с твоего позволения.

Стеклянный шёпот листьев. Плоды, словно налитые кровью. Кривые изгибы корней. Далёкий крик дикой птицы. Седые кольца тумана. И мальчик с ссадинами на коленях. Глаза Джисона расширяются, и выражение его лица больше напоминает глубокий испуг, нежели коктейль из шока и ненависти, который он на самом деле проглатывает прямо сейчас. — Блять, нет, вы шутите? — Чувак, — только и успевает умоляюще простонать Феликс, когда прослеживает направление его взгляда, испепеляющего знакомые силуэты за панорамными окнами коттеджа, и уже через секунду винит себя в том, что опоздал, потому что к тому моменту, как до него доходит, кто заявился на барбекю вместе с Чаном, Джисон уже кидает кусок мяса обратно в маринад, разбрызгивая соус по всей кухне, вытирает грязные руки о фартук и пулей вылетает на улицу в пелену густого тумана. — Только не в этот чудесный день, — Феликс взвывает, опрокидывая голову назад в отчаянии, но всё же берёт себя в руки, выпрямляет спину, решительно выдыхает, словно готовится к чему-то страшному, хотя так и есть, и выбегает в распахнутую настежь дверь вслед за другом. — Какого хуя ты притащил сюда этого оленя, мужик? — кричит Джисон совсем издалека, когда до Чана и парня рядом с ним нужно пройти ещё минимум метров тридцать и вывалившегося из увитой лозой беседки взъерошенного спросонья Чанбина. Сынмин и Чонин тоже заинтересованы, поэтому высовываются из-под бревенчатого навеса, что располагается в противоположной части сада, и замирают в ожидании, лишь изредка взмахивая руками, чтобы отогнать от себя едкий дым, тянущийся от гриля. Босые ноги Джисона скользят по мокрой траве на пологом склоне, холодные капли собираются между пальцами и на трикотажных обшлагах его брюк, и коротко стриженные стебельки идеального зелёного газона покалывают его пятки. Он разулся как раз для того, чтобы чувствовать «свободу и единение с природой», как сам и заявил в начале дня, но теперь всё это меркнет, потому что он пылает всем своим естеством, и если бы весь его жаркий гнев вырвался наружу языками синего пламени, он бы осушил всё пространство в радиусе километра или даже двух, разгоняя туман и тяжёлые облака, и вся территория их коттеджа бы точно воспламенилась даже без керосина, потому что Джисон держал в грудной клетке самую настоящую магму всё то время, что шёл к высокому дощатому забору, у которого мирно стояли Чан и этот самый парень, которого он ненавидел больше, чем шоколад с кусочками яблок или набившие оскомину фильмы про призраков и полтергейстов, но парень, что пришёл с Чаном, был намного хуже любого из самых страшных фильмов и самой отвратительной плитки шоколада. — Бини! — кричит Феликс сзади него, и Чанбин тут же встаёт у него на пути, словно атакующий защитник, но Джисон виляет в бок, ускоряя шаг и ныряя под сильными руками, расставленными в стороны и норовящими сгрести всё его тело в охапку, и неповоротливый после сна Чанбин не успевает даже обернуться достаточно для того, чтобы сделать выпад в его сторону и схватить за шиворот, и вместо этого его пальцы только скользят в воздухе в паре сантиметров от ворота футболки, после чего Со поскальзывается на траве и нелепо падает на колени. И Феликс теперь не бежит за Джисоном: он останавливается возле Чанбина, помогая ему подняться и отряхнуться. — Притормози, — просит Чан, выставляя ладони перед собой и загораживая собой парня, с которым пришёл, когда Джисон оказывается достаточно близко для того, чтобы можно было рассмотреть весь спектр негативных эмоций на его обычно добром лице. — Какого чёрта, Кристофер? — тянет Джисон скрипучим от крайнего возмущения голосом и упирается в ладони Чана своими, пытаясь сразить его, словно книжного дракона, и пробраться дальше. Высокий худощавый парень за его спиной подло улыбается, обводя кончиком языка верхний ряд белых острых зубов. Мокрые ноги Джисона шлёпают по серой плитке подъездной дорожки, на которую он спустился с газона, и оставляют на ней тёмные следы, и в его глазах разливается ярость, когда он смотрит на надменное лицо парня, а Чан, кажется, не прилагает совершенно никаких усилий, чтобы сдержать его, и только перехватывает его ладони и давится смехом. — Убирайся нахуй с моего участка! — Эй, — прыскает Чан, шокировано улыбаясь и хватая его за кисти, чтобы увести их вниз и обеспечить себе и всем остальным безопасность. Он уже привык к вспыльчивой натуре Джисона, - вспыльчивой, когда дело касается одного конкретного человека, - но не привык к тому, что он, скорее, разнесёт всё вокруг и покалечит себя, чем кого-то ещё, даже когда настроен на драку настолько серьёзно. — Это не твой участок. — Что? — взвизгивает Хан, переключаясь с парня за спиной на Чана и с великим трудом толкая его в грудь кулаком. — Я делаю мясо. И прав у меня здесь явно побольше, чем у него, — и кивает головой за плечо друга. — Да что ты? — подаёт, наконец, голос парень и складывает руки на груди, делая то самое язвительное лицо, по которому Джисон так хочет настучать каждый раз, когда видит. — Сука! — рявкает Хан, начиная с новой силой сопротивляться хватке Чана. Чанбин с Феликсом всё-таки тоже спускаются с газона на брусчатку. — Хёнджин, — выдыхает Чанбин - не то приветственно, не то обречённо, — ты делаешь только хуже, — и обвивает руками рёбра Хана, и тот взвизгивает, когда его поднимают над землёй, словно непослушного ребёнка, и обратно ставить явно не собираются, поэтому он брыкается чисто из принципа, перебирая ногами в воздухе и попискивая, пока Чанбин сдавливает его живот. — Мы можем решить всё спокойно, — Феликс обращается сразу ко всем, скрепляя ладони в молитвенном жесте. — Я и так делаю ему огромное одолжение, — фыркает Хёнджин и поправляет лямку большой спортивной сумки, которая всё это время висит на его плече, — так что держите своего «чихуахуа» на привязи. — Я вырву твой грязный язык, понял? — рычит Хан, показывая ему сразу два средних пальца и гримасничая, на что Хёнджин снова надменно фыркает, задирая нос кверху. — В прошлый раз вышло паршиво, не думаю, что с тех пор изменилось хоть что-то, — ухмыляется Хван. — Ублюдок, — Джисон вырывается с новой силой, на что Чанбин лишь крепче его стискивает, выбивая из его лёгких предсмертные хрипы. — Заткнитесь оба, — ворчит Чан, надавливая пальцами на виски и делая круговое движение. Видимо, даже ему пытаться разглядеть во всём этом что-то забавное уже надоело, — голова от вас раскалывается. — Ага, — Феликс кивает в поддержку, — это пока их только двое. — Короче, — режет Чан, — Джисон, научись вести себя прилично. Или притворись хотя бы на этот вечер, прошу. — С чего бы? — хрипит Хан, пока его лицо заливается фиолетовым цветом от нехватки кислорода. — Хотя бы с того, что это дом моих родителей, пёсик, — подмигивает Хёнджин. И Хан обмякает в чужих руках, роняя челюсть, и его глаза заметно мутнеют. Если бы он мог, он бы написал философскую книгу о предательстве и разочаровании прямо сейчас. — Я же не убил его? — спрашивает Со на всякий случай и отпускает друга. Тот, пошатываясь, расставляет ноги шире для опоры и опустошённо пялится на Чана. — Что? — Чан теряется под его взглядом. — То, — выплёвывает Хан, насупившись и съёжившись, а затем разворачивается и уходит в сторону дома, объятого туманом, кидая напоследок: — Идите вы все нахуй. — Господи, — стонет Феликс, первым отправляясь вслед за ним, но не в дом, а к Сынмину с Чонином, чтобы проверить, как они справляются с грилем. — От нас теперь воняет маринадом, — грустно улыбается Чанбину Чан. Зайдя в дом, Джисон спотыкается о свои же кроссовки у входа, минует стол, за которым готовил мясо, и дёргает за скрытую ручку на дверце холодильника с такой силой, что с одной из полок внутри валятся какой-то соус и пакет с молоком. — Дом моих родителей, пёсик, — передразнивает он, вытягивая из холодильника бутылку пива и закрывая его пяткой с разворота, параллельно с этим скручивая с горлышка крышку. Всё-таки он не ходил никуда дальше навеса, беседки и первого этажа, так что, в теории, если бы осмотрелся получше, мог бы сразу найти следы былого присутствия здесь четы Хванов или их напыщенного сынишки. В личных вещах, на фотографиях, картинах, гобеленах или ещё на чём-то из того, чем развлекают себя богачи. Но ему не было дела до этого раньше. Он приехал отдохнуть от учёбы, развеяться, привести нервы в порядок, напиться в хорошей компании и отрубиться в яблоневом саду, а не рыскать в чужом нижнем белье и докапываться до Чана с вопросами о том, каким образом он нашёл на Airbnb такие хоромы. Признаться, загородный дом был правда хорош, даже несмотря на то, что впечатление теперь портит факт «собственности». Джисон оглядывается через плечо, теребя острую крышку пальцами. Здесь: окна от пола до потолка на добрую половину всего этажа, открывающие вид на ухоженный дворик, - правда, сейчас участок из этой точки не особо-то и видно, потому что плотный туман, спустившийся из леса на сопке, создаёт непроницаемую завесу, пробиться взглядом через которую практически невозможно, однако длинный силуэт Хёнджина Хан может распознать даже в шторм. Ночью. С закрытыми глазами. Камин с диваном и мягкими креслами, стоящими полукругом, - Хан мог бы, пожалуй, влить в себя пару литров «светлого» и развалиться на них ногами кверху под вечер, если так и не сможет игнорировать Хвана в кругу друзей. У гриля - на брёвнах, под пледами остаться тоже вполне заманчиво, но для этого ему предстоит доделать мясо и не пробить в чужой печени пару дыр шампуром раньше времени. Уютная кухня, отделённая от пространства гостиной округлой барной стойкой со склянками с приправами и графинами, наполненными водой и соками. Над стойкой - лампы в сетчатых абажурах на подвесах. Фигурные горшки с монстерой у панорамных окон. Абстрактные картины на стене напротив них. Пушистые чёрные ковры на полу. За домом, кажется, небольшой бассейн, накрытый тентом, — но, к сожалению, в такую погоду плавать не слишком хочется, хотя сегодня скорее душно, чем прохладно. Однако Хан мог бы утопить в нём Хёнджина, если тот будет напрашиваться. Ну а газон - отдельная тема. Кажется, Хваны ужасно любят его. Возможно, даже больше, чем собственного сына. Потому что сын второй год ходит нестриженый, обвешанный с ног до головы всевозможными побрякушками: от блестящих браслетов с камнями до пёстрых подвесок с листиками да бабочками; а вот газон - прекрасен. Ровный и гладкий, обрезанный, как под линейку, без единой соринки. И яркий, будто искусственный, ненастоящий, - собственно, это единственное, что делает его похожим на Хвана, но газону это хотя бы идёт, если так вообще можно сказать о газоне. Прокручивая всё это в голове, Джисон осознаёт, что пялится в одну точку уже не первую минуту, и ему приходится медленно моргнуть пару раз подряд, чтобы прийти в чувства. — Блять, — ругается он, когда замечает на полу под дверцей холодильника пожелтевшую по краям полароидную фотографию, закрытую наполовину розовым магнитом-цветочком, - именно её он и сверлил взглядом. Он садится на корточки, поддевает её пальцами свободной руки, предварительно спрятав крышку в нагрудный карман фартука, и вытягивает из-под магнита. — Теперь ясно, — он осматривает фотографию с обеих сторон, замечая на тыльной стороне аккуратную надпись с датой, — пёсик, — снова дразнится он, разглядывая лица двух улыбающихся мальчиков, сидящих в обнимку на зелёной траве и зажимающих друг между другом пушистого щенка, похожего на волчонка, с блестящим чёрным носиком-кнопкой. Хан возвращает фотографию на место, - скорее всего, она упала на пол, когда он вымещал свою агрессию на холодильнике, - и не особо заботится о том, чтобы всё выглядело красиво. На одном из пластиковых лепестков он замечает скол, так что уже поздно создавать видимость «неприкосновенности». Один из мальчиков на фото - очевидно, Хёнджин. Джисон думает о том, что хотя бы в детстве он выглядел безобидным. Это теперь он строит из себя «крутого» на людях, да ещё и не стесняется подкалывать его за что-то, что произошло между ними однажды, - то есть, за что-то личное, о чём не следовало бы трепаться. Хотя ребята из их компании не знают подробностей, да и лишних вопросов так же не задают, ему всё равно хочется переломать Хёнджину колени за такое поведение. Собственно, именно поэтому он его и ненавидит: Хёнджин - трепло, пустослов и подлец, каких поискать. Второй мальчик с фотографии тоже кажется Джисону знакомым, но он никак не хочет верить в то, что это именно тот, о ком он думает. В любом случае, какая, к чёрту, разница? Джисон делает первый глоток холодного пива, и сладкая горечь разливается по его горлу, медленно опускаясь по пищеводу, и он чувствует каждое новое движение жидкости в своём организме и то, как легко становится на душе от одного лишь глотка. Он хотел начать пить, когда закончит с маринадом, но ситуация сама намекает на то, что лучше «пригубить» как можно раньше, чтобы справиться с желанием вызвать такси отсюда или расцарапать чьё-то милое личико. Хорошо, что под алкоголем он точно не будет на это способен. — Я так сильно задел твои хрупкие чувства? — щебечет голос откуда-то издалека, будто от самого входа в дом. Хан оборачивается, тут же хмуря брови и распаляясь, как по щелчку, и алкоголь начинает гореть в нём, как пламя, отдавая теплом в щёки и затылок. — Не драматизируй, — цедит он сквозь зубы и сканирует взглядом застывшего в дверях Хвана с этой его сумкой, совершенно точно полной ненужного барахла и всяких модных причиндалов, типа дорогущей колонки и плавок Celine, — уверен, твоя душевная организация будет потоньше моей, иначе почему твой рот всё никак не закроется с тех самых пор, как я влепил по твоему намыленному лицу? — Мой рот всё никак не очистится после прошлого раза, — Хван разувается и подходит к холодильнику, так что Джисон ретируется к столику с мясом и овощами, разложенными у доски для нарезки. — До сих пор чувствую вкус обиженного сопляка, — он тоже достаёт с полки пиво, но не одно, а сразу два, и, удерживая бутылки за горлышки между пальцами одной руки, скидывает с плеча сумку прямо на пол. Джисон смотрит на него, как на прокажённого, расценивая каждое движение, как вызов. — А я чувствую вкус тысячи членов, — парирует Хан, опираясь поясницей о столешницу и продолжая потягивать пиво. Хван встаёт напротив, стаскивая из плетёной корзинки помидор «черри» и надкусывая его, и улыбается с какой-то жалостью. — Разве я виноват в том, что ты не чистишь зубы? — Разве я виноват в том, что ты тянешь в рот всё, что ни попадя? Черри, кстати, немытый. Хёнджин кривится, переставая жевать. И они могли бы перетягивать это одеяло целую вечность, если бы Хёнджин не поник на глазах, уставившись куда-то за спину Джисона. И Джисон прослеживает направление его взгляда сквозь панорамные окна, прогибаясь назад. И тот, кого он видит сквозь туман, поднимающегося широким шагом по склону, вводит его в такое же оцепенение. Удерживая одной рукой телефон у уха, второй - кроссовки за задники, парень идёт босиком по траве, с курткой на плече. Острые черты его лица выделяются даже с такого расстояния, волосы блестят от влаги, чёрные джинсы обтягивают крепкие бёдра. Джисон мысленно сравнивает его с Хёнджином, который совершенно точно выше и смазливее, словно идеал с обложки журнала, а мужчина, направляющийся к дому, словно не с этой планеты - совершенно иной, с подавляющей аурой, и поджилки дрожат от одного его вида. Это Минхо. Джисон знает его. Когда на Джисона смотрит Хёнджин, ему хочется наброситься на него и быть с ним на равных. Стереть ухмылку с его лица, кусаться, царапать спину ногтями, а потом упасть без сил и бесконечно проклинать и его, и день их первой встречи. Когда на Джисона смотрит Минхо, ему хочется упасть на колени и молить о пощаде. Ему хочется, чтобы его схватили за волосы, прижали к земле и проклинали. С Минхо они встретились тогда же, когда и с Хёнджином. В тот злополучный день Ли стал свидетелем того, как всё закончилось именно так, как закончилось. И теперь Джисон вспоминает полароид, найденный у холодильника. И понимает, что, конечно же, Минхо - второй мальчик рядом, и он больше не может этого отрицать. Ли кидает свои кроссовки к кроссовкам Хёнджина и Джисона, когда появляется на пороге, не переставая болтать по телефону о каком-то проекте. Кажется, он учится на последнем курсе, поэтому практика заботит его больше, чем посиделки с барбекю. Хван молча протягивает ему пиво, когда тот подходит ближе и скидывает куртку на спинку одного из стульев, и Минхо принимает бутылку и тут же разворачивается на выход. — Джини, — вдруг зовёт он, прижимая телефон к груди, — парни просили передать, что угли почти готовы, так что у вас не больше пяти минут, ясно? — Ясно, хён, — кивает Хван, словно подчинённый строгому начальнику, и Минхо коротко улыбается ему, избегая присутствия здесь Джисона, но не забывая сверкнуть в его сторону едва заметным взглядом, а затем удаляется к навесу. — Да, Господин, так точно, — язвит Хан, смеряя Хвана презрительным взглядом и утыкаясь в мясо, — я оближу Ваши пятки, если попросите, сэр. Хёнджин впервые игнорирует его, не говоря ничего в ответ, и берёт в руки нож, чтобы нарезать овощи. — Вы такие неловкие, меня от вас воротит, — Сынмин толкает Джисона бёдрами, чтобы поднять бутылку с водой из-под его ног и прыснуть пару капель на угли. Джисон же в этот момент даже не думает отлипать от пива и ручки решётки с мясом. — Мне уже кажется, что было лучше, когда вы собачились, — поддерживает Феликс, растянувшийся на коленях Чанбина и дёргающий Чонина за штанину, чтобы тот вылез из телефона. — Отстань, хён, — ноет Чонин, — я же проиграю, — и дёргает ногой, в надежде, что сможет отцепить от себя чужие цепкие пальцы, — Чани-хён, — зовёт он жалобно. — Ёнбоки, — гаркает Чан и пытается сделать своё лицо максимально хмурым и угрожающим, что слегка не соответствует его виду: пару минут назад он пытался накрыть Минхо пледом, и Минхо его забота явно пришлась не по вкусу, так что он завернул в этот плед Чана, а затем ушёл в дом и вернулся ещё с парой махровых одеял, которые, очевидно, нагло стащил из одной из спален, чтобы превратить Чана в огромный малоподвижный ком. В итоге старший так и не смог выпутаться и принял решение контролировать все процессы удалённо из своего мягкого укрытия, просто потому что теперь он не может даже подняться с лежака, на который его кинул Минхо. А Минхо ухмыляется, сидя на стуле рядом с ним и шлёпая его ладонью наугад, когда тот изъявляет желание встать на ноги или хотя бы почесаться. Вообще, Минхо для этого не требуется даже отвлекаться от сообщений, которые он бесконечно строчит кому-то левой рукой, тяжело вздыхая периодически и нервно подёргивая ногой. Так что Феликс просто хихикает и продолжает пускать волны телом на коленях Чанбина, чтобы дотягиваться до штанины младшего и вызывать у него недовольные возгласы, и Чанбин молчаливо балансирует на бревне, принимая ситуацию как должное. А Хёнджина, кажется, интересуют только овощи на гриле. Он просто стоит рядом с Ханом и пилит пустым взглядом свою решётку, периодически её переворачивая и потягивая пиво из своей бутылки. — У тебя подгорело, — монотонно подмечает Джисон, пихая его локтем. — Это у тебя подгорело, — так же монотонно отвечает Хёнджин, переворачивая решётку. Сынмин рядом давится смешком и ретируется к Чану, чтобы упасть на него сверху и насладиться его сдавленными хрипами, и тем самым отвлечь Минхо от рукоприкладства и телефона. — От твоих овощей пахнет жжёными волосами, — продолжает Джисон. Сзади слышится требовательный кашель, и Хёнджин оборачивается, чтобы встретиться взглядом с Минхо, который заинтересованно изгибает бровь и то ли ждёт продолжения перепалки, то ли требует её прекращения. Джисон тоже замечает этот взгляд, но Хёнджин, в отличие от него, понимает всё без долгих раздумий. — А от тебя пахнет идиотизмом, — бурчит он себе под нос, а затем добавляет что-то ещё про овощи, но уже слишком неразборчиво и тихо, после чего разворачивается и уходит в дом. И Джисона странно передёргивает, когда Минхо следует за ним. Будто так и надо. Будто они сговорились. Но Джисон всё ещё не понимает этот кашель и взгляд, поэтому качает головой и допивает пиво. — У нас тут типа «теневое правительство»? — Феликса, видимо, тоже смутило произошедшее, поэтому он говорит это, когда оба парня скрываются из виду, и Чонин, наконец, выдыхает с облегчением, когда его больше не трогают. Но Джисон не горит желанием обсуждать что-либо и даёт знать об этом, когда усиленно делает вид, что не замечает друга, поднявшегося с Чанбина и подошедшего ближе, чтобы заглянуть в его кислое сосредоточенное на мясе лицо и отнять игрушку-антистресс в виде пустой бутылки. — Меня тоже не прельщают их тёрки, но Минхо, очевидно, неплохо справляется хотя бы с Хёнджином, — говорит Чан голосом, заглушенным тройным слоем ткани и телом Сынмина. — Он и с тобой неплохо справляется, — Джисон не в силах удержаться от колкости. Феликс вытаскивает из кармана его брюк сигареты. Одну забирает себе - вторую впихивает Джисону. — А я о чём? Он тут главный, — Ли чиркает зажигалкой у Хана под носом и подпаливает его сигарету, чудом не задевая волосы, затем - свою, и Джисон благодарно кивает, всё ещё хмурясь при этом, но сразу замечает, насколько легче становится от первой затяжки, хотя ещё недавно он обещал себе курить минимум в два раза меньше, а за сегодня превысил запланированную норму, несмотря на то, что ещё даже не поужинал. Солнце садится, туман не уходит, а только сгущается, Хёнджин всё так же бесит, Минхо - пугает, мясо - жарится, сигареты - заканчиваются. Как и терпение. Оно, если честно, тоже на исходе. И он не может решить эту дилемму, потому что все переменные стабильны. Кроме мяса, которым он планирует наесться до отвала. Просто потому, что когда он ест, да ещё и на природе, он привык не думать ни о чём плохом. Ещё и концентрация алкоголя в организме даёт о себе знать. Угли под овощами Хёнджина шипят, сочится сок, лопается кожура, поэтому Джисон переворачивает и его решётку тоже - машинально, вместе со своим мясом. Что ж, он улыбается, осталось совсем немного - почти готово. — Может, расскажешь? — мягко просит Феликс. Джисон выныривает из мыслей о еде, в которые готов был уйти с головой, и замечает, что все, как один, смотрят на него. — О чём? — как бы беспристрастно говорит он, но в глубине души уже понимает, к чему всё идёт. — О том, что произошло между вами, — рука Феликса оказывается у него на плече, осторожно сжимая. Весь Феликс - его прикосновения, его голос, атмосфера вокруг него - всё это всегда казалось Джисону таким нежным и приятным. Именно поэтому он предпочитал держаться его. Он всегда доверял ему свои секреты, болтал с ним по телефону часами, - последнее, правда, пока они ещё не жили вместе. Всё-таки они были одногруппниками, а до университета - хорошими друзьями, поэтому он никогда в нём не сомневался. Феликс всегда был рядом, да и Джисон всегда был рядом с Феликсом. Они любили обниматься, однажды даже целовались, - кажется, на первом курсе, когда были вусмерть пьяны и счастливы. А потом случился Хёнджин. С Хёнджином они встретились год назад, хотя Хан видел его и до этого. Где-то среди студентов, в кругу общих знакомых, вроде Чана, который был намного старше, учился на третьем курсе, когда они с Феликсом только поступили и были совсем зелёными. Чан познакомил их с творческой студией вуза, пересеклись впервые они там же. И Хёнджина в компанию привёл тот же Чан. К слову, он выпустился в прошлом году, но все они так сдружились, что не смогли расстаться даже после его ухода. Поэтому они частенько собирались у кого-нибудь на квартире или в съёмном доме, чтобы провести вместе время. Ещё у них был общий чат. Чонина Чан притащил к ним ещё до того, как тот появился в вузе. Чанбин - его давний товарищ, который тоже обитал на студии и разгонял тревогу наравне с тем же Феликсом. А Сынмин - сосед Чанбина и одногруппник Хёнджина. И снова этот Хёнджин. Джисон жалеет о том, что однажды с ним пересёкся. Кто из них кому перешёл дорогу - известно только им двоим. А Минхо… Минхо - словно ангел-хранитель Хёнджина. Уже после той самой «истории» Джисон начал замечать их рядом. Раньше он не обращал на это внимания, но потом понял, что они неразлучны. И Хёнджин всегда был странным рядом с Минхо. Если смотреть на них со стороны, не скажешь, что они друзья. Не скажешь даже, что они близки. Но и отдельно их увидеть удаётся редко. В общем-то, Хан никогда по-настоящему не интересовался их взаимоотношениями. Не потому что не хотел, а потому что не было возможности. Да и нужды: всё-таки то, что встало между ними тремя, нельзя назвать «скрепляющим» обстоятельством. — Забейте, — отмахивается Хан, — повздорили слегка. Не хочу портить всем настроение. — Ты уже его испортил, — фыркает Чанбин, — по крайней мере мне, когда по твоей вине я изгадил спортивки. Трава, если что, не отстирывается. — У Хванов трава особенная, — улыбается Феликс, передавая ему сигарету, и Джисон замечает, что пепел с его собственной падает в паре сантиметров от гриля прямо на каменную плитку у ног, — у тебя от неё и либидо поднимется, и все болезни пройдут. Джисони, — он снова обращается к Хану, заботливо убирая за ухо его волосы, — если вы переспали по пьяни… И тут внезапная паника щелчком оглушает Джисона. Он перебивает друга, срываясь на крик: — Боже, нет! Он пугает Феликса. И пугается сам. На долгую минуту в воздухе повисает свинцовая тишина, нарушаемая только тихим треском углей и отдалённым щебетом птиц. Ли убирает руку, снова отступая к Чанбину. Все всё ещё смотрят прямо на Хана. Не с укором, а, скорее, в недоумении. Но именно испуганные глаза Феликса отрезвляют его. — Давайте закроем тему, — глухой голос Чана становится отчётливее: Сынмин помогает ему, освобождая его голову от «одеяльных» пут, — думаю, он расскажет, если захочет. — Просто наслаждайтесь, — Чонин пожимает плечами. Его телефон лежит рядом, на бревне, на котором он сидит, со включенным экраном, - кажется, он не прошёл свой уровень из-за переполоха, — я столько новых слов узнал, пока их слушал. — Ладно, — кивает Феликс, но Джисон видит, как поджимаются его губы и как бегает взгляд. А ещё он замечает движение со стороны коттеджа боковым зрением. — Прости, Ёнбоки, — цедит он, так же поджимая губы и сбрасывая уголёк с фильтра сигареты в жар гриля. Он совсем не хотел кричать, тем более - обижать его. — Ничего. Но запомни, — он поднимает вверх палец, словно собирается разродиться мудростью, — если вы спали, а я не знаю об этом, я с тобой больше не разговариваю. Джисон не успевает даже возмутиться. — Буду я спать с этим отростком, — фыркает Хёнджин, неожиданно появившийся под навесом с целым ящиком пива. Оно не холодное, но тоже ничего - Чанбин спрятал его на вечер в одном из кухонных ящиков, и, видимо, его время пришло. Но Джисона сейчас не интересует пиво. — У меня на его щуплый зад даже не привстанет. — Больно надо пихать в себя твои вялые три сантиметра, — огрызается Хан, разворачиваясь к нему всем телом и упираясь руками в бока. — О, — рот Хвана округляется, а затем растягивается в недобром оскале, — не о них ли ты мечтаешь, когда трахаешь подушку перед сном, пёсик? — Скажи это прямо в мои «двадцать», — Хан улыбается так же в ответ, выпячивая таз и покачивая им из стороны в сторону. Чонин стыдливо прячет лицо в сгибе локтя. — Не преувеличивай, — хихикает Хёнджин, — малыш, — и «строит глазки», словно разговаривает с симпатичным младенцем. — Они буквально меряются членами, да? — вздыхает Сынмин. И Джисон уходит, проходя мимо Хёнджина и задевая его плечом, на что тот противно свистит. — Сбегаешь, чтобы проверить, не потерял ли пару придуманных дециметров? — кричит он ему вслед. — Лучше буду смотреть на свой охуенный член, чем на твой гадкий ебальник, — парирует Хан, не оборачиваясь и ускоряясь, хотя на самом деле просто больше не может терпеть поступившее в мочевой пузырь количество жидкости, которое выпил. И не то чтобы он сильно опьянел, но теперь он уверен, что Хёнджина ему терпеть легче, - легче, чем «зов природы», это уж точно, - потому что их последний «диалог», - если «поливание дерьмом» вообще можно назвать диалогом, - дался ему легко. И дело даже не в том, что он не сильно то и бесился, когда пререкался с Хёнджином, - нет. Скорее, сам Хёнджин, не затыкающийся ни на секунду, воспринимался как-то привычнее и «правильнее», чем Хёнджин, «набравший в рот воды» и отстранённо разворачивающий овощи, как по таймеру. Поэтому, вместе с колючестью ненависти, Хан понимает, что чувствует ещё и бархат удовлетворения. Ему нравится плеваться желчью. Ему нравится их вражда. Но никто не должен узнать об этом. И если это Минхо повлиял на него за время их отсутствия, то ему определённо стоит пожать руку. Что-что, а наличие нормального санузла делает загородный коттедж Хванов воистину славным местом. И Джисон даже думает украсть из холодильника ещё одно пиво, если там что-то осталось, и закрыться в этом большом, светлом, удобном туалете до самого утра, чтобы не видеть никого и ничего, но мысли о барбекю и голодное урчание живота не дают ему права принимать таких экстравагантных решений, так что он, скрепя сердце, выключает воду, умывшись и вдоволь налюбовавшись на слегка расплывающееся в зеркале отражение, и покидает уборную свежим и обновлённым. Но натыкается на Минхо. Сумерки спустились на пригород за считанные минуты. Темнеет теперь быстро. Скоро Чан спросит у Хёнджина, где он может найти рубильники, и после недолгого разговора отправится на поиски. Позже он найдёт их в бойлерной - в одной из многочисленных комнат большого дома. Чан не знает, зачем Хванам настолько большой коттедж, хотя, по здешним меркам, если сравнивать с соседними домами, не такой уж он и большой, но количество комнат и пристроек его поражает. У его родителей никогда не было такого дома, но и желания иметь подобный он не изъявляет. Он рад, что у его друга есть возможность жить на широкую ногу, рад, что он растёт в обеспеченной семье. Но всё же его представление об идеальном доме отличается от того, что он видит. Однажды, как он мечтает, он сам купит себе загородный дом - свой собственный. Насчёт размеров он не уверен, но он хочет, чтобы этот дом был по крайней мере удобным. Он хочет, чтобы дом был просторным, чтобы в нём дышалось легко, чтобы он мог принимать в нём родных и друзей, чтобы мог перевезти в него свою любимую собаку и рабочую аппаратуру. Он хочет, чтобы его будущий дом был уютным. Дом Хванов, он думает, вполне уютный, но не такой, каким мог бы быть. Здесь ему, если честно, тревожно. Тревожно, когда он остаётся один. Наверное, это из-за пространства - его здесь действительно много. А в своём доме ему хочется чувствовать себя комфортно и наедине с собой, и с кем-то. А ещё здесь туманно. Он любит туман, и Хёнджин предупреждал его, что такое случается часто. Но в тумане легко потеряться. И туман тоже тревожный. Но и в нём есть свои плюсы. Например, он хранит много тайн. Это хорошо для тех, у кого эти тайны есть, однако всё же плохо для тех, кто подбирается к ним слишком близко. И когда Чан минует туман и войдёт во всегда открытые двери, он почувствует себя лишним и одиноким в своей отчуждённости. Он поймёт, что наткнулся на тайну, которою скрывали от посторонних достаточно долго для того, чтобы её оболочка дала слабину, слезла, как обгоревшая под палящим солнцем кожа, треснула, как скорлупа, как камень плотины. И Чан примет решение. Решение сохранить увиденное в секрете. Решение дать оболочке обрасти новым слоем, окрепнуть. И не ради себя. Джисон первым делает шаг навстречу Минхо. — Хён, если тоже нужна уборная, можешь идти. Но Минхо стоит, сложив руки на груди и оперевшись спиной на перила лестницы на второй этаж. — Долго будете хернёй страдать? Недоумение. Пауза. Затем - вопрос: — Что? — Каждое ваше действие - сублимация. Между ними искрится пространство. Если Джисона спросить, как он чувствует себя рядом с Минхо, он ничего не ответит. Просто потому что он совершенно не знает, как сказать это в двух словах. С одной стороны, Минхо притягивает его, как некий «запретный плод». Его хочется пробовать на вкус, смаковать, ощущать его вязкую текстуру, сладость на языке и губах. С другой стороны - Минхо опасен. Есть в его фигуре что-то пугающее, не отталкивающее, но предостерегающее. К нему нельзя подходить слишком близко, словно вокруг него расплескалась смола: наступишь - прилипнешь и не сможешь сбежать. Его аура - изумрудный цвет глубины океана: заплываешь всё глубже и глубже, но дна всё нет и нет, а воздуха в лёгких всё меньше и меньше. И ты горишь изнутри, плавишься без кислорода. Его глаза - пропасть, бесконечная и мрачная: хочется прыгнуть, упасть в лапы неизвестности, но страх сковывает конечности, и ты не можешь пошевелиться. И всё его существо - чаща леса, и если кричать, услышишь лишь эхо - самого себя и шёпот, дикий и потусторонний. — Ты знаешь, что он это начал, а не я? — спрашивает Джисон, пытаясь звучать холодно, хотя его поджилки дрожат. Он не может даже предположить, сколько паутины свил Ли вокруг него и Хёнджина. Однако он знает наверняка, что они оба уже очень давно под действием его яда. — Я знаю всё, Джисони, — медовый голос Минхо звучит будто бы прямо в его голове, и он тяжело сглатывает. Конечно, он знает всё. — А знаешь ли ты, почему он так поступил с тобой? Тело Джисона застывает. Всё его тело. Совершенно всё. Он не может дышать достаточно глубоко для того, чтобы его голова не кружилась. Не может пошевелить даже пальцем. Он хотел бы уйти. Хотел бы не продолжать диалог. Потому что ему больно. Очень больно. Но он знает, что должен остаться. И знает, что его не отпустят. — Почему? — хрипит он, слабея и теряясь в этой слабости, словно в лабиринте. И Минхо сам подходит к нему. Делает шаг, второй, третий. И оказывается в паре десятков сантиметров. Нагибается. Его тёплое дыхание щекочет волосы за ухом Хана, и от этого по спине спускаются мурашки. — Потому что я бы ему не позволил, — шепчет он. И от этих слов и от алкоголя Хан почти теряет сознание, хотя сам не до конца понимает, что именно всё это значит. Но Минхо продолжает: — Как не позволил бы тебе. Но теперь ты можешь, — Джисон буквально слышит, что он улыбается, — попросить. Мысленно Джисон снова возвращается в тот самый вечер. Наверное, это можно было назвать подобием вечеринки. Чан собрал всю их компанию у себя дома, на съёмной квартире. Они много пили, играли в настольные игры. Заказали пиццу, бегали курить на лестничную площадку, смеялись с незамысловатых шуток, слушали музыку. Было весело. Тогда же к ним присоединились Хёнджин и Минхо. Чан познакомил их со всеми, рассадил по местам, выдал по пластиковому стакану - на каждом написал имена перманентным маркером. Однако Минхо пришёл позже Хёнджина, поэтому Джисон не упустил момент - первым решил подружиться с новеньким, не подозревая о существовании его пары. И Хёнджин ответил взаимностью. Они сблизились очень быстро. Если точнее - сразу же. Хёнджин сказал что-то про «офигенную песню», которая стучала басами из колонок, а Джисон вспомнил другую этой же группы - так и завязался диалог. В итоге они не затыкались около часа. Перебивали друг друга, вспоминая новые и новые песни, потом перешли на фильмы, с них - на любимые закуски, с закусок - на тему целесообразности разного рода близостей на первом свидании. С Хёджином было легко. И Хёнджин первым начал флиртовать. Хан не знает, как так вышло, но на этот флирт он ответил флиртом. Он любил заигрывать, подмигивать, касаться, быть рядом и чувствовать связь. И Хёнджин, кажется, тоже. И они осознали, что очень похожи. Поэтому, когда Хёнджин клал руку к нему на колено, а Джисон обнимал его и путался пальцами в его волосах, они воспринимали это как должное. Им было комфортно, им было действительно хорошо. И когда к компании присоединился Минхо, Джисон просто пожал ему руку и продолжил болтать ни о чём и обо всём сразу с новым другом. Продолжил пить и развлекаться. А Минхо улыбнулся ему так мягко и лучисто, затем так же - Хёнджину, и влился в обсуждение новой серии какого-то фантастического сериала между остальными. Тогда Джисон подумал, что обязательно с ним подружится, но не сейчас - позже. Однако было ещё кое-что: Хоть они и виделись в вузе раньше, они в упор друг друга не замечали. Точнее, Джисон не замечал Хёнджина. А теперь - ему сразу понравились эти глаза. Глубокие, живые, но словно таящие в себе все печали этого мира. И губы. Пухлые, чувственные, малиновые и слегка обветренные. А Хёнджин постоянно трогал его за лицо и кидал короткие взгляды то на руки, то на шею, то прямо в душу. И когда они выпили по очередной стопке чего-то крепкого и вышли на перекур в подъезд, Хёнджин заговорил с ним о странном. Спросил, верит ли он в то, что они не одни в этом мире. Что они не одиноки даже тогда, когда уверены в том, что это конец. И Хан не понял, но Хёнджин подался ближе. И прикусил мочку его уха, невесомо коснувшись талии кончиками пальцев. Джисон тогда потерял дыхание. И бесповоротно влюбился. А потом Хёнджин вдруг вздрогнул. И отстранился. И посмотрел - потерянно, с лёгким испугом. Но Хан был слишком пьян, чтобы задавать вопросы и читать взгляды. Поэтому он подцепил пальцами его подбородок и погрузился в туман. Он попытался поцеловать его. Оказался в миллиметре от его губ, прикрыл глаза. Он уже чувствовал манящее тепло совсем рядом. И когда их губы, наконец, встретились, его прошибло разрядом самого настоящего электричества, словно они вдвоём - два оголённых провода. И его захлестнуло забвение, смыло волной этой странной внезапной влюблённости, словно эти губы в подъезде, едкий запах табака и ночи были предначертаны ему Судьбой. И словно в каком-то бреду он увидел лес. И яблони в саду. И клубы сизого дыма. Но Хёнджин шумно выдохнул через нос и улыбнулся. Хан не ожидал этой улыбки. Он отдалился, сведя брови к переносице, так и не решившись углубить поцелуй, и заглянул в чужие глаза, чтобы найти в них ответ. Но в глазах Хёнджина не было ничего. Совершенно ничего из того, что он мог бы понять. Поэтому его сердце упало и раскололось на части. А потом Хёнджин рассмеялся. Звонко, на весь подъезд, и его голос пружинил по стенам и ступеням, резал слух и душу. Что-то свернулось в желудке Джисона. Что-то вцепилось когтями в его органы и разорвало на лоскуты. А Хёнджин всё смеялся, словно в истерике, хватаясь за рёбра и задыхаясь. И Джисон тоже задыхался - его душила обида. И боль. Та самая боль, которая мучает его по сей день. Он замахнулся. Раздался звонкий шлепок. И только тогда Хёнджин замолчал - его щека запылала красной отметиной. В глазах Джисона скопились слёзы, в глазах Хёнджина - тоже. Но не от боли. Влага в его глазах граничила с тем, что было во Вселенной ещё до её создания. Джисон не знал. Совершенно ничего. В голове стучал вопрос: «Почему?» Над ним посмеялись? Его обманули? Использовали? Может, он был не достаточно хорош для него? Может, он с самого начала считался посмешищем, шуткой? Он ещё раз взглянул в глаза напротив. Ресницы Хёнджина дрожали, на губах застыли слова. Поздно, подумал Хан. Он развернулся, чтобы уйти. У выхода с лестничной клетки стоял Минхо. Джисон не смотрел на его лицо - не хотел. Он не хотел видеть вообще ничего. Он чувствовал себя разбитым, униженным, оскорблённым. Его размазали по полу, плюнули в душу. Поэтому он пролетел мимо Ли и хлопнул дверью в квартиру Чана. Вот так они и начали ненавидеть друг друга. — Я позволил ему, потому что он этого хочет. А я не могу ему отказать, когда он так хорошо просит. Кончики волос с чёлки Минхо щекочут щёку Хана, и его сердце колотится в груди в бешеном темпе. — Позволил? Минхо склоняется ниже, касаясь уха губами, и его ровный воркующий голос сковывает цепями. Джисон, словно речная рыба, попал на крючок рыбака. И его сносит течением, но леска тянет его на сушу, прямо к смерти, а он не может сопротивляться, потому что жалок и немощен в этих руках, но и рыбак не так прост и обрежет леску, и тогда Джисон переродится в рыбу, которая сможет плыть против течения, и сам выбросится на берег. — Позволил закончить начатое. Если ты всё ещё этого хочешь, конечно, — он усмехается, — но судя по тёплому приёму, ты не просто хочешь, — его тёплая ладонь ложится на шею Хана, и Хан плавится, словно в жерле вулкана, — ты жаждешь его, — и когда Минхо прикусывает мочку его уха, ровно так же, как это сделал когда-то Хёнджин, Джисон понимает, что влип. Влип, захлебнулся, потерялся - в том, чего сторонился. — Теперь твоя очередь просить. А я буду ждать, ведь ты не сможешь удержаться. Он отстраняется, но его фантомные прикосновения ещё долго будут преследовать Джисона. И всего на мгновение, на миллисекунду первый этаж озаряет зелёная вспышка, словно в комнате взрывается лампочка. Именно это и застаёт Чан совершенно случайно. Конечно же, он не слышит ничего из того, о чём они говорят, но ощущает кожей что-то липкое в воздухе. Он хочет вмешаться и разобраться, но внутренний голос говорит ему тогда: «Не встревай». И он не уверен, что делает правильный выбор, но так считает только разум, а сердце твердит, что он поступил правильно. Так будет лучше для всех. И зелёная вспышка накладывает на него невидимую печать. — О, — восклицает он с порога, — Минхо, не подскажешь, где бойлерная? — и стискивает зубы. Настроение теперь ни к чёрту. — Здесь, под лестницей, — Минхо машет ему рукой и щурится в улыбке. А Хан, наконец, отмирает и выходит из дома вместе с Минхо, решая в этот момент, что не просто напьётся, а сделает всё возможное, чтобы впасть в алкогольную кому на ближайшие пару часов. Когда они снова оказываются под навесом, Джисон сразу чувствует неладное и подскакивает к грилю, отталкивая Хёнджина вместе с блюдом, на которое он как раз выкладывал овощи, и Хёнджин шипит, опасно балансируя и чуть ли не роняя содержимое блюда на пол. — Совсем охуел? — взвизгивает он, когда опускает блюдо на низкий раскладной столик, который они приготовили специально для ужина на свежем воздухе. — Это ты охуел, Хван, неужели нельзя было не страдать хуйнёй, а смотреть за мясом? — воет Джисон, поднимая решётку и с трепетом осматривая кусочки свинины, слегка почерневшие по краям. Это не критично, на самом деле, но он бы с удовольствием огрел Хёнджин этой решёткой за просто так. — Кто там говорил, что соскучился по их визгу? — вздыхает Чанбин, крепче прижимая к себе хихикающего Феликса. Свет загорается по всей территории, перепрыгивая с лампы на лампу, словно живой. Сначала он загорается у бассейна: крупные фонари на живой изгороди вокруг него блекло мерцают жёлтым, а сам бассейн окрашивается в холодный синий, выглядывая лучами из-под тента. Затем пара крупных белых точек пробивается сквозь туман, окольцовывая коттедж и растягиваясь по тропинкам к калитке и яблоневому саду. После - крохотные фонарики на подвесах вспышками загораются в беседке и в завершение под навесом, растекаясь теплом по лицам, силуэтам, и по листьям и стеблям лозы, обвивающей деревянный каркас. И всё это выглядит, словно сказка, окутанная сбитой пеленой тумана, и кто-то из компании зачарованно «ахает». На улице всё так же сыро и всё так же тепло. — Нормальное мясо, — Хёнджин выглядывает из-за плеча Хана, — сам-то ебать хорошо следил за овощами, пока меня не было? Джисон разворачивается, чуть ли не сбивая его с ног раскалённой решёткой, и тот отпрыгивает в сторону. — Пожуй дерьма, Хван, — кричит он, скривившись, — ни одного помидора от меня не получишь. Минхо шумно выдыхает через нос, хихикая куда-то в руку. На шум прибегает Чан. — Так, — рубит он, быстро обходя Минхо, стол и перешагивая через ноги Феликса, чтобы оказаться рядом с зачинщиками ругани, — вы оба, — он вырывает из рук Хана решётку с мясом, и Хан понимает по его резким движениям, что он не в духе, поэтому переглядывается с Хёнджином и видит в его глазах отражение собственного испуга, и именно в этот момент Чан хватает их за предплечья, всучив решётку Сынмину, который тут же принимается снимать с неё аппетитно дымящиеся кусочки, — наказаны. Парни говорят что-то неразборчивое в унисон, возмущаясь, когда их разворачивают и оттаскивают в сторону, за что тут же получают пинки под зад, и тогда уже оба просто воют, потирая ушибленные ягодицы. Ногой Чан отпихивает складной стульчик, на котором когда-то сидел Минхо, и усаживает парней на бревно за ним, с которого они чуть ли не валятся. Следом на них летит плед, накрывая спины, - признаться, этому жесту Джисон даже благодарен, потому что начал чувствовать себя слегка некомфортно в одной лишь футболке и грязном фартуке. Примерно через минуту, когда оба толкают друг друга локтями и огрызаются, они вдруг получают по щелбану от того же Чана и по тарелке с едой, а ещё немного погодя - по пиву. Чан садится на лежак рядом с ними, Минхо - на стул, но так, что они видят только его спину. Сынмин уходит к брёвнам напротив, через стол, к Чонину, Феликсу и Чанбину. Вскоре подключается музыка, - да, Хёнджин всё-таки притащил свою огромную колонку. И все начинают непринуждённо болтать. Поэтому Джисону с Хёнджином приходится смириться с ситуацией и молча набивать желудки. В общем, мясо вышло отличным - овощи тоже. Да и прохладное пиво идёт хорошо. И спустя какое-то время Джисон забивает на то, насколько близко сейчас Хёнджин, и это даже напоминает ему их первую встречу, когда они так же соприкасались ногами. Только тогда они оживлённо обсуждали кино, и музыку, и прыгали с темы на тему, и были близки не только физически, но и ментально, а теперь они только и делают, что терпят друг друга, воротя носы и осушая бутылку за бутылкой под чутким руководством старшего. Ещё через час или два напиваются абсолютно все. Минхо снова заворачивает Чана в одеяла, встречая на этот раз более серьёзное сопротивление, Феликс целует щёки Чанбина, выбивая из того притворные крики, Сынмин и Чонин переключают песни наугад, подпевая каждой, а Джисон и Хёнджин пьяно хихикают над ними, передавая друг другу сигарету и не забывая обмениваться при этом чем-то вроде «иди нахуй» и «сам иди», но без особого энтузиазма - чтобы не получить втык и потому что без ругани тоже неплохо. Сознание Джисона плывёт в неизвестном направлении, мысли мешаются в кучу, поэтому он предпочитает думать только о том, как ему хорошо - заставляет себя абстрагироваться. Он ведь приехал сюда не злиться, а забывать обо всём, слать к чёрту невзгоды и улыбаться. И теперь ему кажется, что Хёнджин - не такая уж и проблема. И тот разговор с Минхо - пока что лишь отзвук на подкорке сознания. Поэтому он смотрит на друзей, на свисающие фонарики, вдыхает запах тумана и дыма, и даже опускает голову на острое плечо справа от себя, и слышит тихое «козлина», и усмехается. Он ведь начал «наезжать» на Хёнджина не потому, что он «плохой». Конечно, тот отверг его, разбил ему сердце, смеялся в лицо. Но Хан больше думал о себе и том, как ненавидит себя, когда обзывался и лез на него с кулаками. Ему было стыдно за то, что он не понял. За то, что пошёл на поводу у себя и своих желаний. За то, что не распознал сигналов, которые парень наверняка подавал. Хотя многое всё ещё не укладывалось в его голове. Например, причина, по которой Хван сделал первый шаг тогда. Или причина, по которой он же и отступил. Или его странные вопросы, пустота в его глазах. Или их связь с Минхо. Джисон тяжело вздыхает: сначала он говорит себе, что избавился от мыслей, потом - сразу же в них теряется. Всё-таки алкоголь действует не совсем так, как ему хочется: он не избавляет от проблем, он только их притупляет. И он осознаёт, что не избавился от мыслей насовсем, просто теперь они не рвут его душу. — Чего скулишь, пёсик? — фальшиво-ласково спрашивает Хёнджин, запуская руку в его волосы, чтобы небрежно потрепать их и взлохматить. — Хочешь косточку? Или погладить тебе животик? — он не отстраняет руку - его пальцы продолжают путаться в чужих волосах даже несмотря на то, что Джисон недовольно мычит. Но раз уж на то пошло, он решает играть по правилам Хвана. — А папочка не говорил тебе не трогать бродячих собак? — в конце концов Джисон не может бесконечно бороться со своей «кличкой». Отрицание, кажется, только распаляет Хёнджина, так что, может, если Хан перестанет так остро реагировать на «пёсика», Хёнджину это надоест? Да и, как известно, не можешь победить - возглавь. — Я ведь и укусить могу. — Папочка сказал, что не против. Если пёсик погавкает, — Хёнджин урчит уже куда-то в висок, сильнее оттягивая волосы, — ну же, попроси разрешения. И от его слов и действий низ живота Джисона начинает гореть. Он хотел бы контролировать себя хоть как-то, но это больше не в его силах. Ситуация всё ещё раздражает его, но он не может отрицать, что и «папочка», и Хёнджин подобрались слишком уж близко к нему, чтобы он смог избежать последствий, но он должен продолжать сопротивляться. Хотя бы ради приличия. Он поднимает голову с плеча Хёнджина, и они сталкиваются носами. И Джисон загорается изнутри, когда видит, что Хёнджин смотрит в его глаза неотрывно, и брызги света от ламп пляшут в его расширенных чёрных зрачках, отчего кажется, будто бы он пьянее, чем есть на самом деле, и опаснее, чем Джисон может предполагать. Хватка Хёнджина в волосах крепчает. Он пытается доминировать, и Джисон это знает. И от этого его кровь закипает в венах, и дышать становится почти невозможно, тем более когда он чувствует горячее дыхание Хвана на коже своего лица. И сердце бьётся чаще, когда он представляет, что сделает Минхо, когда увидит это. И он снова возвращается в вечер, когда их пути разошлись. Он ведь подумал тогда, что влюбился. Он никогда не был особо влюбчивым, не гнался за отношениями или быстрым сексом. Он думал, что вполне разборчив в парнях, да и в людях в целом. Возможно, он заприметил Хёнджина гораздо раньше, чем познакомился с ним лично. В конце концов, он был видным и явно в его вкусе, просто учёба, работа, Феликс и редкие, но значимые встречи с друзьями отнимали всё его время и внимание. Но Хёнджин за один лишь только вечер вцепился в его глотку зубами и рванул на себя, переменив курс развития событий. Да, Джисон не был влюбчивым. Но был ведомым и наивным. А ещё он был оптимистом. Он знал, что, почувствовав своего человека, пойдёт за ним, закрыв глаза и вытянув руки. И Хёнджин дал ему надежду, подкрался сзади бесшумно, забрался в голову и устроил в ней беспорядок. И Хан хотел бы, чтобы у них был шанс попробовать, начать всё сначала и вовсе забыть о том, что было. Забыть. Это же так просто. Хёнджин до сих пор заставляет его нутро трепетать. Джисон ведь знает его другим. Он уже видел его весёлым, свободным, игривым. И лишь одно не даёт ему покоя: когда он думает о его губах, о голосе, о прикосновениях, о будущем, во всём этом он видит не одного лишь Хёнджина, ведь Хёнджин никогда не остаётся один. Рядом всегда Минхо. И наяву, и даже в сознании Джисона. Минхо - противоположность Хёнджина. Если бы можно было обозначить всех их параболой, Джисон был бы внизу, в самом центре, а Хёнджин и Минхо - сверху, в недосягаемости, по обе стороны от него, на разных частях плоскости. Как два идеала, как зеркальные отражения друг друга. И к Минхо его тянуло так же, как к Хёнджину, но разница между ними настолько сильна, что он просто не может с ней совладать. Если с Хёнджином он может сцепиться, то Минхо он может позволить взять над собой власть. Если честно, он думал об этом однажды. Например, может ли Минхо быть парнем Хёнджина? При этом - главным в их отношениях. Сначала он не цеплялся за это предположение, ведь это всего лишь теория. Но с каждой встречей с ними, с каждым взглядом на них Джисон убеждался: он не дурак, он прав. Ему стыдно признаться, но он бы хотел отбить у Минхо Хёнджина. Он бы хотел побороться. Но он знает совершенно точно - из этой битвы ему не выйти победителем. С другой стороны, он бы хотел, чтобы за него поборолся Минхо. Он бы хотел быть на месте Хёнджина, но не без него. Правда, в обоих случаях что-то не так. Например, если объединиться с Хёнджином, позабыв о Минхо, Хёнджин кажется каким-то «не таким». Будто теряется важная часть, будто он - часы без циферблата. Словно из книги вырвали страницы, и он пока не может собрать весь текст воедино. А если забрать у Хёнджина Минхо, без Хёнджина никто из них точно не сможет. И отношения с каждым из них обречены на провал. Но теперь всё иначе. Он ведь может сделать кое-что, верно? «Попросить». Он знает, что между ним и Минхо и между Минхо и Хёнджином всё изменилось, а значит изменилось и между ним и Хёнджином тоже. Много воды утекло с тех пор, как их пути разошлись год назад. Однако теперь он готов идти до конца, ведь дорога, на которую он ступает, теперь не ведёт в тупик, но гораздо страшнее то, что ей не видно конца. — А если пёсик укусит папочку? — цедит Джисон сквозь зубы. Хёнджин скалится. — Папочка разозлится. И пёсику это не понравится. Джисон скалится тоже. — Тогда, может, спросим об этом папочку? — Папочка только того и ждёт. Их словно никто не видит. Словно они в вакууме, в своём пространстве. И это так странно: совершенно никто не замечает, что воздух искрится. Чан занят самыми младшими: Чонин и Сынмин, кажется, выпили слишком много, поэтому он уговаривает их сдать бутылки, а те прыгают вокруг него, словно непослушные дети. Феликс нашёптывает что-то Чанбину, а тот жмурится, краснеет и посмеивается - они тоже пьяны. А вот Минхо - наблюдает. И внимательно слушает. Одновременно никого и всех сразу. Он снова сидит на своём стуле спиной к двум взбалмошным парням, закинув ногу на ногу, и когда слышит голос Хёнджина, завязавшего диалог, складывает руки на груди и склоняет голову вбок. И он улыбается каждому новому слову и касается пальцами губ по привычке. Поэтому, когда Хёнджин договаривает финальную фразу, он спокойно встаёт, сладко потягивается, разворачивается, двигает стул за низкую спинку чуть ближе к Хану и Хвану и садится по-ковбойски, размещая кисти рук на спинке и укладывая на них подбородок. И теперь его по-кошачьи довольное лицо так же близко к лицам парней, как близки их лица друг к другу. Он планирует пошептаться. — Папочка слушает, — хихикает он. — Скажи, хён, — начинает Хан, и Минхо быстро кивает ему, — что именно ты позволил ему сегодня? Улыбка не спадает с лица Ли. Джисону сложно держаться взглядом на одной точке слишком долго, но его губы такие яркие и блестящие, и они так близко к его собственным губам сейчас, что Джисон просто не может от них оторваться, а ещё он знает, что губы Хёнджина настолько же близко, поэтому он почему-то думает: возможен ли вообще тройной поцелуй? И смущается собственных мыслей. — Он больше не сдерживается, Джисони, — объясняет Минхо. Рука Хёнджина всё ещё в волосах Джисона, и подушечки его пальцев мягко массируют кожу его головы, и импульсы наслаждения от этого разливаются по всем его конечностям. — Сначала малыш думал, что его накажут за поцелуи без спроса. И я наказал его, хотя вы так и не зашли дальше лёгкого петтинга. А ещё, Джисони, он ведь смеялся не над тобой, а ты не разобрался и ударил его. Но это ничего, — Минхо вытягивает палец и касается его подбородка. Джисон закусывает губу, — он действительно начал первым. Ведь ты ему нравишься. Вот оно что. Значит, Хёнджин отверг его не просто так? И смеялся он не над ним, а потому что «что»? Неужто испугался? Получается, вот что имел в виду Минхо, когда говорил про «сублимацию»? Хёнджин волновался, потому что поддался чувствам и не спросил разрешения у Минхо? Тогда, на что ещё он должен спрашивать разрешения? Или эти двое скрывают намного больше? Лбом Хёнджин утыкается в скулу Джисона и прикрывает глаза. Его дыхание учащается, и Джисон чувствует это. И благодаря этому сам понимает, что на взводе. Если так продолжится, он захочет большего: больше слов, больше действий. — Что с тобой? — спрашивает он потерянно. — Он хочет продолжения, — перебивает Минхо, — эти мысли терзают его. Хёнджин шипит, цепляясь за затылок Джисона. Джисон никогда такого не испытывал и не видел его таким. — Блять, — выплёвывает Хван, — хён, не рассказывай. Только не так. Минхо смеётся. Джисон ёжится от его смеха. Что-то в нём не даёт ему покоя. — Он думал, что справится, но с годами его желание только окрепло. Он думал, я буду против. Но мне самому интересно. Поэтому я разрешил ему быть откровенным с тобой, но не в грубости смысл, если ты так решил. Просто теперь он может действовать, если потребуется. — Действовать. Ясно, — роняет Джисон, быстро облизываясь, и Минхо замечает это и щурится. Таким образом, у него есть всего один шанс. Сейчас он может либо неправильно их понять, либо сорвать куш. Джисону нравится Хёнджин. Всё ещё нравится. Несмотря ни на что. Их отношения уже не исправить. Они продолжат бесить друг друга, выводить на эмоции, обзывать, ненавидеть. Но если у Джисона получится, он позволит Хёнджину всё. Абсолютно. Он никогда не признается в этом даже себе, но от себя ведь не утаишь ничего, верно? А если попробуешь - сойдёшь с ума. Поэтому он точно знает, что каждый раз, когда видит Хёнджина, хочет быть с ним так сильно, что готов проглотить целиком. Он жаждет его, - как и говорил Минхо. А ещё Джисону нравится Минхо. Он не знает, в каком смысле. И он не знает его достаточно хорошо. По сути, он даже ни разу с ним не общался. Но он уверен, что если бы они были знакомы чуть ближе, их отношения были бы точно такими же, как у Минхо и Хёнджина. И их необъяснимо тянет друг к другу. Джисон замечал его взгляд на себе много раз в вузе. Минхо никогда не выпускал его из виду, словно следил за ним. И Джисон словно нуждается в этом. Он уверен, что не сможет быть рядом с Хёнджином, - по крайней мере сейчас, - если с ними не будет Минхо: что-то сломается, что-то рухнет, как карточный домик. Возможно, год назад у них ничего не вышло не потому, что они испугались: Хёнджин - Минхо, а Джисон - Хёнджина. А потому что они не учли значения самой главной и важной переменной в этом уравнении. Джисон думает, что Хёнджин не счастлив. Вот, например, этот день: что-то смущало его в поведении Хвана. Он не вкладывал достаточно ярости в свои слова, адресованные Хану. И не был открыт с Минхо, - по крайней мере до момента, пока они не сходили «поговорить». В целом - он был мрачнее тучи. А что, если так продолжается целый год? Или дольше? Он не может знать наверняка, но это имеет смысл, и этот смысл крепнет от слов самого Минхо и реакции Хвана, стыдливо и взбудораженно уткнувшегося лбом в его скулу. Джисон думает, что Минхо не счастлив тоже. И не счастлив он, потому что не счастлив Хёнджин. Джисон чувствует их связь. Наверное, они провели вместе всю жизнь. Он уже видел старое фото с щенком на холодильнике, и он видел их вместе всегда. И ему кажется, что сам по себе не особо интересен Минхо. Ведь Минхо, очевидно, интересует именно Хван. Но что, если его интересует ещё и то, что интересует Хвана? Возможно, в их личном уравнении так же не хватает переменной. И никто из них так и не сможет прийти к решению, пока все части не соберутся воедино. Джисон смотрит в глаза Минхо, чтобы понять, прав ли он в своих суждениях. И в его глазах нет ничего, что он мог бы принять за «сожаление» или «одолжение». Ли Минхо не одалживает ему Хвана - он протягивает руку. Потому что теперь Ли Минхо тоже нужен Джисон. И Минхо не из тех, кто пойдёт на уступки. Поэтому Хан уверен, что им всем суждено сделать этот шаг вместе. Даже если у них не получится выйти в долгосрочную перспективу, даже если и эта дорога ведёт в тупик, если они попробуют хотя бы раз, они поймут, куда двигаться дальше и как: вместе или отдельно. И шестое чувство молит его об этом. — Я готов выслушать ваши условия, — говорит Хан, — с твоего позволения, — Минхо обнажает зубы в широченной улыбке.