. Потом Цзюнь У принялся пересчитывать рёбра, приговаривая одно-единственное слово «очаровательно». Няньцина иррациональное восхищение его телом бросило в краску, и он от смущения не заметил, что руки принца потряхивает, словно он сдерживает их силу. Оба уже потеряли контроль над ситуацией, когда услышали голоса служек, обсуждающих, стоит ли входить. Конечно во дворце должна быть прислуга, но Цзюнь У не особенно заботился об этом, держа только пару человек на всякий случай; а особенно на тот случай, если кто-то должен будет спровадить непрошенного посетителя. Цзюнь У вернул себе самообладание и тут же почувствовал, что одна часть тела была слишком напряжена и причиняла боль. Он предпочёл вновь забыть об этой части тела, как делал примерно две тысячи лет, и поднял Няньцина с пола, а затем прикрыл его одеждой, испугавшись, что его продует. Он был так взволнован своим недавним исследованием, что даже не посмеялся над абсурдным переживанием. Впрочем, его жрец соображал ещё меньше, в его голове было только вновь и вновь повторяющееся слово «очаровательно». Будущий Владыка вышел из комнаты и быстро наткнулся на двух служек, каких-то несчастных посланцев из Нижних Небес с карикатурно хитрыми выражениями лиц. Они периодически передавали информацию о делах Цзюнь У «даочжану» и прекрасно знали, что их хозяин достаточно умён, чтобы знать, что они шпионят за ним. Потому они не утаивали свой любопытный взгляд и преувеличенно-лживую улыбку. — Что? — спросил Цзюнь У, ожидая, как два служки выльют на него свои интриги. Но служки, рассмотрев его повнимательнее, смутились и заговорили тихо и невнятно, как говорят, когда хотят отделаться от чего-то компрометирующего. Цзюнь У и не подумал, что он выглядит точно также, как и всякий мужчина, которого выдернули из постели в разгар страсти, только в глазах его была ещё и жажда крови, свойственная ему в минуты потери контроля. Хотя, как могло бы ожидаться, этот вид унизителен и неподобающ, но он необыкновенно шёл Цзюнь У, всегда и во всем ходящего на грани, и сейчас он стоял на грани совсем непристойного, но смелость и решимость черт его лица сглаживали впечатление. Он скорее походил на победившего превосходящую армию генерала, чем на распутника. — Ваш покорный слуга собирался доложить… Спросить… Ваше Высочество собирается выдвинуться сегодня или завтра? — Куда? — отрывисто спросил Цзюнь У, мечтая о бёдрах Няньцина. Воздух вокруг стал горячим. — Выполнить поручение?.. Вы забыли? — Хм, да, завтра, — и ушёл. Цзюнь У промаялся до позднего утра, пока обязанности насильно не вытащили его из постели. А всё потому, что он был совершенно не приспособлен к противостоянию похоти. Он всю свою жизнь не знал сильной страсти и, конечно, не мог ей противостоять. Пока Няньцин просто выкинул это всё из головы и спокойно лёг спать, Цзюнь У, стоило ему закрыть глаза, снова вспоминал о том, что было. Он был без понятия, как от этого избавиться; его опыт в этих делах был равен нулю, и он даже не знал, к какой литературе обратиться. Только когда слуги осмелились войти в его комнату, поскольку он им же и сказал, что на завтра уедет, и приготовили ему прохладную ванну, он более-менее успокоился. Всё же быть бессильным лучше, думал он. Долгие годы он считал свой недуг просто нервной неизлечимой болезнью, но оказалось, что это было скорее благословением. Ничто не мутило его рассудок, ничего нигде не болело, ни одно плотское желание не руководило его действиями. Цзюнь У имел опыт, когда он не контролировал свои мысли и эмоции, особенно когда надевал маску Безликого Бая, но он никогда не опускался настолько низко. Однако все эти мысли, какой он развратник и как плохо, что он так много времени посвящает грязным помыслам, являлись лишь вдали от Няньцина, а когда они столкнулись у дверей, всё пошло по-новой. Цзюнь У буквально ошпарил Няньцина своим взглядом, вспоминая то, что видел вчера, и думая о том месте в непосредственной близости от бёдер. И снова всё показалось в высшей степени очаровательным и манящим. К сожалению, в тот день так вышло, что Цзюнь У увидел и потрогал слишком много, чтобы не думать об этом, но слишком мало, чтобы просто испытать разрядку и забыть. Они перекинулись ничего не значащими фразами, и слуга невзначай сунул им в руки по свитку. То, что пропустил Цзюнь У, посвятив себя любовным тревогам, являлось его непосредственной работой. То есть не только ответ на молитвы своих последователей, но и те задания, которые распределяют на собраниях божеств. В общем-то, при правлении Цзюнь У было то же самое, только исполняющих небожителей назначал сам Цзюнь У, проявляя свою имперскую волю. Сейчас же небожители делились на партии и свою волю изъявляла наиболее могущественная среди них. В любом случае, Цзюнь У плевать хотел и на задания, и на партии, и на Небеса, он собирался для галочки прогуляться до места назначения, устроить Няньцину романтическую прогулку и вернуться назад, разведя руками, чтобы все в нём разочаровались и больше не поручали ни одного задания. Цзюнь У вполне определённо планировал бездельничать и вовсе не собирался выполнять работу, которую на него спихнули его будущие подчинённые. Он и не стал читать свиток, просто взглянул, куда им предстоит идти, и перенёс их туда с расчётом на местность хотя бы не отталкивающую. Он не очень-то понимал смысл романтических прогулок, но твёрдо положил, что ей быть, и они должны ею насладиться. Оказавшись на месте, Цзюнь У лениво упрекнул себя в наивности. Местность была влажная, болотистая, оттого грязная и вонючая. Когда-то давно здесь могло быть озеро, а затем огромное болото, но с течением времени оно подсохло, отступило и позволило людям расселиться поблизости. Что ж, главное, чтобы настрой был позитивный, решил Цзюнь У. Его самого всё устраивало, а по старой памяти ему даже нравились всякие злачные места с плохой аурой, особенно если местность гористая. А вот Няньцин… Просто шёл за ним без задней мысли. Цзюнь У успокоился и решил, что это знак судьбы, и уж придётся гулять здесь. Начало прошло в тишине, поскольку Цзюнь У не знал, что делать, кроме непосредственно прогулки. К тому же, Няньцин был мил и соблазнителен. Они шли по чавкающему болотцу, уже почти иссушённому, но ещё довольно большому по площади. Няньцин легко ступал по грязи, и не тяжело было поверить, что он её вовсе и не замечает, особенно по его задумчивому, чуть весёлому взгляду. Ему забавно было, как хлюпает жидкая грязь, и болотные птицы, помогая себе крыльями, убегают от людей в заросли; самое смешное, конечно, это выражение лица Цзюнь У, с мальчишеской наивностью говорившее о глупой, но очень важной для него, внутренней проблеме, с которой он столкнулся впервые, а потому и выглядит как неопытный юноша. Няньцин знал, что принц думает о нём; ему было приятно, что такое великое существо, как Небесный Владыка, думает о нём и не знает, как быть. Няньцин упрекал себя, что нехорошо смеяться над чужими проблемами, но ничего не мог поделать с чувством довольства, что именно он поставил в тупик принца, и что принцу, с его уже взрослым лицом упрямого и в меру жестокого человека, очень идёт это выражение любовной потерянности в глазах. По своим причинам, им обоим было всё равно на мир вокруг, потому естественно вышло, что Няньцин заговорил о постороннем, поддерживая это чувство довольства растерянностью Владыки: — Его Высочество бледны. Не спали ночью? — «Вы-вы», «Его Высочество». Как глупо, я ведь трогал тебя там, где даже врачи при осмотре не трогают, — по привычке цинично ответил Цзюнь У. Но Няньцин не расстроился и не смутился ответу. Он думал, как хорошо сейчас, и что приятно думать о прошлом в эту минуту, потому что оно почти не противоречит ей. Когда-то принц с тем же выражением потерянности просил своего советника разрешить слишком сложный вопрос в учебе или государственных делах. А сейчас, что ещё лучше, Няньцин знал, разговор свернёт в русло их личной жизни. — Трогать — это ещё не близость. — А, ты хочешь признания в любви? Предложения? — Почему нет? — Потому что я стесняюсь. — Да? Как же лики назвали вас бессердечным, если вы стесняться умеете. Ах, как несправедливо! Бедный Его Высочество. — То-то, — сказал Цзюнь У, словно поставил точку. Его настроение улучшилось ещё сильнее. Он даже забыл, что они находились на болоте, и вспомнил об этом только когда запах чистой одежды сменился запахом стоячей воды. Он ощутил, как обнажённые участки кожи покрываются неприятной липкой влагой и, с брезгливостью обтерев руки платком, спросил себя, зачем они не ушли до сих пор, зачем стараются делать вид, что работают. Цзюнь У хотел предложить погулять ещё где-нибудь, а небожителям сказать, что не их это дело, шляться по подобным местам. Он удивился, что не поставил себя независимо с самого начала и сделал вывод, что из-за Няньцина его мозг размяк, и он не додумался просто отказаться от миссии на каком-либо из этапов. Вместо этого он думал о разврате и позволил цепи событий привести его сюда. Настроение Цзюнь У снова подпортилось, но его утешала мысль, что сейчас они уйдут отсюда, оставив свои обязанности. — Няньцин… — начал Цзюнь У, но остановился, когда увидел, что его жрец побледнел. Что-то под его ногами привело его в ужас.