Двое

Biosphere — Ballerina Что-то в Мартине треснуло, надломилось снова: черты лица стали жёстче, кожа покрылась морщинами, на руках вздулись вены, будто готовясь покинуть тело. Приходя домой, Шон часто замечал её, лежащую на диване, уставившуюся не то в телевизор, не то в экран телефона, не заинтересованную в сущности ни тем, ни другим. Так она заполняла зияющую дыру. Откуда взялась эта дыра? Когда она появилась? Он заглядывал к ней, окликая, стараясь изо всех сил выглядеть необременённым и приветливым. Её большие глаза, уменьшившиеся от постоянной бессонницы, смотрели на него, словно бы не узнавая или не желая видеть. Она отвечала тихо, что стало для неё редкостью, и спрашивала, зачем он шумит. Он вздыхал, направляясь в детскую, надеясь, что одна из его дочерей поприветствует его. Они не приветствовали. Шон не узнавал их — существ, подаривших ему столько радости, открывших в нём нечеловеческое глубинное чувствование мира, — в этих измученных грозных подростках. Его детях — напоминал он себе, наблюдая за тем, как старшая, кажется, пишет письмо возлюбленному, а младшая зло смотрит ей в спину, раздражаясь от рокота то и дело нажимающихся клавиш. В них было от взрослых даже больше, чем они могли вообразить: злость, взявшаяся словно из ниоткуда, возникающая, стоило им досадить, печаль, блестящая так часто в их глазах, сварливость, препирательства, делёжка времени, внимания, пространства. Они тоже гнали его прочь: не напрямую, нет, но односложными ответами и механическим тоном, нежеланием зрительного контакта, уставшими позами. Шон оставлял дочерей в их крохотном мирке. Чай, новостная лента, многотомники по истории отвлекали его от рутины, но не заглушали грусти. История уносила его вглубь веков, где люди отчаянно сражались за право на жизнь, на голос, на крышу над головами. Иногда все эти полководцы и императоры казались ему всемогущими, ибо повелевали целыми народами. Иллюзия силы длилась недолго: всех их свергали, предавали и убивали те, о ком они заботились больше всего. Его сердце сжалось: из соседней комнаты раздались вопли. Вопли разрезали пространство, ударили по барабанным перепонкам: «Они опять ругаются!» — понял Шон. Ему захотелось закрыть уши руками — это не было бы лишним. Он знал, что не смог бы проигнорировать ещё одну ссору, поэтому вышел на подмогу, не зная толком кому следует помогать. Трини, заплаканная и раскрасневшаяся, с пеной у рта отвечала матери криком, а Мартина… её голос больше походил на рык. Рычание растекалось по воздуху, душило Шона, ранило, пробираясь под кожу. Он пропустил львиную долю конфликта, стоя как каменное изваяние, борясь с подступившей к горлу тошноте. — Тогда ты больше не увидишь меня! — прыснула его дочь и вихрем унеслась прочь. Он посмотрел на Мартину с ужасом, не понимая, что могло произойти за несколько минут, как ситуация вышла из-под контроля, обратилась фатальной. Её глаза… Шон давно не видел в них столько страха и в то же время такой выжигающей ярости, даже ненависти, сочившейся из каждой поры, оглушающей и потрошащей. Мгновение обратилось вечностью снова, и воздух потяжелел от гнева его жены. Стены рокотали, вторя эмоциям повелительницы, даже Шону, двухметровому мужчине в расцвете лет, захотелось спрятаться и заплакать. Мартина стиснула челюсти и удалилась. Где-то хлопнула дверь. Шон повернул голову, и его сердце разошлось по швам: Трини хаотично бросала вещи в большой рюкзак, пока второе его сокровище, Калли, испуганно прижимала к груди игрушку. Шон прислонился к стене: приступ мигрени нагрянул нежданно, в черепе отчаянно пульсировало, боль раскрасила квартиру разноцветными искрами. — С дороги! — зло прошипела Трини, задевая плечом отца.