с твоего позволения.

— Пёсик? — связь здесь плохая, и голос Хёнджина почти теряется в помехах. — Открывай, олень, — рычит Джисон. Но на том конце трубки молчат. — Алло? — снова тишина. — Хван, твою мать, — Джисон закатывает глаза, убирая телефон от уха, чтобы посмотреть, идёт ли вообще вызов, а когда видит, что идёт, ударяет носком о тяжёлый дощатый забор, но не рассчитывает силу. И это настолько больно, что слёзы наворачиваются на глазах, и он отпрыгивает, поджимая ушибленную ногу, и «ойкает», а затем динамик телефона разрывается, когда Хван хохочет над ним, выплёвывая лёгкие, и его смех похож на скрип или на визг старого двигателя автомобиля. — Придурок, — Джисон снова подносит телефон к уху, — нахер вы вообще закрылись? — Это я: всё ещё думаю, стоит ли тебя пускать. — Давай, напряги извилины, — ёрничает Джисон, — потому что я убью тебя, как только увижу. — Тогда - удачи, — фыркает Хёнджин. И кладёт трубку. Связь обрывается, слышатся последние гудки. Джисон медленно набирает носом воздух, опуская веки. Он кипит. Он просто взрывается. Его трясёт от злости. Ровно неделю назад, в прошлую субботу, они напились на территории этого дома. Он, его друзья, сын хозяев и его парень. Тогда же они и договорились об этой встрече. «Приезжай к нам в следующую субботу», — сказал Минхо, — «мы с Джини будем жить здесь всю неделю. Я готовлю проект, так что не хочу, чтобы мне мешали, а на выходных уже буду свободен. У тебя будет время подумать - целая неделя, у Джини - время порадоваться. А потом, если согласен: выпьем, поболтаем, познакомимся как следует». Но Джисон не думал целую неделю. Он думал об этом только вечером пятницы. «Эй, на тебе лица нет», — Феликс держал его за руку, когда они выходили с последней пары. Джисон лишь покачал головой и сплёл вместе их пальцы. Он старательно отгонял от себя мысли о предстоящей поездке. Когда просыпался и собирался на пары. Когда на парах становилось скучно. На подработке, меняя капсулы в кофемашине. Перед сном, забираясь под одеяло в кровать Феликса. Каждый день он старался не думать об этом. Он сразу дал себе установку: принять решение вечером пятницы. И в этот самый вечер он последний раз посмотрел на свои дрожащие от волнения руки и достал из шкафа сумку для сменной одежды. Позже он сказал Феликсу всё как есть. И Феликс молча всучил ему пачку презервативов, за что почти получил подзатыльник. И вот теперь Джисон стоит у гигантских ворот под палящим солнцем, переминаясь с ноги на ногу. Без малейшего понятия, что делать дальше. И вдруг он слышит шум за калиткой. Шум, словно шлепки босых ног о брусчатку. В узкий зазор между воротами и землёй проскальзывает тень. Слышится щелчок замка. И Джисон успевает нервно пригладить ладонью волосы и выпрямиться, и всё его тело трясётся в предвкушении, когда высокая лакированная дверь открывается, и железные вставки на ней бликуют ему в глаза, и в проходе появляется высокий силуэт Хёнджина. — Приветик, — улыбается он, кивая головой в сторону входа, и отступает назад, чтобы пропустить Джисона внутрь и закрыть за ним дверь. Сегодня он выглядит совершенно не так, как всегда. Обычно он носит довольно широкую, закрытую одежду. Например, плотные толстовки больших размеров или огромные монохромные бомберы, но на этот раз с его острых плеч струится тонкая белая ткань хлопковой рубашки. Она такая же по размеру, как всё в его гардеробе, но совершенно не скрывает за собой изгибы его тела. Первые три пуговицы сверху расстёгнуты, открывая вид на худые ключицы, а по бокам ткань слегка собирается, огибая покатые бёдра. На ногах - свободные чёрные шорты, на глазах - солнцезащитные очки в толстой прямоугольной оправе с закруглёнными углами. И, конечно же, он без обуви. Джисон облизывает пересохшие губы, когда ждёт его на траве в паре метров от ворот, - дорогу размыло, и таксист отказался ехать с ним до коттеджа, поэтому пару километров пришлось преодолеть на своих двоих, так что он порядком притомился, - и Хёнджин подбегает к нему, когда справляется с замком и отставляет какие-то горшки подальше от входа. — А говорил, что убьёшь, — хмыкает Хёнджин, в момент оказываясь вплотную к нему. И Джисон уже хмурится, собираясь сказать что-то колкое, но не успевает. Потому что малиновые губы Хёнджина накрывают его собственные в быстром поцелуе. И мир переворачивается. Джисон забывает, что когда-либо умел дышать. Его губы липкие - это всё, что он замечает за ту секунду, которую они соприкасаются: кажется, они в каком-то бальзаме или блеске. И когда Хёнджин отстраняется, окидывая его коварным взглядом сквозь очки, он открывает рот и потерянно хлопает глазами. Победно усмехнувшись, Хёнджин ловит его ладонь и направляется в сторону дома, утягивая за собой. И Джисон послушно идёт за ним, не в силах выдавить из себя хоть что-то и обливаясь холодным потом от осознания того, что только что произошло, и узел в его груди сворачивается настолько сильно, что его ноги заплетаются. Но деваться теперь некуда. Я в дерьме, - думает он, проклиная бабочек в своём животе. Двери дома снова распахнуты настежь. Свежий воздух мягко ласкает его ступни лёгким сквозняком, когда он разувается, освобождая ноги и от носков тоже, и ставит кроссовки рядом с двумя другими парами, - очевидно, Хёнджина и Минхо. — Выпьем? — предлагает Хёнджин, присаживаясь на корточки у холодильника и открывая морозилку. Джисон нерешительно движется к барной стойке, на которой, как неделю назад, стоят гранёные графины и склянки с приправами. Ему отчего-то неловко. Он вспоминает, как чувствовал себя здесь в прошлый раз: возможно, всему виной то, что он прибыл сюда намного раньше хозяев и успел привыкнуть к дому, тем самым устанавливая здесь свои правила. Однако сегодня каждый атом этого места словно насквозь пропитан чем-то иным. Словно львы, наконец, вернулись в прайд, а Джисон - чужак, что забрёл на их территорию. — А не рановато ли начинать? — он сбрасывает сумку с одеждой на пол, как это сделал когда-то Хёнджин, и опирается бедром о высокий барный стул, утыкаясь взглядом в стаканы со льдом, которые ставит перед ним Хван. — В прошлый раз мы начали примерно в то же время, — Хёнджин непринуждённо пожимает плечами и кидает в стаканы листья мяты и дольки лайма, а затем заливает всё ромом, — ну, может, на пару часов позже. Всего на пять или шесть. Солнечный свет заливает теплом зелёные волны за панорамными окнами, лёгкий сквозняк щекочет голые пятки. И Хану так непривычно без дымки тумана, он чувствует себя обнажённым, словно без кожи, и тихое пение Хёнджина, качающего бёдрами под музыку, звучащую только в его голове, и поцеловавшего его пару минут назад, скоблит его кости, перемалывает душу в труху. — Ладно, — соглашается Джисон, — пожалуй, без алкоголя я с вами не справлюсь. Он всё ещё помнит, как Минхо сболтнул лишнего о чувствах Хёнджина. Выдал его, сказал, что Джисон ему небезразличен. И довольно давно. И удерживать в голове эту информацию - единственное, что помогает ему держаться на плаву, а не грязнуть в зыбучих песках сомнений. — Джисони! Оба парня оборачиваются к источнику звука. Ступени скрипят: Минхо спускается по лестнице со второго этажа дома, разводя руки в стороны и сладко зевая. Хёнджин машет ему и возвращается к коктейлям, а Джисону становится дурно, и он поджимает пальцы ног и говорит себе держаться ровно, но получается, честно говоря, не очень. Пятки Минхо стучат по паркету. Его русые волосы взъерошены так, будто он только проснулся. Бежевая футболка заправлена под тугую резинку серых спортивных штанов. — Я сделал тебе мохито, — сообщает Хёнджин, поворачиваясь к нему с одним из стаканов. — Спасибо, малыш, — щебечет Минхо и звонко чмокает его в губы, перед тем как забрать стакан из его рук и обойти стойку. А затем он наклоняется к Джисону, и Джисон моментально заливается краской, уставившись на его кошачье лицо круглыми глазами и вжимаясь куда-то назад - в столешницу. — Не против? — уточняет Минхо, но сердце Джисона бьётся так громко, что буквально перебивает его, и он не может расслышать слова - не ушами, а мозгом, чтобы понять, чего добивается Ли, поэтому он лишь сконфужено поднимает бровь и моргает. И Ли усмехается. — Глупый, — говорит он. Перед тем как податься ещё чуть ближе и клюнуть Джисона в уголок его губ. И после этого он вальяжно шагает на задний двор, кажется, к бассейну, опустив одну руку в карман штанов и насвистывая что-то себе под нос. — Да что это с вами сегодня? — Хан провожает его спину взглядом и вопрос задаёт больше себе, чем Хёнджину, не надеясь услышать ответ. — Считай, что подписал договор на стажировку, — объясняет Хван и пихает в его руку стакан, покрытый каплями испарины, — идём. Сапфировые отблески воды чешуёй ложатся на стену дома, острый козырёк крыши, живую изгородь и белые шезлонги. На одном из шезлонгов - Минхо, мирно прикрывший глаза и сложивший руки на животе, локтями на подлокотниках, со стаканом коктейля на низеньком деревянном столике. Хёнджин запрыгивает на крайний лежак, а Джисона толкает ногой на средний - между ним и Минхо. — Расскажи о своей семье, — выдаёт Минхо и щурится на Джисона одним глазом. Хан замечает, насколько он бледный и как блестит белая кожа его лица под солнцем. Наверняка, всю неделю он действительно много работал и почти не выходил из дома. В отличие от Хёнджина - его лицо приобрело приятный румянец. Конечно, Хан даже не думал о том, что ему когда-нибудь посчастливится увидеть коттедж Хванов не под непроницаемой мглой в его, судя по рассказам, вполне привычной влажности и зыбкости, но он приятно удивлён тому, что попал сюда именно в такой день - жаркий, сухой и безоблачный, и Минхо, видимо, тоже ловит момент и греется под золотистыми лучами, чтобы не отставать от Хёнджина. И странность выбранной им темы для разговора никак не волнует Хана. — Они живут в Малайзии, — он пожимает плечами, вытягиваясь на шезлонге, — мы в неплохих отношениях. Созваниваемся раз в неделю. Это всё, что я могу сказать. — Твои мама и папа - ты их родной сын? — продолжает Минхо и поднимает стакан со столика, чтобы потянуться к нему и сделать глоток. — Хён, — Хёнджин стреляет в него недовольным взглядом из-под очков, на что Ли игриво подмигивает и возвращается в своё расслабленное положение, снова складывая руки на животе. И если вопросы Минхо почему-то не трогают Хана, то реакция на них Хёнджина - ещё как. В его стиле было бы посмеяться над ним, приняв это за повод для очередной шутки, но он не смеётся, а хмурится, не переставая сверлить взглядом старшего. — Родной, насколько я знаю. Никогда не рылся в их документах и не обзванивал приюты - не было повода. — А если бы ты узнал, что твоя настоящая семья - вовсе не те люди, с которыми ты прожил полжизни? — Это какой-то психологический тест? — усмехается Хан, отпивая немного из стакана, - Хёнджин, кажется, вылил в него весь ром, который у него был, а газировки только капнул. — Мне было бы плевать. Кровь для меня не имеет значения. Есть лишь люди, которые заботятся обо мне. — Интересно, — кивает Минхо и слабо улыбается своим мыслям. — Так я и думал. А как много ты сам готов отдать тому, кто о тебе заботится? Хёнджин раздражённо вздыхает и налегает на выпивку, осушая половину своего стакана залпом. — Сколько потребуется, — Джисон снова пожимает плечами. — Даже жизнь? — он приподнимается и переворачивается на бок, чтобы смотреть прямо на Джисона. Джисон прочищает горло. — А ты собираешься меня убить? — Нет, — хихикает Ли, — я собираюсь поплавать, — и встаёт перед шезлонгом, разминая спину, прогибаясь в пояснице и упираясь в неё руками, а затем не проходит и минуты, как он уже стягивает с себя футболку, а следом за футболкой - штаны вместе с бельём. — Блять, — ругается Джисон, мгновенно заливаясь краской, и быстро отворачивается к Хёнджину, прикрывая глаза ладонью с той стороны, с которой оголился Минхо, а Хёнджин скалится, наблюдая за тем, сколько шока отражается в его круглых глазах. Надо было ожидать такого развития событий. Надо было морально подготовиться ещё тогда, когда они взяли выпивку и пришли к бассейну. Или, лучше, вечером пятницы, когда решение приехать к этой парочке ещё не было принято. — Он, кстати, не умеет плавать, — говорит Хван, и вода за спиной Джисона взрывается брызгами, и пара прохладных капель даже падает на его спину, впитываясь в футболку. — Это не мешает ему светить гениталиями, — цедит он сквозь зубы, надеясь найти в глазах Хвана хоть какую-то поддержку, и тот даже снимает очки и откладывает их на пол у своего шезлонга, - туда же ставит стакан, - но не выглядит смущённым или сочувствующим: он-то такое наверняка наблюдает каждый грёбаный день. И вместо моральной поддержки он встаёт и подходит ближе к Джисону, чтобы подать ему руку, поднять на ноги и дождаться, пока тот поравняется с ним. — Надо его спасать, — улыбается Хёнджин и принимается расстёгивать пуговицы на рубашке. Приплыли. — Пиздец, — выдыхает Джисон и оборачивается, чтобы посмотреть на «утопающего», но видит вполне живого и довольного Минхо, сложившего руки на бортик и наблюдающего за ними. Его мокрые волосы зализаны назад, по лицу стекает вода, ресницы склеились и щёки покраснели от перепада температур. — Всё с ним нормально, так что, — он снова возвращается взглядом к Хёнджину, который уже избавился от рубашки и остался в одних лишь шортах. Минхо он рассмотреть не успел, но с Хёнджином этот трюк не срабатывает. Он великолепен, думает Хан. И всё его смятение сменяется на любопытство. Хёнджину идёт худоба. Джисон тоже худой и, как ему кажется, даже тощий, - но подтянутый. По выходным и иногда по будням, когда не загружен работой, он ходит в зал с Чаном и Чанбином, но пока те занимают все тренажёры для рук и страхуют друг друга со штангой, с него сходят все семь потов на беговой дорожке, и после этого ему уже не хочется совершенно ничего, кроме литров пяти воды и горизонтального положения в кровати. Конечно, Чанбин заставляет его приседать и делать пару подходов на пресс, но для этого ему приходится неплохо постараться: например, дождаться, пока Хан слезет с дорожки, а потом привести его в чувства и не позволить снова забраться на неё. Джисону нравится бегать. Словно это - его стихия. И Хёнджин тоже подтянут. Джисон замечает чётко очерченные кубики пресса, округлые бицепсы, широкие плечи. И даже выпирающие ключицы теперь предстают перед ним во всей красе. — Так что я пас, — договаривает он, но с гораздо меньшим энтузиазмом, и чувствует, как его уши пылают. — Никто не просит тебя раздеваться догола, — Хёнджин наклоняет голову вбок и кусает щёку изнутри, осматривая его всего так, словно может видеть сквозь одежду, и Хан теряется под этим взглядом, и его дыхание учащается. Он уже чувствует себя голым. Он туго сглатывает. — Тогда вы развлекайтесь, а я схожу за плавками, — и решительно отступает в сторону дома, но замедляется, когда Хёнджин хрустит костяшками пальцев. — Ещё шаг, и ты пожалеешь об этом, — его взгляд мрачнеет. Хан снова сглатывает. Вода булькает где-то в фильтре в одном из сливов. Шуршат листья изгороди. Резкое молчание между ними превращается в нечто физическое, тяжёлое, словно камень. Атмосфера накаляется вместе с воздухом возле бассейна. Хан уже чувствует, как взмокает под одеждой, но не знает, почему: из-за палящего солнца или из-за опасности, которой сквозит весь силуэт парня напротив него. Но его сердце трепещет от такого Хвана. Поэтому он, словно неосознанно, но при этом осознавая всё максимально ярко, делает уверенный шаг назад. И он успевает только вздрогнуть всем телом, когда Хван подскакивает к нему, приседает и упирается плечом в его живот, обвивая руками талию, а затем переносит вес на ногу и отрывает его от земли, перекидывая через плечо. — Нет! — пищит Хан, когда его несут к бассейну под барабанную дробь: Минхо отбивает быстрый ритм мокрыми пальцами по бортику. — Ты не сделаешь этого, — и стучит кулаками по спине Хёнджина. — Я думал, пёсики хорошо плавают, — хихикает Хван, останавливаясь у самого края, — задержи дыхание. И последние слова Джисона теряются в крике, который вырывается из его лёгких за долю секунды до того, как его спина сталкивается с поверхностью воды, и он группируется, закрывая лицо скрещенными руками и жмурясь. И он чувствует холод воды и то, как она проникает под его одежду и та тут же вздувается остатками воздуха, рвущегося на поверхность, и он интуитивно толкается пятками о дно, которое оказывается ближе, чем он думал, и разводит руки в стороны, помогая себе всплыть и шумно схватить ртом воздух, но вода, стекающая с лица, всё равно проникает в его глотку и лёгкие, поэтому он кашляет, вытирая глаза ладонями и фиксируя своё положение носками, касающимися дна. И когда он открывает глаза, хлорка больно их режет, и волосы липнут ко лбу, и шок от внезапного холода пронизывает его насквозь, поэтому он тут же начинает дрожать и обвивает плечи руками. — Олень, — рычит он, встречая сопротивление воды, когда ступает ближе к бортику, у которого его уже ждёт Минхо, протягивая над водой руку, и Джисон хватается за неё, и Минхо подтягивает его к себе, заключая в объятия. И ровно в тот момент, когда Джисон ощущает тепло его тела, что-то мелькает над их головами, и он прячет лицо в сгибе шеи Минхо, когда их заливает волной и оглушает всплеском. — Можно, я его утоплю? — бубнит он, утыкаясь носом в горячую влажную шею. Хоть Минхо и ощущается «страшным и опасным» большую часть времени, сейчас Джисон готов признать, что находиться в его объятиях почти так же приятно, как греться у костра после того, как провалился под лёд, и именно так он себя и чувствует: словно бассейн - замёрзшее озеро, а тело Минхо - огонь, и его почти не смущает факт того, что он совершенно голый, - только если не начинать уходить в осознание этого с головой. Но пока Хёнджин барахтается в метре от них, пальцы Минхо забираются под его футболку под водой, и ткань поднимается выше во взволнованной Хёнджином и пальцами Ли воде. — Конечно, можно, — воркует он, — но не в таком же виде, — и оставляет невесомый поцелуй на загривке перед тем, как потянуть мокрую ткань вверх, и Хану приходится отстраниться и продемонстрировать ему свои алеющие скулы, а затем поднять руки вверх. Честно: он никогда бы не позволил никакому человеку творить с собой такое. Это относится вообще ко всему, что позволяет себе Минхо. Не только к экстремальной близости, помощи в избавлении от одежды или поцелуям. Из этого напрашивается вывод: Минхо точно не человек. Он - Божество, не иначе. С ним так легко. Словно миллионы крошечных золотых песчинок проникают под рёбра с каждым вздохом. Но только когда он рядом. Будто, если не получишь его благословение, от одного лишь нахождения рядом с ним твоя кожа начнёт кровоточить. Но когда он впускает тебя в свой мир, тебя обволакивает нечто непроницаемое, словно два огромных крыла за его спиной закрывают тебя от стрел. Скомканная футболка шлёпается на прогревшуюся под солнцем плитку у шезлонгов. Джисон отплывает, удерживая Минхо за руку, чтобы подцепить носком одну из штанин и позволить джинсам соскользнуть с себя и всплыть, после чего он выуживает их из бассейна и отправляет к футболке, - но он всё ещё остаётся в трусах. Минхо улыбается ему и щурится своими кошачьими глазками. Хёнджин сзади них затихает. Всё кажется не слишком реальным. Словно вся эта сцена - фото со старой плёнки, найденной в коробке на чердаке. Словно они под фильтром. Словно туман вновь вернулся к коттеджу, спустившись из леса. И то ли солнечный свет и холод бассейна размывают сознание Хана, то ли его лёгкие болят вовсе не потому, что он наглотался воды, но он отныне не может не улыбаться, словно безумец, собственным мыслям. Минхо красивый, думает он. Вообще, всегда, но особенно - сейчас. Нагой и мокрый, будто взаправду ненастоящий, будто не из этой Вселенной. Наверное, в прошлой жизни он был лисицей. Или пантерой. Но точно не человеком. Возможно, он был частью синего-синего неба. Или одним из тысячи ветров, ласкающих кроны деревьев. А может, он и теперь вовсе не так прост, каким кажется на первый взгляд. Может, вся его магия и весь трепет чего-то великого заточены в столь хрупкой оболочке людского тела, или он - проводник между мирами. Как страж на грани чего-то воистину непостижимого и настолько же приземлённого. И Джисон поддаётся порыву, идущему от самого сердца, и тянет себя к нему, обратно в объятия, и их лица оказываются очень близко. Рука Минхо отпускает его предплечье и спускается ко второй - на талию, и он прижимает его к себе, мягко оглаживая кожу. — Теперь можешь с ним поквитаться, — урчит он почти в самые губы, словно читает мысли. Словно знает, насколько напряжён сейчас Джисон и насколько решителен. И Джисон задерживает дыхание, подаваясь вперёд, склоняя голову в бок и прикрывая глаза. И их губы соединяются. Вот так просто. Без неловких переговоров. Поцелуй получается слишком мокрым. Тягучим, пьянящим. От Минхо пахнет ромом и мятой, когда он приоткрывает рот, чтобы обхватить нижнюю губу Хана своими, прикусить и начать слабо посасывать. И Хан шумно выдыхает через нос, накрывая его шею ладонями и позволяет углубить поцелуй. Этот поцелуй - благодарность. И поклонение. И смирение. Язык Минхо ощущается горячим, но совершенно не требовательным, когда толкается внутрь и встречается с его собственным языком, и он сплетается с ним абсолютно лениво и оказывается сладким и скользким, и Джисон плавится и согревается, словно Минхо делится с ним своим жаром и своей силой, и всё его тело искрится, пропуская через себя разряды тока. Он не выпил достаточно много для того, чтобы его голова так сильно кружилась сейчас, но весь Минхо - алкоголь, разливающийся по его венам, и его губы - вязкие, с нотками горечи, но не на вкус, а точно в самом своём существе, будто бы сделанные из патоки и лепестков. Они толкаются языками ещё пару раз навстречу друг другу, и Джисон отстраняется, открывая глаза, и пространство вокруг кажется ослепительно ярким, а кожа Минхо - как жемчужная, и только его губы - вишнёвые и припухшие, и Хан отплывает, разворачиваясь к Хёнджину и окидывая его помутневшим взглядом. Хёнджин стоит в воде почти по грудь, - когда Хану, чтобы не захлебнуться, нужно вставать на носочки, - и его глаза блестят, но не дают понять, о чём он думает. Поэтому Хан спрашивает. Он не хочет гадать. — Что скажешь, Хван? Его голос дрожит лишь слегка, но звучит больше уверенно, чем взволнованно: с вызовом. Он сделал то, что сделал, и на то были свои причины - именно это он говорит себе, когда смотрит в тёмные глаза напротив, и отчего они такие тёмные - он не знает, и это заставляет его теряться в них и сомневаться в поцелуе с Минхо: а было ли у него вообще на него право, а как к этому относится Хёнджин? Но Хёнджин высокомерно хмыкает. И уголки его губ поднимаются. И он вытягивает руки над водой, поворачиваясь боком: одну заносит за голову и выпрямляет ладонь - вторую выставляет перед собой, пару раз двигая пальцами - подзывая к себе, к «схватке». И Хан понимает, что не узнает правды, пока за неё не поборется. Поэтому он первый упирается ладонями в воду и с силой толкает её от себя, и его самого кренит назад, но образовавшаяся из брызг волна поднимается высоко над поверхностью и накрывает Хёнджина с головой, и тот не успевает закрыть лицо руками, поэтому брызги застают его врасплох. — Так держать! — кричит Минхо и хлопает в ладоши. И Хан хихикает, словно уже победил. Но его смех быстро сходит на нет. Мокрый насквозь Хёнджин смотрит в одну точку перед собой и совсем не двигается какое-то время. Его руки застывают во всё том же положении, в котором были до этого. Длинные белые волосы опустились на лоб и облепили его. С носа, губ и подбородка стекают тонкие струйки. И он выглядит ошарашенным и таким ничтожно маленьким, но вокруг него сгущаются чёрные краски. И вся его аура источает первородное зло, и вода вокруг словно закипает. — Стой там, где стоишь, — предупреждает Хан, опасливо отступая назад. Его колени подгибаются, и пульс стучит в затылке, предупреждая о надвигающейся опасности. И по-хорошему, нужно бы выбраться на поверхность. Пока не поздно. Хёнджин выплёвывает воду. — Ещё чего, — цедит он. И ныряет. В следующее мгновение Хан уже не видит его. Его силуэт расплывается под толщей воды, совсем незаметный с такого ракурса. А потом что-то касается его ноги. И дёргает вниз. И он проваливается, захлёбываясь. Они дурачатся так целую вечность. Сначала он пытается поймать Хёнджина там, внизу, не выныривая. И для этого ему приходится открыть глаза. Но Хёнджин слишком быстр. И воздуха не хватает. Поэтому он выныривает и получает водой в лицо и хохот. Вскоре он снова погружается, потому что Хёнджин продолжает обдавать его нескончаемыми потоками брызг, но тут же всплывает, когда понимает, что под водой видно слишком много: и стройную фигуру, и длинные ноги, и очертания того, чего он видеть пока не готов. И за это он опять глотает брызги, но на этот раз догадывается отвернуться, чтобы подышать, а затем и сам переходит с обороны к стремительным действиям, налаживая беспрерывный поток волн в чужое лицо, и у него это получается гораздо лучше, чем у Хвана, потому что его волны мощнее и шире, и бьют по цели, а не разлетаются на всё вокруг, и он наступает, загоняя того в угол. Минхо успевает вылезти за своим коктейлем, пока на него никто не обращает внимания, заодно берёт и два других, и ставит их на бортик, когда снова с него спускается, и загораживает их спиной от летящих во все стороны капель. Он щурится от солнца, но и этому находится решение: очки Хвана, которые он стащил с пола под его лежаком. — Всё, всё, стоп, — молит Хёнджин, защищая себя руками, когда Хан зажимает его у бортика на противоположной от шезлонгов стороне бассейна, — твоя взяла. — Всегда бы так, — скалится Хан, поправляя взъерошенные волосы и вытирая глаза. — Никакого «всегда» не будет, только один раз, — говорит Хёнджин, за что получает водой в лицо ещё раз, — ладно, хватит, — он пытается отдышаться и поворачивается к Хану спиной, складывая руки на бортик. Джисон всё равно доволен. Он на вершине - хотя бы сейчас. — Ну так? — он подплывает ближе, повторяя позу Хёнджина, и их локти соприкасаются. Хёнджин выглядит уставшим и потрёпанным, но довольным. Его грудь быстро вздымается, со слипшихся волос капает вода, собираясь в лужицы на плитке. — Хочешь знать моё мнение? — он вдруг поворачивает голову, и его брови складываются домиком, а на лбу собираются неглубокие морщинки. Джисон опускается щекой на сгиб локтя и смотрит на него в ответ, не думая совершенно ни о чём. Его мозг пуст, все мысли ушли на второй план. Он чист, как стекло, как горный воздух. — Это было горячо, вот что я думаю. И тогда в животе Хана сворачивается узел. И этот узел тянет все его органы ко дну, а кровь приливает к лицу. И он больше не пуст и не чист. Он наполнен, как океан. И смущён, как влюблённый, - но таков он и есть. «А ты бы поцеловал меня?» — звучит в его голове. — А ты бы, — начинает он, но сбивается, потому что опускает взгляд на пухлые губы напротив. И непроизвольно облизывается, и Хёнджин замечает это, — ты замёрз? — он будто бы переводит тему, но не сильно отклоняется от курса. — Ты такой умный, как же ты понял? — язвит Хван, подвигаясь чуть ближе и нависая над ним. — Твои губы - они синие. — Твои тоже, — Хёнджин сглатывает немного нервно. И продолжает: — Хочешь согреться? Они молчат пару секунд. А затем Джисон снова облизывается и произносит очень тихо, почти беззвучно: — Хочу. И Хёнджин бегает взглядом по его лицу, словно зачарованный, а затем склоняется медленно, не спеша, и Хан приподнимается ему навстречу, и они, наконец, целуются. Губы Хёнджина холодные не только на вид, но, что важнее, они до жути мягкие, словно сделанные из желе. Словно это не губы, а пудинг. А ещё они полные и упругие, и это ощущается так великолепно, что хочется никогда больше не переставать целоваться с ним. Его губы - что-то действительно эфемерное, готовое вот-вот исчезнуть, поэтому ими хочется упиваться так долго, как только можно. Они замирают, уткнувшись друг в друга, и стараются дышать максимально осторожно, чтобы не спугнуть момент. А потом рука Хёнджина опускается под воду и ложится на бедро Джисона, прижимая его к себе. И тогда Джисон приоткрывает рот, начиная движения, и Хёнджин отвечает, обхватывая его верхнюю губу, и пучок искр вырывается из сердца Хана, и чувства накрывают его с головой. Он проталкивает язык между губ Хвана в жар его рта, и тот всасывает его, и Джисон тихо стонет, и Хёнджин стонет так же в ответ, зверея в момент. Его рука спускается ниже, на ягодицу, а сам он оказывается сверху, прижимая Хана спиной к бортику и впиваясь в него с новой силой, словно промедление до этого было пробой пера. Джисон обвивает руками его шею, полностью расслабляясь и отдавая себя в его власть, и его ноги тоже обвивают Хёнджина, - там, под водой, за торс, - и он повисает на нём, запуская пальцы в его мокрые волосы. Если поцелуй с Минхо был защитой, то этот - стал наступлением. Как тогда, когда они заливали друг друга волнами, играясь, только теперь - это уже не игра. Они сплетаются языками, исследуя рты друг друга, сталкиваются зубами, кусают губы. Всё это ужасно мокро и грязно. Джисон раскалывается на части внутри, утопая в этой трясине всё глубже и глубже, теряя рассудок. Слюна стекает по его подбородку, а рот Хёнджина - горячий и сладкий, с нотками всё тех же рома и мяты, и его губы двигаются ему навстречу в каком-то безумном танце, а язык лижет его нёбо и дёсны. Голая грудь Хёнджина липнет к нему, и он слышит, как бьётся его сердце - так же, как у него самого: быстро, шумно, нетерпеливо. И Хёнджин сжимает пальцами одной руки его ягодицу, а второй - удерживает затылок, не давая возможности прерваться, словно говоря: от Минхо ты сбежал, но от меня - не сможешь. И он упирается пахом в Джисона, и Джисон чувствует задницей его растущее возбуждение, и от этого ему самому становится дурно, и он замечает, что тоже начинает гореть внизу, и с каждым влажным звуком и томным вздохом эта пульсация только возрастает. Хёнджин убирает руку с затылка и опускает её ниже, к груди Хана, а затем его пальцы касаются соска и сжимают его, слегка оттягивая. И тогда разряд проходится по позвоночнику Джисона, и он рывком откидывает голову назад, разрывая поцелуй, и стон срывается с его губ, - не такой, как раньше - намного громче и жалобнее, - и скользкие губы Хёнджина опускаются на его шею, а затем Хан чувствует на ней горячий язык. Он смотрит на небо. Оно яркое и ослепляющее. И оно расплывается, словно он теряет сознание и вот-вот провалится в сон или в кому. Но Хёнджин не даёт ему этого сделать. Он снова оттягивает его сосок, пропуская бусину между пальцев, и всасывает тонкую кожу шеи, оставляя на ней метку за меткой. Хан скулит, сильнее цепляясь за его волосы и вспоминая, как это когда-то делал Хёнджин: когда они разговаривали у костра неделю назад, и Минхо признался, что Хёнджин не равнодушен к Хану. А теперь они оба в бассейне, трутся телами под водой, цепляются друг за друга, как умалишённые, и только Минхо наблюдает за этим со стороны, допивая остатки мохито. — Детка, детка, — лепечет Джисон, — погоди, — и упирается ладонями в плечи Хёнджина, и тот останавливается, зализывая последний засос. Шея Хана болит, как обожжённая кипятком, но ему это определённо нравится. — Называй меня так почаще, пёсик, — рыкает Хёнджин, чмокая его губы напоследок. — Я хочу выпить. И я проголодался. Через пару минут Хёнджин хлопает дверцей шкафчика на кухне. Он вылез из бассейна первым, натянул шорты, сбегал за полотенцами, и пока он ходил за ними на второй этаж дома, Хан тоже вылез и успел немного обсохнуть на солнце, так что сразу пошёл в дом, прихватив с собой стакан, лёд в котором почти полностью растаял, а ещё вода стекала по его ногам с промокших трусов и пачкала пол. Признаться, он не хотел останавливаться. Возможно, ещё чуть-чуть, и он позволил бы Хёнджину зайти намного дальше того, на чём они остановились, но он не мог торопиться. Всё и так происходит слишком быстро и, скорее всего, они продолжат чуть позже, но сейчас он решил взять небольшую паузу. Всё-таки ему ещё предстоит свыкнуться с некоторыми мыслями. Например, с тем, что они с Хваном больше не враждуют так открыто. Или с тем, что их обоих влечёт ещё и к Минхо, и это почему-то не кажется никому чем-то из ряда вон выходящим. Для этого не нужны усилия - нужно время. — Хлеб, джем, нож, — говорит Хёнджин и выкладывает всё на столешницу перед Ханом в таком же порядке. — Тебе сделать? — Нет, я не голоден. Минхо, думаю, тоже. Хёнджин вытирает волосы краем полотенца, свисающим с плеч. На плечи Хана так же накидывает одно - большое и белое. Минхо, судя по всему, остался сохнуть на лежаке у бассейна. Так что они остаются одни, и Джисон мажет тостовый хлеб клубничным джемом, пока Хёнджин снова замешивает коктейли. И в следующий раз Хёнджин подходит к нему уже с полным стаканом, а он всё жуёт свои «бутерброды». — Под тобой целая лужа, если ты не заметил. — Это ты бросил меня в воду, если ты вдруг забыл, — передразнивает Джисон с хлебом за щеками и поворачивается к нему, опираясь поясницей о столешницу. Они уже стояли так однажды: друг напротив друга. Бранились, а потом готовили мясо и овощи к ужину. — Идиот, — вздыхает Хёнджин. — Придурок, — Хан пожимает плечами. И оба улыбаются. А затем Хёнджин стягивает с себя полотенце и кидает его на голову Джисона. — Эй, я же ем, — возмущается он с набитым ртом, а Хёнджин игнорирует это и вытирает его волосы, круговыми движениями массируя кожу его головы махровой тканью, и он прикрывает глаза, пережёвывая свой кусок и запивая его коктейлем. А затем пальцы Хёнджина останавливается, и что-то касается его губ, и когда он смотрит снова, то понимает, что его целуют. Прямо так: с крошками хлеба и отпечатками джема вокруг рта, с полотенцем на волосах, в мокрых трусах. Ненавязчиво, касаясь почти невесомо, но тепло от этого поцелуя разливается по конечностям от живота и груди, и в висках стучит пульс, а потом руки обнимают его талию, прижимая к себе, и поцелуй прерывается, а чужая голова лбом утыкается в его шею. — Если хотел, чтобы я покормил тебя, как мама-птичка, мог сначала сказать об этом, а потом уже лезть обжиматься, — размеренно объясняет Хан, закидывая в себя последний ломтик и упираясь подбородком в плечо Хвана. — Хотел снова почувствовать вкус обиженного сопляка, — бубнит Хёнджин. Хан усмехается. — А что насчёт вкуса тысячи членов? — Ну, — тянет Хёнджин, отстраняясь, чтобы заглянуть в его глаза - тепло и нежно, как не смотрел, наверное, никогда до этого. А потом всё портит: — насчёт тысячи не уверен, но, может, тебя устроит один конкретный? — и играет бровями. — Фу, — фыркает Хан, — солнце ещё не село, а ты уже о минетах. — О минетах? — Хёнджин игриво щурится, — минет, да, — смакует он, — что ж, ловлю на слове, — а затем подмигивает, чмокает его в шею и выходит из дома со стаканом для Минхо. Дурак, думает Хан, вытирая крошки с лица тыльной стороной ладони, но какой же охуенный. Минхо присоединяется к ним, когда они валяются на газоне. Все к тому моменту снова оделись, - и слава Богу, - но волосы всё ещё сохли. — Туман скоро снова спустится с сопок, — оповещает Ли, укладываясь рядом с Джисоном. Они снова в таком же порядке, что и на лежаках: Хёнджин, Джисон между ними, затем - Минхо. Листья деревьев в яблоневом саду шелестят даже при лёгком ветре. Беседка, в которой когда-то дремал Чанбин, поскрипывает под собственным весом. Птицы летают высоко-высоко, но их громкие крики слышны на земле. — Я его немного побаиваюсь, — признаётся Джисон, вытягивая руку к солнцу и смотря на него сквозь пальцы. Яркие лучи греют его лицо и тело. Ему хорошо, и дышится здесь легко. Хёнджин тихо хмыкает. — Мы всё ещё говорим о минете? — Блять, Хван, я имею в виду туман, — Джисон закатывает глаза, пиная его в лодыжку. — Вы говорили о минете и не позвали меня? — встревает Минхо. — Ну да, ты же у нас «минетный» эксперт, — Хёнджин тоже закатывает глаза и скрещивает руки на груди. — Подумай хорошенько, готов ли ты с этим спорить? — парирует Ли. Джисон хихикает, прикрывая рот ладонью. — Хён, он думает членом, а не мозгом, поэтому не прокатит. — У меня хотя бы есть, чем думать, — фыркает Хван, — не я тут постеснялся снять штанишки. — Считай, что мой член - драгоценный. — И что я теперь? Должен искать его по карте клада? Потом они долго разговаривают обо всяких мелочах. Минхо рассказывает про свой диплом: про большой загородный дом, который он проектирует, - в коттедже Хванов он остался как раз для того, чтобы была возможность делать необходимые замеры. А ещё он жалуется на куратора их группы, который каждый день приставал к нему с правками, большинство из которых не имели никакого смысла, так что их приходилось оспаривать огромными полотнами текста и длинными и эмоциональными телефонными звонками. А Джисон рассказывает о том, сколько всего они пропустили за неделю отсутствия в вузе. Например, во вторник Чан пришёл за Чонином и застукал его за курением, после чего закрылся с ним на студии, куда его, конечно же, пустили без вопросов, потому что каждый преподаватель знает его и принимает с распростёртыми объятиями. Но после того, как они вышли, он сам закурил с Чанбином на заднем дворе и долго распинался о том, что младшие больше его не слушаются. А в среду Сынмин огорошил их новостью о том, что собирается учавствовать в шоу талантов в конце месяца, так что в этот день и в четверг Хан с Чанбином помогали ему с предзаписью, и Хан чуть не пропустил работу из-за того, что у них полетел жёсткий диск и ему пришлось вымаливать запасной в учебном управлении, стоя на коленях и обещая скидку на кофе для преподавателей в свой кофейне. Пока он говорит, Хёнджин и Минхо укладываются к нему на плечи, а после - Хёнджин и сам задвигает целую речь о том, как его «опрокидывало» учебное управление, когда у него были проблемы с обустройством помещения для клуба фотографии. И пока он жалуется на настенные часы, которые однажды упали ему на голову, Джисон проваливается в дрёму. И ему снится что-то несвязное. Но что-то знакомое. Стеклянный шёпот листьев. Плоды, словно налитые кровью. Кривые изгибы корней. Далёкий крик дикой птицы. Седые кольца тумана. И мальчик с ссадинами на коленях. А потом он просыпается. Резко, словно его разбудили. Просыпается, когда закатное солнце разливается по небу бордовым шёлком. Он приподнимает голову и чувствует давление на руках. Они затекли и гудят от предплечий до кончиков пальцев, но он не может встать и размяться, потому что видит на себе две макушки, и оба парня мирно посапывают у него на груди, поэтому он обречённо вздыхает и, наконец, замечает обещанный туман. Тот, словно на призрачных колесницах, скатывается с сопки, выползает из леса, обвивает своими щупальцами сначала яблоневый сад, затем беседку, за беседкой - их головы и спускается к ногам, укладывается покрывалом на ступни и устремляется дальше - к навесу, увитому лианами и с лампами на подвесах, после - к забору и сквозь него, переваливаясь через ограду. И как только подол его юбки скрывается из виду, небо озаряет вспышка. Джисон теряет дыхание, и его глаза расширяются. Зелёный луч выстреливает ввысь, окрашивая небо всеми оттенками лета, но переливается, словно северное сияние. И он не успевает даже понять, что происходит, когда луч вдруг исчезает, и горизонт поглощает синяя мгла, и лиловые лапы тумана застилают небо над его головой, снова, как неделю назад, скрывая всю территорию коттеджа от внешнего мира, словно завеса. — Оптическое явление. «Зелёный луч», ты уже слышал об этом раньше? — говорит голос откуда-то сбоку. И Джисон понимает, что это Минхо. Скорее всего, он проснулся тогда же, когда и Джисон, просто не дал знать об этом. Его голова поднимается, смятые волосы падают на лицо, и он оборачивается к Джисону, упираясь в него пронизывающим насквозь взглядом. — Слышал, но, — тянет Джисон, — разве нет конкретных условий, подходящих для того, чтобы его увидеть? — Ровная линия горизонта без колебаний, безоблачное небо и море, либо степь, — кивает Минхо, — но знаешь ли ты о том, что по поверьям, того, кто увидит этот луч, ждёт счастье? — Джисон отрицательно машет головой в ответ на это. — А ещё, говорят, — Ли улыбается как-то загадочно, — «зелёный луч» знаменует переход души из мира живых в мир мёртвых. И тогда он склоняется и оставляет тёплый поцелуй на губах Джисона. А затем Джисон просыпается. Снова. Земля под ним уже остыла, травинки мягко щекочут шею, щёки и руки, и он видит каждую мельчайшую частичку влаги, из которой состоит туман, кружащий над его носом. Свет фонарей уже заполняет собой территорию, размываясь под рябью. Хёнджин сидит рядом, скрестив ноги в позе лотоса. И он встаёт первым и подаёт руку Джисону. И Джисон оглядывается по сторонам, перед тем как подняться: Минхо рядом нет. Может, всё это ему приснилось? Внутри дома темно, но уютно. Джисон и Хёнджин расходятся по ванным, чтобы смыть с себя остатки хлорки и травы, а Минхо складывает в камин щепки и заливает их «розжигом», затем чиркает спичкой, подпаливая керосин, и закрывает стеклянную дверцу, регулируя рычажок, отвечающий за силу обдува, чтобы огонь мог разгореться, и когда тот разгорается, он расставляет над ним брёвна потолще в некое подобие «шалаша» и снова закрывает дверцу. И уже через пару минут красно-синие языки пламени поднимаются в камине и разбрасывают по помещению нечёткие тени. Джисон, кажется, знает, чего ожидать от вечера, и это знание помогает ему не падать духом. Конечно, он долго сидит на полу ванной под струями горячей воды и думает о «зелёном луче», и он уверен, что ему это не приснилось, потому что казалось слишком реальным, но провал в памяти между первым и вторым пробуждением не отпускает его, заставляя сомневаться. Он вздыхает, прогоняя лишние мысли, и встаёт на колени, одной рукой упираясь перед собой, а вторую заводя за спину - к ягодицам. Он ведь хочет этого. Действительно хочет. И он не убеждает себя, он правда так считает. Ещё он думает о том, что не хочет случайно возбудиться. Ему просто нужно растянуть себя хорошенько, - вот и всё. Поэтому, когда мокрый палец останавливается у напряжённого сфинктера, он зажмуривается, расслабляет мышцы, насколько может, и толкается внутрь. Позвоночник моментально пронизывают невидимые иглы, вода стекает по лицу, шее и лопаткам. Он не пришёл к этому как-то внезапно. Он с самого начала знал, что так будет. Знал, что растянет себя в душе, чтобы ночью с субботы на воскресенье, если днём всё пройдёт хорошо, сделать «это» - полностью отдать себя во власть желаний и порока. И днём всё правда прошло хорошо - он был спокоен и счастлив. «Дом престарелых», — говорит он себе, проталкивая палец глубже. Нет ничего хорошего в том, чтобы выйти из душа со стояком. «Котята, щенята, тест по высшей математике», — продолжает он, оставляя в себе палец лишь по фалангу, чтобы незамедлительно ввести второй. И когда он разводит их на манер ножниц, стараясь не задевать простату, здравые мысли стремительно покидают его, и он не может за ними угнаться. Перед глазами тут же возникает облик Хёнджина, расстёгивающего пуговицы на белой рубашке. А затем они целуются в бассейне. — Не думай о членах, парень, — цедит он сквозь зубы и жмурится до разноцветных точек перед глазами, но о членах не думать не получается, поэтому его собственный отдаёт пульсацией и напрягается, и пальцы будто не слушаются и двигаются уже не только в стороны, но и внутрь в размеренном темпе, когда он вспоминает, как чужое возбуждение упиралось в его задницу, а пухлые губы оставляли отметины на шее. Не то чтобы он никогда не дрочил на Хёнджина раньше, отнюдь: не раз и даже не два, представляя во всех красках, как мог бы встать перед ним на колени и запустить руку в его штаны, или как кричал бы под ним, срывая голос. Просто теперь представлять получается гораздо легче, и это бьёт по живому. В дверь ванной стучат. — Ты утонул? Или утопился? — Хёнджин как чувствовал, поэтому пришёл «вовремя». Джисон больно кусает губу и не отвечает, медленно вставляя в себя третий палец. Стенки ануса напрягаются, с трудом пропуская пальцы дальше, и он старается дышать ровнее и надеется услышать голос Хёнджина ещё раз. Без смазки процесс идёт очень уж туго, и он не нашёл в ванной даже массажного масла или подходящего крема, но он продолжает издеваться над собой, стараясь не обращать внимания на неприятные ощущения, потому что знает, что если не подготовится, не сможет принять в себя нечто более массивное, вроде члена. Исходя из того, что он уже видел краем глаза и чувствовал задницей - размеры там явно не маленькие. Вообще, Хёнджин сам по себе не маленький: высокий, с крупными чертами лица, широкими плечами и длинными пальцами, так что ожидать от него чего-то другого в интимных местах - плохая затея. Ещё и Минхо. Его он тоже видел, хоть и мельком. А что эти двое запланировали на вечер для Хана, который кажется на их фоне совершенно крохотным, - загадка. Но Хёнджин молчит за дверью. — Чёрт, — выдыхает Хан, задевая простату. Рука, которой он удерживает вес всего тела, подкашивается. Ему бы действительно не переборщить сейчас, чтобы не перевозбудиться, но его буквально душит досада. Всё, чего он хотел, это услышать голос Хёнджина ещё раз и пару раз насадить себя на пальцы, проникая ими чуть глубже, чем нужно, - но это с одной стороны. С другой - хорошо, что он замолчал и, судя по всему, убрался восвояси, потому что Хан не знает, смог бы он сдержаться и не коснуться себя, если бы тот издал ещё хотя бы звук. Он входит в себя пальцами ещё несколько минут перед тем, как закончить с этим. У него даже получается больше не доставать до простаты, но когда он поднимается и выключает воду, то замечает, что член всё-таки стоит, хоть и не полностью. Но и этого достаточно для того, чтобы его хотелось коснуться и сбавить напряжение. А ещё достаточно для того, чтобы ноги дрожали и заплетались. Поэтому сушить волосы феном приходится сидя на полу. А потом он благодарит себя за то, что взял достаточно плотные боксеры и длинную футболку, и несмотря на то, что возбуждение порядком спадает, когда он одевается, он всё ещё чувствует себя «на взводе». Особенно когда вытирает запотевшее зеркало, чтобы поправить волосы, и видит в нём абсолютно пунцовые щёки и дорожку из меток на шее, и член, который он старательно укладывал в «правильное» положение минутой ранее, дёргается, и голова кружится: от духоты, от пара и от желания. «Желания трахнуться», - зачем-то напоминает себе он, укоризненно качая головой и наблюдая за этим в отражении, которое снова начинает мутнеть после того, как он вытер зеркало полотенцем. И теперь он должен быть осторожен, потому что уверен в том, что любая мелочь может вывести его из себя. С тем, что задница будет гореть и пульсировать ещё очень долго, а это непременно будет напоминать ему о том, чем он занимался в душе и отдавать волнами в низ живота. И он стоит перед закрытой дверью ещё пару секунд, проверяя, может ли держаться на ногах достаточно ровно и не выпирает ли чего из-под ткани футболки и шорт, но всё это оказывается абсолютно бесполезным и теряет своё значение, когда он выходит за дверь и не успевает даже закрыть её или отойти хотя бы на метр. Воздух выбивают из лёгких. Его толкают спиной в стену и упираются бёдрами в его бёдра, сдавливая между телами чувствительный член, который теперь совершенно точно чувствуется абсолютно отчётливо для того, кто его зажимает, и Хан шипит. Но на этом всё не заканчивается: его запястья хватают и поднимают высоко над головой, так же прижимая к стене. На втором этаже, где он принимал ванну, темно. И только тонкая полоска света из приоткрытой справа от него двери, откуда веет жаром и влагой, хоть как-то освещает помещение. И его глаза не сразу перестраиваются и привыкают ко мраку, рассечённому светом надвое. Но он скулит, когда чужие бёдра настойчиво толкаются в него, и горячее дыхание опускается за ухо. И сначала он чувствует запах: розы и мыло. Чистота. И запах самого тела - знакомый и очень приятный, но почти неслышный за всем остальным. И только потом он, наконец, видит: Хёнджин. Джисон чувствует себя загнанным. Маленьким и ничтожным. Он не может пошевелиться. Он пойман с поличным и скован. И его возбуждение растёт от этого в ускоренном темпе. Живот тянет до боли сильно, головка члена прижата ногой Хвана к его собственной ноге. И хочется потереться, почувствовать больше, особенно когда чужое дыхание опаляет ухо, и от загривка расползаются мурашки. — Проверял «дециметры»? — рычит Хван. И Хан выдыхает через рот, опадая и растекаясь, но руки, крепко удерживающие его запястья, и тело, вдавливающее его в стену, не даёт ему свалиться на пол без сил. — Нет, я, — роняет он и не понимает, почему не может связать и двух слов. А потом думает, что умирает. Потому что одна из рук Хёнджина спускается на его талию, забираясь под футболку, и короткие ногти впиваются в кожу, а потом мокрый язык лижет ушную раковину. И Хан хнычет, словно ему страшно или больно, но на самом деле ему до безумия хорошо. А затем он чувствует зубы на мочке своего уха, и Хёнджин снова толкается в него, и Джисон замечает, что теперь у него тоже стоит. И тогда от осознания этого в его глазах мутнеет, и ресницы дрожат: Хёнджину нравится доминировать над ним - снова. Например, как тогда, в бассейне, когда они чуть не съели лица друг друга. Хёнджин хочет его, и хочет давно и сильно, если умудряется возбудиться всего от пары толчков в его ногу. Наверное, об этом говорил Минхо: «Он думал, что справится, но с годами его желание только окрепло». Поэтому Хан больше не собирается тянуть время. И раз уж ожидания от вечера начинают сбываться прямо сейчас, то он готов плыть по этому течению. И как только Хёнджин разжимает зубы и собирается снова что-то сказать, Джисон не упускает момент и кусает его шею. С силой, с напором. И Хёнджин хватает ртом воздух, подставляясь под укус, и его член наливается кровью. Так быстро, что Джисон даже думает, что сходит с ума. Но когда он зализывает место укуса и сразу же кусает ещё раз, Хёнджин отпускает его руки, и Хан соскальзывает вниз, падая на колени. Хёнджин над ним тяжело дышит и упирается ладонями в стену. Его ноги немного расставлены, и Хан смотрит на него снизу вверх, и пульс стучит в его затылке, а запястья и лицо пылают, словно под ударами плети. — Не смотри на меня так, — хрипит Хёнджин. — Как? — спрашивает он, но Хёнджин молчит и смотрит в ответ неотрывно. — Как будто хочу, чтобы ты меня трахнул? Хван сглатывает. Его рука резко опускается и хватает Джисона за волосы, но после этого он не делает ничего. Просто держит и продолжает смотреть. Словно всеми силами останавливает себя. Но Джисону не нужно, чтобы он останавливался. Поэтому он сам склоняется ближе к нему, медленно открывает рот, обнажая зубы, и не разрывает зрительный контакт с глазами, которые блестят в луче света из ванной. Пальцы Хёнджина напрягаются в его волосах, но он не отстраняется. Он ждёт. Но Хан не хочет ждать. Поэтому склоняется ещё немного и осторожно прикусывает выпуклость через ткань его домашних штанов. И Хван вздрагивает. И шипит, пропуская воздух через сжатые зубы. — Если не прекратишь, я поимею твой рот так, что дышать не сможешь. Джисон прикусывает сильнее, и чувствует, как дёргается член Хёнджина, а его собственный член уже пачкает смазкой боксеры. — Если вы оба не прекратите, я напихаю в ваши грязные рты по пачке салфеток. Блять, проносится в мыслях Джисона. Оба парня оборачиваются, отпрыгивая друг от друга, как от чего-то горячего. Хан заваливается на бок, ударяясь копчиком об пол, и Хёнджин чуть ли не падает следом, путаясь в ногах. Минхо стоит на середине лестницы в конце коридора, и они видят его только по плечи, но даже с такого расстояния его недовольная аура ощущается сполна. — Он уже делал так однажды, — шепчет Хёнджин, поджимая губы и вспоминая, как выплёвывал салфетки.