Двое

Craig Wedren — Looked up to you — Как ты разговариваешь с матерью? — гремел Шон раскатистым баритоном, сурово сверкая голубыми глазами. «Зачем я делаю это? Почему я снова кричу? Неужели нельзя обойтись без этой нервотрёпки?!» — вопросы сменялись один другим, и Шон никак не мог найти общий знаменатель, этот гадкий ключ, потерявшийся в карманах пальто или на задворках разума. В висках угрожающе ухало сердце, предвещая очередной приступ головной боли. Он хотел бы принять таблетку, выпить кофе или хотя бы прилечь, но Мартина, сложив руки под грудью, стояла рядом, а за её спиной собирались незримые тучи, выпускающие из своих утроб молнии, всегда попадающие в цель. Как бы Шон ни хотел телепортироваться в кофейню за углом, он должен был вразумить Калли или уберечь от вразумлений Мартины. — Но она… — Калли ткнула в сторону матери, и Шон едва сдержался, чтобы не вздохнуть, устав от необходимости становиться не только свидетелем, но и участником перепалок. — Она твоя мать, и ты будешь общаться с ней подобающим образом! — «Сколько? Сколько ещё раз мне придётся повторять это, милая?» — Шон жалел, что не умеет обмениваться мыслями — это бы значительно упростило коммуникацию. Его дочь сжала челюсти, сморщила нос от злости и оставила родителей. Мартина, не посчитав разговор законченным, погналась за Калли как хищник, бросающийся на добычу. Шон опустился на стул, зная, что вскоре придёт и его черёд быть добычей. «Сколько? Сколько ещё это будет продолжаться?» — всё повторял он. Ему часто приходилось видеть, как Мартина стирает в порошок планеты, звёзды и целые вселенные, и когда вселенные носили имена их дочерей, Шон готов был падать перед ней на колени и молить, как молят просящие у древних икон, как молят умирающие безликих жестоких богов, скрывающих лица за облаками. «Если бы Мартина была богиней, Зевсу пришлось бы уступить Олимп!» — иронизировал Шон, смеясь с грустью. — Значит тебе смешно? — первая молния. Точное попадание. — Тебе не хватило Трини? — вторая молния. Точное попадание. Он выпрямился, наконец заглядывая в лицо Мартины: оно напомнило ему иссушенные водоёмы и выжженные поля. «Сколько? Сколько в тебе боли, Мартина?» Мартина, потеряв интерес к не случившемуся диалогу, ядовито фыркнула. Он не смотрел ей вслед. За входной дверью послышалась возня. Шон вытянул шею в надежде, что дверь сейчас откроется, ещё немного, ещё чуть-чуть и щёлкнет замок, и на пороге появится Трини, его юная копия, улыбающаяся и виновато опускающая взгляд в пол. — Я скучала, пап! — тихо скажет она, и он бросится к ней в объятия и попросит больше никогда не уходить подобным образом. Он будет долго держать её за плечи и вглядываться в новый цвет волос и такие знакомые пытливые глаза, и будет безмерно счастлив знать, что она рядом. Заголосили шумные соседи, толкавшиеся в узком проходе. Захохотали. Звуки постепенно отдалялись вместе с ними, пока не растворились в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканием старых часов на полке. Тиканье резонировало с пульсом в висках, и Шон зажмурился, предвосхищая близившуюся агонию. Когда он открыл глаза, Калли наливала себе воду. Она обернулась. Влажные дорожки слёз расчертили её щёки, и непривычная бледность прибавила ей пару лет. «Трини?» — Шон быстро осознал ошибку. — Калли… — «Они так похожи!» — заметил он: смотреть на одну дочь, выискивая в ней черты другой, стало для него ещё одной невыносимой привычкой. Так Шону казалось, что он ещё имеет какую-то связь с Трини. Калли редко говорила о сестре, не желая лишний раз вскрывать семейный гнойник, опасаясь затяжных дебатов. Шон понимал её стремление и вместе с тем отказывался понимать: любая информация о дочери успокаивала его. «От войн всегда страдают невинные!» — напомнил он себе. — С ней всё будет в порядке, — Калли вернула отца в реальность, чтобы он наблюдал, как и она уходит.