III. Искусство аферы.
24 августа 2025 г., 02:10
Состояние у Мин Юнги паршивое.
Десна у резца болит и немного кровоточит. Когда-то тонкое лицо отекает похлеще, чем у соседей-алкашей после недельной беспробудной пьянки. Поначалу ещё терпимо, потом омеге становится дискомфортно открывать рот. Ноющая боль в челюсти отдаёт в голову, виски и лоб раскалываются, и Юнги горстями глотает анальгетики.
Нормально есть у омеги выходит только через неделю; кусать правда больно, во рту вкус свинца, и от него пахнет аптекой.
На всё это Юнги неустанно жалуется доктору Киму во время систематических визитов в клинику. На осмотрах док следит, как приживается имплант, выписывает новые таблетки, сверху к обезболивающим и антибиотикам назначает курс кальция и витамина D.
— Остеоинтеграция проходит хорошо. Но мы пока на этапе первичной стабилизации, а значит, имплант пока не сросся с костной тканью. Нагрузка должна быть минимальная. Тебе вообще нельзя кусать, понимаешь? Ты пытаешься есть и травмируешь ткани. У тебя так будут осложнения, периимплантит. И срок установки постоянной коронки перенесётся на полгода.
Перспектива «встречаться» с альфой дольше обещанных трёх месяцев нехило пугает и подстёгивает Юнги прилежно следовать всем предписаниям стоматолога: соблюдать гигиену и чаще ходить на осмотры.
Но между приёмами Юнги приходится таскаться с доком на свидания. Они же пара: любовь, романтика, розовые бабочки. Это нельзя назвать мучением, но и не райское блаженство.
Нет, это всё же мучение. Ибо к вкусной еде, которой омега всегда рад, прилагается ещё и культурная программа, в ходе которой Юнги еле сдерживается, чтобы не закатить глаза и ненароком не зевнуть от скуки.
Они идут в кино, где показывают чёрно-белый фильм с субтитрами, не едят там попкорн, но ужинают потом в японском ресторане, где Намджун в устной форме выдаёт рецензию. Юнги слушает молча, занятый жеванием сукияки, и глупо кивает, ибо фильм пропустил, ведь читать мелкий шрифт с экрана – уж слишком, поэтому кемарил с открытыми глазами все два часа.
А потом во дворец Кёнбоккун династии Чосон, который Юнги не раз видел в дорамах, и про историю которого Намджун читает целую лекцию даже без аудиогида.
В ботанический парк в Мангоке, где оказывается, что док питает странную любовь к растениям, к бонсаям в частности.
В театр «Хеонмул», где омега, в отличие от кино, спит уже не стесняясь, с закрытыми глазами.
На концерт классической музыки, куда, как выяснилось, его повели только из-за давнего упоминания о музыкалке. Вот только Юнги любит мелодии со словами, а именно с рэпом, желательно, чтобы он сам – на сцене и немного пьяный.
На велопрогулки Юнги не соглашается, оправдывается болью в зубе. Как это связано с ногами, которым предстоит крутить педали – загадка, но док смиренно кивает, правда, ведёт потом в клинику разбираться со столь мучительной болью во рту, что отдаёт аж в ноге.
И выставки… Ох, их много, слишком много, на взгляд Юнги. Целых три.
Первую из которых неподготовленный к подобному омега благополучно просыпает, буквально таскается по картинным залам вялой мухой, зевает чаще, чем дышит, и боится, как бы не упасть на пол и не засопеть. Потом правда всё-таки надеется свалиться прям там, искренне охреневая, сколько надо по огромной галерее ходить и как долго стоять и задумчиво пялиться на, к сожалению, не пустую стену.
В воскресенье они идут на выставку Ким Бома «Как стать камнем», которая проходит в Художественном музее Лиум.
Юнги, судя по названию, надеется, что ему наконец-то будет не скучно, ведь идея стать камнем давно является его утопической мечтой, однако мультимедийное искусство выставки его каменную душу не трогает.
Ким Намджун же в полном восторге, со всех ракурсов фотографирует свёрток бумаги, прилепленный к холсту, и, как всегда, делится:
— «Как стать камнем» – это выдержка из книги «Искусство трансформации». Вся выставка – это размышление об идентичностях и изменчивых взаимоотношениях в мире, где главенствует власть и контроль. Это исследование о людских противоречиях, о разрыве между образом и сущностью.
— Что-то вроде «Кто мы есть на самом деле и как мы хотим, чтобы нас видели»?
Намджун кивает. Омега думает: не приведи бог доку узнать истинное лицо Мин Юнги.
***
Они посещают выставку корейского современного искусства. Картины, скульптуры – слишком абстрактные, непонятные, хаотичные. Юнги смотрит на нечто, что выглядит как бесформенная плюшка коровьего навоза, непонятно из чего сделанная, однако золотая табличка у инсталляции подразумевает, что это важный арт-объект. — Насри я какаху посреди галереи и поставь табличку, это тоже бы считалось искусством? — негромко бурчит Юнги, и стоящий рядом Намджун наклоняется, чтобы лучше услышать, что говорит низкий омега. — Нет, серьёзно, почему рандомная мазня считается шедевром и стоит как почка? Док слегка усмехается и, шагнув ближе, шепчет, чтобы не тревожить других высококультурных посетителей: — Подобная тема поднималась в документальном фильме «Выход через сувенирную лавку». Его снял Бэнкси. Он создаёт стрит-арт. — Граффити? Знаю я парочку таких художников, баллончиками зафигачили как-то стену в клубе. Моё любимое их произведение – это отборный мат на заборе. Очень, знаешь, проникновенно «блядь» написали. Всегда, когда мимо прохожу, за душу берёт. — Бэнкси инициирует социальную дискуссию о границах современного искусства. Задаётся вопросом: что есть подлинное искусство, а что лишь хочет им казаться ради материальной выгоды. Один из героев ничего оригинального сам не создал, просто видоизменил существующее и удачно поставил на коммерческий поток. Он не внёс новаторских идей в художественный дискурс, не стремился к самопознанию, не вкладывал концептуального содержания. Созданное им, хоть и может поверхностным обывателем восприниматься как арт-объект, лишено глубинной ценности, контекста, культурной значимости. Искусство не сводится к внешнему проявлению, это всего лишь форма, его суть в основном замысле, скрытом послании, истории, стоящей за ним, и в том, какие чувства вызывает у зрителя, о чём заставляет задуматься. — Есть у меня друган, рисует рожицы на руке от скуки. Они у меня больше эмоций вызывают, чем это. Хоть и дебильные, но как-то с душой. — Тут играет аспект привязанности. Пожалуй, будь у меня дети и нарисуй они что-то в альбоме или слепи поделку из пластилина, я бы тоже любил эти их творения, и они встали бы на первое место, потеснив на пьедестале статую Давида, но это ведь не из-за того, что они мастера лучше Микеланджело, а лишь из-за того, что это мои дети, и всё, что связано с ними, – бесценно и любимо. Ты тоже так превозносишь рожицы друга, ведь ты любишь его. — Он меня бесит. — Пусть так. Ты интересно трактуешь любовь. Если бы не зуб, Юнги ни за что бы добровольно не связался с таким невероятным душнилой, как док. Пока Ким Намджун философствует об изобразительном искусстве, мебели, скульптурах, Мин Юнги про себя считает пылинки в воздухе. Ему скучно, непонятно, неинтересно, но отвечать надо, и желательно что-то большее, чем банальное поддакивание. Вредная натура омеги хочет насолить, дать почувствовать, каково это – стоять с открытым ртом и моргать на чужой монолог. Поэтому он затирает доку про музыку: про трот-песни, про халлю, про традиционную музыку, про то, как классическая вписывается в современную, про семплы, про то, как ноты меняют звучание при разной аранжировке, про любимого японского пианиста-композитора Рюити Сакамото. Намджуну интересно слушать, Намджуну нравится, Намджун задает вопросы и проводит параллели с художественным искусством. Юнги сам себе никогда не признается, что невольно вливается в диалог. Пожалуй, где-то глубоко внутри омега если не проникается, то начинает уважать дока. Точки соприкосновения находятся сами даже у них, находящихся на столь полярных уголках вселенной.***
Еда остаётся одной из главных целей. И радует то, как альфа щедро кормит после каждого культурного мучения. Юнги намекает, что хочет сладкого, и Намджун ведёт его в кондитерскую в Йонсане. Там дорогой интерьер, кусочек торта по цене бутылки виски и уютные бархатные кресла у круглых деревянных столиков. Док, садясь, расстёгивает пуговицу на своём дорогом пиджаке, и омега невольно отслеживает это движение длинных пальцев. Юнги давно заметил эту привычку у альфы, он всегда так делает, а когда встаёт – застёгивается обратно. И есть в таком простом жесте что-то притягательно-маскулинное, завораживающее настолько, что омежья сущность восторженно пищит и облизывается. Сучка совсем берега попутала, Юнги от неё отмахивается, но та всё равно улетает в неприличные мечтания и смолкает лишь тогда, когда на горизонте появляется нечто более достойное обильного слюновыделения – еда. Юнги приносят кусок бисквитного торта с воздушным кремом и ягодой клубники сверху, которую омега сразу съедает. Перед доком ставят чашку чая с бергамотом. Он пьёт не торопясь, по глотку, пока Юнги за раз уминает свой кусочек и заказывает следом штрудель с шариком ванильного мороженого. Намджун, заведя разговор о посещённых выставках в Лондоне и Амстердаме, решает подкрепить рассказ визуализацией, залезает в галерею своего телефона и показывает фотографии. Наклоняется к омеге ближе, чтобы ему лучше было видно, и ненавязчиво берёт спокойно лежавшую на столе руку Юнги в свою, переплетая пальцы в замок. Мин Юнги вздрагивает от телесного контакта и мысленно кривится, когда смотрит на сцеплённые запястья и большой палец альфы, что мирно поглаживает тыльную сторону его ладони, пока док самозабвенно продолжает демонстрировать фото, среди которых, Юнги искренне надеется, не затесалось ни одного внезапного дикпика. К счастью, там лишь картины, скульптуры, пейзажи да снимки еды. Один за одним альфа листает кадры, комментируя каждый: — Прошлым летом был в музее Фонда Бейелер в Базеле, — показывает знакомый тазик, который Юнги уже видел в инстаграме доктора Кима, нехило засталкеренного во время досконального изучения «цели». Но, стоит заикнуться: — О! Тазик. Прикинь, кому-то воду приходится в нём менять, а то ведь вонять будет. …как док поправляет: — Это работа Рони Хорн. Литой стеклянный цилиндр весом под две тонны, хотя выглядит лёгким. Это не жидкость: так кажется, потому что бока матовые, а верхняя поверхность круга, напротив, отполирована до гладкости и прозрачности. Но ты прав, напоминает водную гладь в безветренный и ясный день. Намджун много снимает и всё постит в свой профиль. Он ведёт инстаграм в неком дедовском стиле, будто приговаривает каждый раз: «Ой, надо выложить, всем показать», как мамочка, довольная своим ненаглядным ребёнком. Мин Юнги его искренне не понимает и совсем немного осуждает за подобное. Омега в принципе скрытный и замкнутый: в его соцсетях трудно найти личную информацию, да даже фото лица, зато он старается вести аккаунт со своей музыкой. Там, правда, подписчиков наскребётся дай бог пара сотен, но Юнги грешит на то, что кидает обновления раз в пятилетку. — В музее Крёллер-Мюллер в Нидерландах есть сад скульптур, там я взял в аренду велосипед и до самого закрытия катался по парку. Свежий воздух, зелень вокруг. Лучшее место для соседства природы и искусства, — спокойный глубокий голос альфы будто гипнотизирует, убаюкивает, отчасти из-за того, насколько Юнги подобные разговоры непонятны и скучны. — Мне в принципе кажется, это взаимосвязанные понятия. Природа есть искусство сама по себе, в своей первозданной девственной чистоте и спокойствии. А искусство неизбежно черпает вдохновение из неё. Берёт образы, простые формы, переосмысливает их и по-новому трактует. Ким Намджун, несмотря на свою внешнюю зрелость и серьёзность, внутри – юный романтик и тонкая душа искусства. Он весь пропитан им: им сочится, его и транслирует. Взаправду влюблён. Всё размышляет о высоком, абстрактном. Неуловимом и бессмысленном, по мнению Мин Юнги, прагматика до костей, но свободолюбивого. Ему свойственен реализм и рационализм. Поэтому, когда в конце вечера док нежно поглаживает щёку омеги, смотрит на него под светом луны и тусклых уличных фонарей и выдаёт вдруг расплывчатое и восхищённое: — Ты сегодня особенно красив. Невероятен. …Юнги морщится сожравшей лимон кошкой, как и на все комплименты от альфы. Намджун уже привык, отчего повторяет подобное всё чаще, будто стараясь уверить в правдивости слов. Но Юнги рационалист и прагматик, он объективно смотрит на себя со стороны и знает, насколько на самом деле никчёмный. Юнги искренне не понимает, что такой, как док, в нём нашёл. А альфа именно нашёл, рассмотрел и даже оценил положительно. Иначе к чему эти вечные походы на свидания, ужины, прогулки, забота о выбитом резце явно бо́льшая, чем положено врачебным долгом. Зачем такая щедрость, услужливость? Намджун проявляет себя как внимательный и обходительный кавалер; именно кавалер – примерный, будто списанный с книжек. Чуткий джентльмен, идеальный в своём поведении настолько, что у омеги не просто сахар на новеньких зубах скрипит, а тянет блевать от передоза глюкозы. — Чё зыришь? — с набитым ртом вопрошает Юнги, когда док, сидящий напротив за столиком, слишком долго, не моргая, гипнотизирует его взглядом. Не чавкающим же омегой любуется? — Хочешь попробовать? — предлагает самое он заманчивое, что есть в ближайшем радиусе: протягивает наколотую на вилку поджаренную до золотистой корочки креветку из своей тарелки со сливочной пастой. Жалко, конечно, отдавать еду, что хоть и куплена на чужие деньги, но раз для Юнги заказанная, значит, полностью его; но так и быть, поделится, коли док столь страстно пожирает её глазами. — Нет, ты… — встряхивает головой Намджун, с глухим «кхм» старается избавиться от растерянности, пока Юнги, довольный, что его не объели, уже заглатывает креветку сам. — Ты просто… — пытается подобрать слова, но в итоге, вздохнув, выдаёт собрано и коротко: — Нет, спасибо. Я не ем морепродукты. Не ест морепродукты? Мин Юнги решает специально нажраться самых вонючих морских тварей, чтобы док не полез целоваться. — Хочу в рыбный ресторан, — заявляет в следующий раз омега, и Намджун, несмотря на чётко обозначенные пищевые привычки, всё равно ведёт его туда. Вечно голодающий Юнги наедается до отвала: буквально пихает максимум, который может вместить желудок. Живот из обычно впалого раздувается до размеров третьего семестра беременности, так что джинсы в поясе начинают жать. Омега расстёгивает ремень и пуговичку над ширинкой, чтобы влезло побольше еды. Той, которую выторговал обманом, на которую развёл сахарного альфу. Давится, но ест. Ещё свежи в воспоминаниях те позорные моменты, когда наглость не додумалась до афер, а голод настолько сильно укоренился в жизни, что Юнги был готов пасть на самое дно. И он падал. Сидел на больших фуд-кортах среди гомона и толпы, полностью закрывался капюшоном и утыкался в экран телефона, что весь в мелких трещинах и полностью чёрный. Последние проценты заряда давно иссякли, а омега сидел на одном месте, торгуясь сам с собой и своей брезгливостью, выжидал. В карманах не было и воны даже на самый пресный лот из дешёвого меню закусочных. Голод, скручивающий в тугой узел желудок, пересилил моральные принципы. За соседним столиком была семья, два ребёнка-детсадовца в миленькой одежде еду, что в изобилии была перед ними, не ели, только слюнявили и бесполезно мяли своими маленькими ручками. Надкусив пару раз, бросали, хлюпали соком и вертели головой, отнекиваясь. Какая несправедливая растрата. У Юнги в животе уже три дня не было ни крошки, только желчная кислота разъедала пустоту, переваривая сама себя. Семья, полная счастья и улыбок, ушла, не убрав за собой, бросив подносы, мусор и всё недоеденное. Юнги быстро пересел за их стол и, уже не мешкая, с жадностью впился в чужие объедки. Как дикий зверь, как потрёпанный брошенный кот, роющийся в помойке. Надкусанный детскими зубками с одной стороны бургер он проглотил не жуя. Мятую картошку быстро засовывал в рот руками, утрамбовывая в глотку, будто отберут, будто он преступник. Он глотал еду, глотал отвращение к себе. Но был так счастлив, что аж прослезился, ведь наконец не чувствовал терзающей боли над пупком. Так что нет. Юнги не стыдно за обман, ему стыдно лишь за свою жалкую бедность. Стыдно настолько, что он не только другим её показывать не хочет, он сам её предпочтёт не видеть. Но, ежедневно варясь в ней, словно в персональном адском котле, он, даже если глаза себе выколет, всё равно от реальности не укроется. Остаётся лишь делать вид, что всё не так уж плохо, скрывать от других, ото всех. Особенно от дока, этого незнакомца, который должен в него влюбиться, наблюдая лишь хорошую сторону медали, парадную, а никак не отвратительную изнанку. Тем более Ким Намджун, находящийся на уровне райского изобилия, точно не оценит истинное дно жизни омеги – слишком велик разрыв. Но альфа, ни о чём не подозревающий, упорно хочет к этому дну пробиться. Учтиво задаёт вопросы, тактично интересуется о прошлом, о настоящем, о будущем. Нет. И не только потому, что стыдно, и не только потому, что Юнги не любит беседы о личном. Не-е-ет. Юнги надо быть инкогнито, неуловимым духом, не оставляющим за собой концов, чтобы бесследно скрыться после завершения аферы; так, чтобы не нашли, и ни намёка на то, где искать, не осталось. Посему никаких личных аккаунтов, сведений о друзьях, семье, работе, адресов. Но доку невдомёк, док – сволочь галантная, доку надо забрать перед свиданием, подвезти после. Чтобы на своей дорогой иномарке в тепле и комфорте, а не пешком или в переполненном душном метро. Спасибо ему за заботу, непрошенную, к слову, но нет. На каждый вопрос: «Тебя встретить?», «Тебя подбросить?» – один неизменный ответ: «Нет». Поскольку омега вечно отказывается от предложения подвезти, альфа находит компромисс: даёт деньги на такси, чтобы с комфортом, хоть и не на докторской иномарке. И тут Юнги совсем не против, ведь адрес Намджун не получает, а вот Юнги получает наличку. Он на эти деньги покупает кучу еды и вкусняшек и довольный с пакетами жратвы едет домой на метро. Приоритеты и финансовая грамотность. Жадная душонка Мин Юнги поражается, с какой легкостью Намджун за него платит: в ресторанах, за билеты, за такси, вообще не задумываясь. И вряд ли альфа уже сейчас так омегу обожает, что на него потратиться не жалко, вряд ли является настолько бескорыстно галантным. Скорее, для него деньги если не неисчислимый ресурс, то просто не столь важный, о котором стоило бы переживать. Триста тысяч вон за вечер? Копейки, не стоит придавать этому внимания. Совсем иное мышление, в отличие от Юнги, который считает буквально каждую вону, планирует траты заранее, ищет акции на самый дешёвый рамен, чтобы сэкономить. У Намджуна от тысячи вон туда-сюда не убудет, и он равнодушен к ценам. Мажор. Юнги ему завидует и мечтает однажды достичь такого уровня благосостояния, а пока нагло пользуется чужой щедростью. Ведь эти его лёгкие траты на пятизвездочные рестораны говорят о том, что и денег на оплату операции и новый зуб альфа не зажмёт. Но не только в обеспеченности дело. У дока в принципе нет понятия жадности, есть только искренняя щедрость. Однажды Намджун покупает ему тёплое пальто. Они заходят в торговый центр за мармеладом и останавливаются у дизайнерского бутика, док вскользь упоминает, что всегда тут покупает рубашки, а потом заводит туда Юнги и покупает ему дорогущее пальто. Сам решает, сам оплачивает. Говорит, что куртка, в которой ходит омега, кажется слишком холодной, и омега мёрзнет в ней. Тут он не прогадал, конечно, но… У других альф Юнги выпрашивал подарки: намёками, заискиваниями подводил аккуратно, всегда инициатором был. А Ким Намджун сам понял, что надо, не ждал, пока попросят. Но с другой стороны, что за подачки? Юнги не пёс, чтобы его поощрять, и не сахарная эскортница, чтобы его покупать. Забавно вышло: пока Юнги видел в Намджуне лишь незнакомого альфу, у которого можно выпросить зубы, ужины и прочее, принимать подарки было легко. Без зазрения совести разводить Ким Намджуна на деньги можно было, пока он воспринимался как представитель тупых узлоносцев, кто не считает омег за людей, кто видит в них дырку, кто столько боли принёс омегам и установил эти дебильные правила мира. Это было бы актом справедливости. Экий Мин-Робин-Гуд Юнги: забери у мерзавцев и отдай себе, ведь из-за них ты говна похавал. Но когда док в глазах Юнги стал человеком, стало не то что неловко… Нет, Юнги всё ещё похуй. Юнги любит деньги, а тут их дают просто так. А золотой девиз Юнги: пока не ебут, но дают – бери и беги. И всё же. Намджун ведь… хороший. А хороший ли Юнги? Нет. В сказке об этой жизни Юнги – антигерой.***
Они поздно заканчивают ужин в ресторане. Доктор Ким рвётся подвезти до дома, Юнги же настаивает высадить его у метро. Намджун выходит первым и, обойдя машину, галантно открывает дверь омеге. На улице играет глубокий вечер, небо насыщенного тёмно-синего цвета, рассыпаны редкие звёзды, как сказал бы душнила-док: «написанные будто рукой Ван Гога». Тихий шум города с шёпотом ветра и шелестом проезжающих на дороге авто – как неизменный саундтрек. Ночная прохлада и зябкий воздух ощущаются особенно ярко после тёплого салона автомобиля. На сегодня закончили. Юнги салютует альфе как капитану, прямой ладонью от лба, прощается: — Пока, док. В мягком свете фонарей и вывесок метрополитена стоит Намджун, загадочный весь. Молчит, но чувствуется – сказать хочет многое. — Постой, — подходит он к омеге. — Юнги, позволишь тебя поцеловать? Брови невольно ползут вверх. Надо же, разрешения спросил. Юнги собирается сказать «нет», рассмеяться, ударить, но останавливает себя. Скользит языком по переднему ряду зубов, обводит новенький резец. И, стараясь держать лицо, кивает. Господи, какая же он шлюха. Намджун плавно наклоняется к лицу напротив, невесомо приземляет руку под скулой, смотрит долгую секунду, сверкая искрами в зрачках, пока у омеги бешено колотится сердце, заходится в припадке, как у схваченной в клетку птички. Намджун целует… в щёку. В крохотное, мягкое, чуть красное яблочко. Потом в губы: нежно прикасается горячими своими к омежьим, потрескавшимся и шершавым, и осторожно углубляет, придерживая за дрожащие плечи. С Намджуном не противно, с Намджуном вынужденно. Док приятно пахнет дорогим парфюмом, терпким «Шанель», окутывающим плотно, но ненавязчиво. Не слюнявит слишком, не проталкивает силой язык. Сам по себе Намджун нейтральный; просто он незнакомец, левый альфа, работа без ТЗ и предоплаты. Поцелуй нормальный… немного пресный. Не противный – вынужденный. Рука с лица омеги съезжает по шее вниз, указательный палец мельком задевает мочку уха с серебряными серёжками. Юнги вздрагивает, чувствуя подступающий ворох мурашек. Он этого всего не желал, кивнул, но не был согласен на самом деле. Хочется оказаться в вакууме, где нет ни шума города, ни мучающих его губ. Омега не двигается, не шелохнётся, не отвечает, пока ему дарят всю бережную ласку, на которую только способны. Юнги закрывает глаза при поцелуе, но не от удовольствия, а чтобы не видеть. Не видеть собственного позора. И считает про себя: «Пятнадцать…Тридцать шесть… Семьдесят восемь… Сто». Юнги, отстраняясь первым, похлопывает по груди альфы. Отклоняется сам, делая шаг назад. Закончили. Ким Намджун счастлив – кажется, сейчас взлетит. В зрачках горят вселенные, сияя совсем детской ликующей радостью. Намджун закусывает чуть покрасневшую нижнюю губу и улыбается искренне. Мин Юнги – натянуто, стараясь не сморщиться в отвращении. И от противной тухлости: во рту – фантомной, на душе – слишком реальной. Он машет неловко альфе, уходящему вперёд спиной, ведь тот всё не может насмотреться. Дождавшись, пока он сядет в машину и отъедет, Юнги смотрит на удаляющийся по пустой дороге бампер, и когда тот наконец растворяется на горизонте, улыбка сползает, превращаясь в холодное безразличие. Он смачно сплёвывает на асфальт и утирает тыльной стороной ладони губы. — Блядь.***
У Намджуна всего один выходной в неделю. Вернее, их должно быть два, как и положено: нерабочие четверг и воскресенье, но только по четвергам он всё равно пребывает в клинике. Обучает ординаторов и занимается бумажной работой, для которой не находится времени в дни, когда он принимает пациентов. Мин Юнги до этого нет дела, он вообще этого не хотел знать, но волей-неволей запомнишь расписание человека, с которым каждую неделю согласовываешь время встреч. Все их свидания, не считая воскресенья, протекают вечером, по окончании смен Намджуна. Так и сегодня: Юнги приходит к стоматологии встречать доктора, дабы поехать вместе в какой-нибудь очередной ресторан или музей, выбранный для них альфой. Сидит, развалившись, на скамейке у главного входа, совсем не грациозно раскинув ноги и закинув голову на спинку. Глаза прикрыты, он позволяет себе чуть дремать, уходя в нирвану расслабленных мыслей, пока ещё не успевшее уйти в закат слабое вечернее солнце обдаёт приятным жаром лицо. Заслышав шум, он нехотя разлепляет веки и, всё ещё щурясь, смотрит на Ким Намджуна, выходящего из дверей больницы. Статный, серьёзный, неизменно в своём рабочем костюме; правда, пиджак уже висит, перекинутый через предплечье. Он весь из себя идеальный, но, кажется, немного… уставший? Его окликает незнакомый Юнги мужчина, судя по всему, коллега, и, поравнявшись, начинает что-то Намджуну говорить. Тот, очевидно, к разговору не расположен, всё его нутро уже рвётся уйти наконец с работы, однако мужчине он вежливо улыбается, кланяется и не торопит. «Послал бы и все проблемы», – думает Юнги. Закончив с коллегой, док, тяжело вздохнув, подходит к скамейке. — Рад тебя видеть, прости, что заставил ждать, — мягко приветствует, улыбаясь теперь искренне, помогает омеге встать, подавая руку, и уже вместе они идут к парковке. Альфа привычно открывает пассажирскую дверь, дожидаясь, пока омега сядет. Юнги сначала к подобным жестам относился скептически, один раз даже психанул, крутил перед лицом Намджуна ладонями, доказывая, что не безрукий, потом смирился. Пусть открывает двери, носит сумки и отодвигает стулья, если так неймётся. В машине Намджун выдыхает и будто скидывает личину безупречного доктора: ослабляет галстук, расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки, лицо становится осунувшимся, а в идеальной осанке чуть сгорбливается. Он и вправду очень устаёт. — Я не очень люблю водить, — делится альфа. Кажется, этой реплике предшествовал какой-то монолог, но Юнги его благополучно прослушал. — Мне гораздо больше по душе велосипеды, — погружается в меланхолию, отрешённо барабаня по рулю, отстукивает монотонный ритм и рассеянно гипнотизирует пейзажи парковки через лобовое. — Едешь один, крутишь педали, ветер бьёт в лицо, и чувствуешь себя таким… свободным. Это помогает собраться с мыслями и даёт время о многом поразмышлять. Юнги его не понимает. Зачем тратить силы, напрягаться и потеть на велике, если есть машина, которая сама тебя везёт? Очередные заскоки утомлённого роскошной жизнью. Не любит водить? Окей… — Хочешь, я поведу? Буду твоим личным водителем. Намджун удивлённо вскидывает брови и поворачивается медленно, с круглющими, будто у совы, глазами. — У тебя есть права? Почти. Юнги водил скутер, пока подрабатывал доставщиком в свои бедные годы молодости, и с машинами тоже неплохо управлялся. — Ага. Намджун сначала смотрит скептически, но всё же отстёгивается. Вылезает из автомобиля, ждёт, пока Юнги сделает то же и обойдёт машину, снова придерживая омеге дверь. Закрыв за ним, сам садится на переднее пассажирское и пристёгивается, нервно разглаживает ремень безопасности, выдавая своё напряжение. — Да не ссы. Доставлю в лучшем виде, — кидает Юнги задорно, деловито поглаживая кожаный руль и упиваясь полученной властью. Дорвался. И, выкрутив радио погромче, резко трогается с места, да так, что тела по инерции сносит назад, вжимая в сиденья. Юнги визжит довольно-радостное «вуху-у», прибавляя газу. Намджун же хватается за ручку под потолком, вцепившись покрепче, и молится Будде. — Куда едем, док? Намджун говорит, что надо заскочить к нему: переодеться.***
В квартире альфы он хоть и не впервые, но всё равно дух захватывает от размаха и роскоши. Немного неуютно в сравнении с собственным местом обитания; чувствует себя инородным, будто в любой момент его вышвырнут с криками: «Самозванец!». Юнги отгоняет эти мысли, старается не загоняться, а лишь шиковать и наслаждаться моментом, пока есть возможность. Сидит на удобном диване в гостиной, слушает тихий «лоу-фай», включенный умным домом, и попивает предложенную фруктовую газировку из холодильника, дожидаясь, пока доктор Ким соберётся. Намджун выходит из спальни при параде: рубашечка, костюм, но уже не такой официальный. Улыбаясь, спрашивает: — Ну что, выдвигаемся? — и даёт краткое описание выбранного на сегодня места: — Мы пойдём на Су Сеока, его выставку «Три поколения», там представлены работы семьи художника. Со Доху, например, интересно использует цвет, рисует тушью; легко, я бы даже сказал, невесомо, но при этом динамично. Тебе понравится. Но что-то не так. Док нервный, напряжённо суетной: неловко спотыкается о тумбочку, роняет вещи в прихожей. Всё улыбается натянуто, словно уверяя: всё в порядке, что явно неправда. Юнги видит. Видит, какой же он всё-таки уставший, вымотанный работой. Нет, так не пойдёт. Доктору Киму нужен отдых. Толика уюта, тепла, комфорта, спокойствия, капелька бесстыжей лени и полный релакс без забот. Омега по себе знает: когда заёбывает жизнь, необходимо остановиться и передохнуть, а не лезть в хаотичный социум и насильно давить из себя радость. Поэтому вместо того, чтобы тащиться на очередную выставку, предлагает: — Может, останемся сегодня у тебя? Никуда не пойдём, — и, понимая, что альфа, дабы не казаться жалким и немощным, не примет такое одолжение, добавляет: — Мне что-то не хочется. Юнги отправляет его принимать душ и переодеваться в домашнее, настаивая на пижаме, а сам готовит им еду из того, что было. Залезает в холодильник, находит овощи, яйца, пачку рамёна, игнорируя целую полку лекарств и люксовых бутылочек уходовых средств, что явно несъедобные, но всё равно почему-то стоят рядом с контейнерами готовых полуфабрикатов. Возвращается Намджун чистый и в менее утомлённой кондиции: уже хороший знак. Юнги даже не удивляется, что пижама дока – хлопковый комплект с воротничком – чем-то походит на его извечные костюмы. От любезного «чем тебе помочь?» омега отмахивается. Они ставят кастрюльку с дымящейся лапшой на кофейный столик в зале, водружают на подставку по просьбе хозяина дома, чтобы «не испортить горячим поверхность», варварски едят прямо из неё, игнорируя тарелки, пьют вино – старое, дорогущее из солидной коллекции бутылок, – смотрят документалку на плазме, неграциозно и небрежно развалившись на диване. Намджун расслаблен, наслаждается блаженным бездельем и, кажется, наконец отдыхает и телом, и душой. Юнги с задачей справился. Однако омега не замечает, что в глазах альфы плещется искреннее счастье, и не подозревает, насколько этот тихий вечер для дока значим и ценен.***
После того дня Юнги начинает порой зависать у альфы дома. Иногда даже остаётся на ночь, совершенно не чувствуя вину за то, что хозяин квартиры вынужден переезжать спать на диван, который, хоть и широкий, и длинный, и мягкий, всё равно не сравнится с ортопедическим кокосовым матрасом, на коем царски почивает омега. Вообще у Намджуна есть комната, согласно планировке должная являться гостевой спальней, однако самым почётным гостем док посчитал искусство и вместо кровати разместил в ней арт-объекты, развесил на стенах картины, устроив маленькую карманную галерею. Сам виноват, пусть теперь мучается. И неважно, что альфе с утреца ехать спасать жизни ротовых полостей, а Юнги к себе – досыпать уже не на столь удобном ложе, ведь его несправедливо разбудили. Тем не менее Мин Юнги не жалуется. Его всё ещё кормят, что главное. Намджун закупает продукты, забивая холодильник до отвала. Берёт всё самое вкусненькое, часто деликатесы, с подачи Юнги. «Возьми чипсики, — пишет омега доку в мессенджере, добавляя следом: — И креветки. Только не розовые, а серые». Остаётся лишь приготовить. Сам док в кулинарии не так искусен, как в ковырянии в чужих зубах, а Юнги готовить и не против. Он это умеет: за годы самостоятельной жизни трудно не научиться. Ему даже нравится, хоть и меньше, чем кушать потом. Он разбирается в специях и приправах, ему не нужны рецепты – делает интуитивно, и получается вкусно. У них возникает некий симбиоз на кухне. Альфа всё рвётся помочь, а Юнги, после того как тот однажды спалил им простейшую яичницу, пускать его вроде и не горит желанием, но облегчать себе жизнь любит всё-таки больше. Поэтому самую неприятную работу он скидывает на Намджуна. Юнги ненавидит репчатый лук. В еде – вкусно, придаёт пикантности, используется во многих блюдах. Но каждый раз чистить и резать его – просто ад: запах разъедает слизистую носа, глаза щиплет, и он начинает реветь как не в себя, обливаясь слезами и шмыгая соплями. Одна маленькая луковка доводит до такой истерики, до какой не сумел довести даже Хатико. Юнги, видимо, особо чувствительный, ибо другого объяснения подобной экстрареакции нет. У других людей не в таких масштабах, у него же это физически больно, всё равно что над чаном с кислотой подышать: он не может открыть веки, жмурится котом, лицо скукожив в лимонную жопку, отворачивается, стараясь быть как можно дальше от доски, где кромсает этот дьявольский овощ. Пусть Намджун страдает. — В психологии есть одна концепция в гештальт-подходе, образно представленная в виде луковицы. Метод предполагает глубинную работу с пациентом, последовательное погружение в невротические уровни и очищение каждого слоя, что ведут к сердцевине целостного исцелённого «Я», — рассуждает доктор Ким, пока, вооружившись холодным режущим, ковыряется в вполне реальной луковке на деревянной разделочной доске. — Эта метафора применима и к динамике развития межличностных отношений. Мы тоже постепенно сближаемся, выходя на новые уровни доверия, углубляемся в процесс познания друг друга. Это Намджун так намекает, что он сердцевину своей луковицы показал, а омега свою очищать для него не торопится? Лучше бы он туда и не совался, там такие секретики, что бедный доктор Ким впадёт в шок. Юнги это отчего-то злит, и он с силой сжимает ручку сковородки. — Хочешь сказать, что моя социальная маска – шелуха, и она и воны не стоит, что годится, только чтобы выкинуть её в компост? — отвлекаясь от помешивания шкварчащей еды на плите, Юнги оборачивается, грозно тыкая в его сторону кухонной лопаткой. — Знаешь, док, эта шелуха – то, что держит и меня, и тебя целыми, ведь если нас разобрать, обратно уже не склеишь, а чем больше внутренность ворошишь, тем больше хочется плакать. У Намджуна с луком проблем нет, максимум – глаза покраснеют; у него, скорее, трудности с нарезкой. Если Юнги шинкует с ловкостью шеф-повара, то альфа держит нож словно детсадовец с дисфункцией рук, пытается нелепыми движениями побороть лук: то не попадает лезвием в принципе, то бьёт, как дрова топором. — Отбрось свою психологию и не лезь, если не хочешь лишних слёз. И без того глаза жжёт. Заканчивай с луком быстрее. И лезвие переверни, ты пытаешься резать тупой стороной. Непостижимо. Как доктор Ким – умный, образованный человек – к своим-то древним годам может быть таким бытовым инвалидом? Слава богу, с уборкой после готовки и мытьём овощей он справляется, и с этим Юнги может не париться. В этот раз омега готовит хэмуль чапчхэ, обжаривает на кунжутном масле фунчозу с грибами, овощами и креветками, приправляет соевым соусом и посыпает семечками кунжута. Делает на закуску яичный блинчик с зелёным луком и поручает альфе накрыть на стол и выложить в маленькие пиалочки паджори, маринованный дайкон и кимчи. Они садятся за массивный дубовый обеденный стол в столовой. Жуя стеклянную лапшу, Юнги впадает в раздумья и искоса смотрит на кимчи. Оно, к слову, домашнее, заботливо переданное в контейнере от родителей дока. Не то чтобы Юнги был удивлён, что у того есть мать, просто от своей в последний раз он получил только крики с недовольством и нравоучения, и то это было много лет назад. А Намджуну достались заготовки, сделанные с любовью. И нет, Юнги не завидует. Подумаешь, ругался с предками всё отрочество, отстаивая свою жизнь, взгляды и свободу выбора. Подумаешь, его ни разу не поддержали, лишь упрекая. Подумаешь, ему не то что еду не передают, а даже не звонят спросить банальное «как дела?». Ему всё равно, но почему-то, злясь от обиды, он стискивает палочки в руке, сжимает челюсть. И тут же внезапно скулит, пришибленный резкой болью в зубе. Намджун, моментально оторвавшись от еды, смотрит обеспокоено с вопросом: — Что случилось? Юнги лишь отмахивается, держась за ноющее место. Поняв всё без слов, доктор Ким, обойдя стол, нависает над ним с фонариком, включённым на телефоне. — Открой рот, — непреклонно. Юнги нехотя подчиняется, приоткрывая лишь немного, но после укоризненного взгляда распахивает пошире. Аккуратно, стараясь не тревожить, док придерживает его за подбородок, светит и всё осматривает. — Запрокинь немного голову. Он осторожно направляет до нужного положения. Чуть приподнимая прохладными пальцами верхнюю губу, осматривает десну около недавно имплантированного резца. — Воспаления нет, абатмент не расшатан. Ты, видимо, слишком сильно нагрузил зуб, пока жевал. Всё в порядке, но будь аккуратнее. Юнги благодарен своему зубу. Из-за него стоит негласный запрет на поцелуи, хоть и, скорее, формальный, но когда обстановка накаляется до интимной, и момент орёт: «Time to kiss!», окрылённого романтическими настроениями Намджуна, который уже приближается и глаза прикрывает, можно отвадить внезапно сыгранным «Ай!», и вот доктор Ким, напрочь забыв о намечающейся близости, подлетает на волнах заботы и врачебного долга проверить резец и прописывает «ротовой покой». Рабочий план, Мин Юнги в шоколаде. Он рад отсутствию острой необходимости в этом мерзком слюнообмене с альфой. Да и тот слишком галантен, чтобы силой давить и агрессивно настаивать. Однако они вроде как пара, и совсем стену между ними возводить было бы странно, да и док так может соскочить с крючка, посему Юнги выделяет ему крохи, объедки с барского стола: один поцелуй в неделю. Для Ким Намджуна мало, но достаточно, чтобы не подумать, что он во френдзоне, а для Мин Юнги и это – слишком. Омега чувствует себя проститутом, смиренно терпит и сразу после идёт чистить зубы, плюясь. Никогда он не думал, что былые мамины угрозы «я тебе рот с мылом помою», стоило бранно при семье выразиться, сейчас будет выполнять добровольно и с регулярной периодичностью.***
Намджун предлагает однажды сходить вместе в спортзал. У него вип-абонемент в зале на первых этажах жилого комплекса, где расположена квартира. Там есть и спа, салоны, массажная, бассейн: целый маленький город в пределах одного здания – всё для удобства его богатых жителей. Что ж, занятия там объясняют шкафоподобность дока и хорошую сохранность к его-то дедовским тридцати четырём годам, зря омега списывал всё на гены и везение. И даже несмотря на его очевидные ЗОЖ-наклонности, Юнги всё равно пребывает в небольшом шоке: взрослые богатые альфы обычно не стараются привести себя в форму, им плевать. Они могут выглядеть как жабы; главное, чтобы окружали красивые и приятные глазу, а сами такие, какими быть удобно и ненапряжно. Ведь, по их мнению, достоинства в другом: в деньгах, в положении, в члене. Сплошные аргументы любить их. Юнги соглашается лишь на халявный массаж, где весь в ароматном масле млеет под умелыми руками тайки, а спорт не для него – слишком ленивый и хилый. Да и с вечными недоеданиями сил не хватает порой подняться с кровати: в глазах темнеет и звёздочки летают. Сеанс массажа заканчивается раньше тренировки Намджуна, и Юнги плетётся к тому в зал, ведомый не то любопытством, не то правилами приличия, ведь куковать одному в чужой квартире как-то бестактно. Тренажёрка пустует – лишь парочка человек на беговых дорожках, – так что найти дока труда не составляет. Его вообще трудно не заметить: у комплекса со штангами налегает на силовые широкая фигура в тонкой майке, что пропитана потом и липнет к телу, очерчивая каждый мускул. Юнги, засмотревшись, облизывается и сразу себя одёргивает. Подойдя ближе, прокашливается, привлекая к себе внимание альфы. — Привет, — Намджун отрывается от упражнений, садится, переводя дыхание, и берёт воду: утолить жажду. — Как массаж? — Чувствую себя помятым. Во всех смыслах. — Если у тебя были зажимы в мышцах, сначала может быть немного больно, но потом станет намного легче, — перед тем как закрутить крышечку у бутылки, альфа жестом предлагает попить и Юнги, но тот отказывается, мотая головой. — Подождёшь меня немного? Около груш есть скамейка, — указывает на боксёрские груши в углу. — Только осторожно, они тяжёлые. Юнги фыркает: какая забота. Только вот он не немощный, пора показать альфе свою силу. — Груши, говоришь, тяжёлые? — медленно подходит к ним, по-кошачьи плавно, даже провокационно. Юнги сомнения в нём из-за омежьего сабгендера не то чтобы задевают, просто не надо его недооценивать, не надо этого снисхождения. У него вообще-то тоже есть яйца. Поглаживая кожаный чехол одной груши, самой толстенькой и увесистой на вид, он спрашивает с хитрым вызовом: — Вот эта? И до того как док успеет озвучить очередное предостережение, бьёт с размаху, да так, что бедняга отлетает, жалостливо скрипнув. Кажется, что весь шум и возня, привычная для спортивного зала, на секунду затихает, альфа тоже замирает с неясным выражением лица: то ли шока, то ли беспокойства, то ли восхищения. Нет, это однозначно восхищение, ведь док улыбается одобрительно и к омеге подходит, который от такой реакции сам стоит в шоке вместо былой гордости и злорадства. — Я впечатлён, — аккуратно взявшись за кончики чужих пальцев, Намджун проверяет целость костяшек и, не найдя ничего страшного, кроме небольшой красноты, оставляет трепетный поцелуй на тыльной стороне ладони. — Только в следующий раз стоит надеть перчатки. У Юнги подскакивает пульс, но он уверяет себя, что всё это из-за подскочившего после удара адреналина.***
Вечерами, с привычным ужином и бутылкой дорогого вина из коллекции, их разговоры становятся более личными, и, несмотря на то, что Юнги всё ещё хранит все факты о себе в папке «Строго секретно. Не лезь» и не распространяется лишний раз, Намджун открывается. Так Юнги узнаёт о распорядке его жизни, а не просто о рабочем расписании. И в голове складывается отнюдь не весёлая картинка. Намджун встаёт по утрам раньше рассвета; идёт на пробежку; не пьёт кофе – он желтит эмаль; едет в клинику по пробкам; надевает халат и вежливо и учтиво улыбается всем, демонстрируя ровный ряд зубов, подобные которым может предложить их контора; часами корячится, склонившись над чужими ртами; буравит костные ткани; вставляет челюсти, что по сути кропотливая и физически тяжёлая работа; потом – документы, карты, интерны, семинары, долгий путь домой и спортзал. И так каждый день. Единственная отдушина – музеи, прогулки и философские мысли о высоком и смысле бытия, которые, кажется, напротив, только отягощают. Юнги его даже жаль. Он задумывается и осознаёт, что не смог бы так, не выдержал бы, забил на всё и сорвался во все тяжкие.***
В связи с ночёвками в одном доме с Намджуном Юнги начинает напрягать их близость. Док пока не лезет, спит на своём диване, но ключевое слово «пока». Инстинкт самосохранения кричит: «Беги. Он – альфа, априори опасное похотливое существо, вы «встречаетесь», значит, допуск какой-никакой есть, вы на его территории, где у альфы слишком много власти». Мин Юнги же понимает, что зуб – не ужин, и за него придётся переспать, но оттягивает судьбоносный момент как может. Намджун вроде не давит, не намекает и не пристаёт – образцовый интеллигент, куда уж ему. Терпеливо ждёт, хоть и, очевидно, хочет. Проскальзывает у него порой такой взгляд: не то умело скрываемого желания, не то надежды; мольбы преданного щенка, ожидающего в вознаграждение вкусняшку или почесушек за ушком. Юнги от лишних нежностей уворачивается, но тактично, чтобы не дать ясно понять, что альфа неинтересен. Так, немного динамит. Идёт второй месяц их «отношений», и вроде уже пора, а то надумает невесть чего, бросит ещё. Но давать как-то не особо хочется. Так что Юнги придумывает план, дабы не отказывать: напугает немного альфу, чтобы тот сам перехотел. Они сидят на кухне дока, едят заказанную из ресторана еду. И Юнги кидает, будто невзначай, слова, что не одну неделю обдумывал: — Никогда не думал меняться местами? Намджун с палочками, не донесёнными до рта, замирает и взгляд поднимает на омегу, сидящего напротив. — В смысле? Юнги так веселит недоумение на лице альфы, словно тот реально не понимает. Он рвущуюся улыбку заедает лапшой из доставки и продолжает как можно более непринуждённо: — В постели. Ну, — столовыми палочками рисует образные круги в воздухе, — чтобы омега был сверху. Кончики палочек теперь указывают на дока, угрожающе целятся прямо в сердце. Шах и мат. Юнги смотрит глаза в глаза Намджуна твёрдо, бескомпромиссно. Наблюдает, как его физиономия медленно вытягивается. — Оу… Вот оно: изумление и замешательство. Каждый альфа любит трахать, но боится быть оттраханным. Вы что, альфьи жопки — это ж святое. Альфы же самцы, а лечь под кого-то уязвляет их достоинство. Сейчас Намджун поймёт, что его могут поиметь, испугается, будет опасаться лезть с ним в постель, и Юнги потянет время. Идеальный план. Док озадаченно чешет висок: — С омегами я как-то такого не пробовал. Ещё бы. Юнги фыркает, усмехаясь: — Будто не с омегами пробовал, — потешается. — Помнишь, я рассказывал про Джина?.. Мы оба альфы... За три года всякое было. Глаза Юнги никогда не были такими круглыми. Охуеть. Это просто охуеть. Нет, Юнги понимал, что отношения между двумя альфами немного не такие, как между альфой и омегой. Но он как-то не думал об этом. Легче считать, что Джин просто был из тех альф-геев, что тащатся от пассивной позиции. А тут получается… Это ж каким был Джин, что нагнул такого шкафа, как Намджун? Невольно воображение рисует эту двухметровую гору мышц: истинный мужицкий альфач с мясистыми бёдрами, что лежит, кайфует, краснеет, как аниме-девочка, и самозабвенно отдаётся… Фу, боже. Юнги аж передёрнуло, он не хочет это представлять. Но, чёрт. План не сработал. Намджун ни капли не испуган, от секса это его не отвратило: просто принял такой расклад спокойно. В ахуе тут только Юнги. — Не многим омегам такое нравится, — задумчиво тянет Намджун. — А что, хочешь побыть сверху? — и так легко спрашивает, будто не прочь согласиться. Глаза Юнги ещё больше на лоб лезут, в неверящем шоке он аж смущается. — Да нет… Так, просто спросил, — и весь краснющий отворачивается неловко. Признаться, Юнги нравится снизу: омежья природа всё-таки. Не сам факт того, что над ним доминируют или властно имеют, нет; простой проникающий секс – это приятно, без всякого мизогинного дерьма. Он пробовал быть сверху с Чимином, с главным омегой его сердца – тот очаровательно заливался краской в истоме и сладко стонал. Было лестно, что Юнги может довести кого-то до такого удовольствия, это распаляло, да и тоже было приятно, однако стараться двигать бёдрами, пока у самого зудит от возбуждения текущая задница, которую обделяют вниманием, – не очень. Дожёвывает ужин Юнги в молчании. Раздумывает очень долго, прежде чем понять один факт, по-настоящему шокирующий его, омегу мира патриархата: док не против поменять позиции и быть снизу не потому, что ради Юнги готов оставить свою честь, а потому что не видит в этом проблемы, не считает это оскорблением.***
Вопрос с сексом решается сам собой: к концу второго месяца наступает течка. В квартире дока, удобно разлёгшись в облюбованном углу дивана, Юнги ленно закидывает в рот сырный попкорн щедрыми горстями. На большом экране плазмы играет режиссёрская версия какого-то артхаусного кино, название которого он не запомнил, а в смысл даже боится вдумываться. Намджун, судя по сосредоточенному взгляду и серьёзному выражению лица, взаправду увлечён сюжетом. А омеге трудно сконцентрироваться. Смазанные мысли ни о чём беспорядочно блуждают по черепной коробке и путаются в морские узлы. Весь его фокус отчего-то концентрируется в районе пупка, мигрирует ниже к паху, расцветая сладким, гудящим напряжением. Юнги не сразу понимает, что намокает, но липкое ощущение влажности в трусах отрезвляет: он не просто течёт, он протёк, промочил и штаны, и, видимо, диван под собой. Чёрт. Он не подгадал, что течка начнётся так скоро. Его цикл вообще трудно отследить из-за нерегулярности и частых задержек, но сейчас – слишком уж внезапно. Видимо, аура альфы чуть подстегнула организм выделить смазку, будто осьминог, брызгающий от страха чернилами, только тут тело орёт: «Мы так долго не трахались! Пора!» Обычно течка не сильно туманит ему разум, не отключает мозг до животных настроек, она просто надоедливая. Тело ломит, появляется вялость, слабость, просыпается капризность. В остальном он спокойно занимается делами даже в этот период, хоть это и даётся тяжелее обычного. Лужа под ним едва слышно хлюпает, стоит чуть поёрзать. Он ведь ещё не пахнет, да? Боязливо и с опаской повернув голову, Юнги ловит прожигающий чёрный взгляд Намджуна. Альфе явно больше не до фильма, несмотря на стальной самоконтроль и внешнее спокойствие, у него зрачки расширены. Да, омега пахнет. Юнги подскакивает с нагретого места, прикрывая пах мисочкой с закусками. Док подскакивает вместе с ним. Они замирают на секунды, каждый боится пошевелиться: один – спугнуть, другой – спровоцировать. — Я в туалет, — подорвавшись, не глядя бросает железную миску. Попкорн ярким фейерверком летит в разные стороны, рассыпаясь по паркету. Омега спешно сбега́ет. Встревоженный альфа спешит следом: — Всё хорошо, не переживай… Договорить он не успевает – прямо перед носом захлопывается дверь ванной. Изнутри щёлкает замок. Юнги, оказавшись в безопасном уединении, по стене скатывается вниз, плюхаясь на пол, собирается в комочек. Долгую минуту спустя, когда сердце замедляется до размеренного ритма и наконец выравнивается дыхание, накатывает стыд. Он изгваздал дорогой диван в чужой квартире, устроил бардак в гостиной, грубо себя повёл, в конце концов вообще пришёл в гости в столь позорном состоянии. — Прости… — блеет раненым ягнёнком. По ту сторону глухо доносится глубокий ровный голос: — Тебе не за что извиняться. Всё в порядке. Цикл – это естественно, — успокаивает док. И Юнги вправду успокаивается, ведь альфа, на удивление, не скребётся в дверь озабоченным псом, не агрессирует, не кидается бешено и дико. Но как бы ни был адекватен и порядочен док, он всё ещё альфа. Омеге надо уйти домой. Попросит заказать ему такси, примет блокаторы, запрётся в своей каморке, ничего особенного. Но сначала хочется отмыть противное ощущение липкости и сменить штаны. — Я приму у тебя душ? — Конечно. Разрешение он получает, но отчего-то продолжает сидеть на голой плитке, благо та с подогревом. Через пару минут, что занимают будто вечность, в дверь учтиво стучатся. — Можно? — после затянувшегося молчания уточняют: — Я ничего тебе не сделаю. Открой, пожалуйста. Щёлкает замок. В узкую щель Намджун протягивает сложенные ровной стопкой полотенце и сменную одежду. — Извини за диван, за попкорн и… — Не стоит, — пресекает док, передав принесённое, сам закрывает дверь. — Будь тут столько, сколько потребуется. Всё полностью в твоём распоряжении. Зови, если что-то будет нужно. Эта забота трогает. Но омега всегда был наглым. Юнги не принимает быстрый душ, он набирает горячую ванну, которая по размеру больше походит на джакузи. Тело омеги краснеет, стоит залезть в воду, а сам он блаженно стонет и прикрывает глаза, откидывая голову на специальную подушечку на покатом бортике. Он отмокает около получаса, релаксирует. Течка даёт о себе знать лишь едва ощутимым гудением внизу живота. — Ка-а-айф. Плескаясь, Юнги высовывает ступни, пуская короткие волны по водной глади, машет рукой, наблюдая, как сотни мелких брызг разлетаются в сторону, куда-то на стену. Там в небольшом углублении устроены полки, на них – десятки бутыльков, шампуней, гелей. Все как на подбор люксовые, никаких дешевых «три в одном» по скидке из супермаркета. Омега, взяв один, щедро выливает половину, устраивает себе облака белой пузырящейся пены. Вылезает он счастливый, распаренный, румяный и чистенький. Омега внутри радуется комфорту; Мин Юнги ликует, что его не нагнули и обошлось без насилия; течная сущность противным червячком ковыряет под ложечкой, обиженно бубня: «Как так… Нас, таких хорошеньких, отвергли и даже не попытались утешить». Тупая сущность не понимает, сколько проблем доставила и какого пиздеца чудом избежала. Будь доктор Ким чуть менее галантным, лежал бы уже омега со вздёрнутой задницей, заткнутый узлом. Но Намджун так не поступит, он ведь хороший мальчик. Настолько хороший, что аж бесит. Хочется найти что-нибудь неожиданное у мистера Праведность, некий компромат, грязное белье, но не буквально, а вот забытые кем-нибудь стринги или дилдак из коллекции Кристиана Грея – вполне сойдёт. Но док – скучный дед. В ящичках, как в аптеке, набор стоматолога: запакованные новые зубные щетки, зубная нить, пинцет, антисептик, таблетки. А порывшись в шкафчике над раковиной, омега находит уходовые средства, ополаскиватель с мятой, терпко пахнущий лосьон, ирригатор, дорогие бритвы с дополнительными насадками и… ватные палочки в прозрачной коробочке. А у Мин Юнги чувствительные уши. И в переносном смысле: как главный орган для прослушивания музыки, то, без чего он не смог бы наслаждаться ей и создавать её, чуткий музыкальный слух. И в буквальном: реально сверхчувствительные ушные раковины, настоящая эрогенная зона. Поэтому омега любит чистить уши: и приятно, и полезно в плане гигиены. Но цены на ватные палочки такие, будто делают их из пуха единорогов, и, выбирая между купить покушать или пачку палочек, Юнги выбирает первое. Иногда втихую подворовывает в магазинах по штучке из упаковки и кайфует, но в этом деле главное не спалиться, а то получить уголовку за кражу ватных палочек – полный абсурд. А сейчас перед ним стоит целая банка в его удовольствие, манит белоснежными мягкими шариками… Намджун же сказал, что всё в его полном распоряжении? Юнги прихватит несколько с собой, прям щедрой горстью заберёт себе в карман. Пока предприимчивая сторона злобно хихикает, Мин Юнги неспешно чистит уши, в блаженстве закатывая глаза, и стонет от наслаждения. Лёгкая дрожь проходит по всему телу, и пирсинг в аккуратных ушках покачивается, чуть звеня. Колечки и простые гвоздики – все серебряные, бижутерия, откуда бы у Юнги взяться деньгам на драгоценные металлы? У омеги в левом ухе три прокола и орбитал в хряще, в правом – два в мочке и два хеликса на самом краю раковины. В заполненной паром ванной комнате полностью нагой омега стоит перед зеркалом. В отражении видно, как по красной после горячей воды коже стекают крохотным бисером не успевшие высохнуть капельки. Мягкий ватный шарик скользит вглубь ушного канала, прокручивается внутри с тихим шуршанием, а у Юнги по всему телу мелким ворохом бегут мурашки, от головы до кончиков поджатых пальчиков на ногах, и скапливаются внизу живота. Там аккуратный омежий член, очевидно, в чуть привставшем состоянии. Пожалуй, уши у него слишком чувствительные. Зудящее желание внизу требует ласки. Рукоблудствовать течным в чужом доме слишком уж беспардонно, но после лёгких игр с ушами так хочется… Если подумать, Намджун его тоже хочет. И раньше, а сейчас – особенно. Они вроде «вместе», и свалить в течку немного подозрительно… Если он проведёт течку с альфой, как положено, быть может, будет не так уж плохо. В любом случае когда-то необходимо будет с Намджуном переспать, чтобы закрепить связь и привязать окончательно. И лучше уж сейчас, чем когда док начнёт задаваться вопросами и надавит силой. Пока буйствует течка, у Юнги сто процентов не упадёт в процессе, и омега получит хоть какое-то удовольствие. С грохотом бьётся о стену отворившаяся дверь, когда Мин Юнги выходит из ванны в одном полотенце, криво повязанном на бедрах. Он босиком дефилирует в гостиную, где альфа, уже прибравший бардак от попкорна, сидит на диване, нервно барабаня пальцами, и безуспешно пытается досмотреть кино. Максимально решительный омега почти в прыжке седлает ойкнувшего от шока Намджуна. Желая контролировать, Юнги берёт инициативу на себя, всё равно док сидит застывшим тушканчиком, дышать боится. Омега лапает альфьи сиськи, словно женские, сжимая объёмные мышцы, и тазом подаётся вперёд, проезжаясь по чужому паху с однозначным намёком. Тут Намджун отмирает, перехватывает шаловливые руки и серьёзно заглядывает в глаза напротив, хмурясь. — Тобой сейчас руководит течка или ты сам? Мин Юнги руководит хитрость, предприимчивость и меркантильность. Но правду сказать он не может, поэтому хрипит: — Я сам, — невольно языком обводит верхний резец. Юнги из-за зуба нельзя сосать, кусать и сильно усердно целоваться. Но никто не запрещал этого Намджуну. Альфа окольцовывает узкую талию, размазывая оставшиеся после ванны маленькие капли воды, утыкается в бледную шею, шумно втягивая воздух, облизывает кожу под челюстью, когда омега с тихим выдохом запрокидывает голову, открывая доступ. — Ладно… ладно, — убеждает сам себя, — но ты мне скажешь, если что-то будет не так. Док действует деликатно, тактично и осторожно. Не так уж и плохо. — Соски… — командует ему Юнги, — сожми их посильнее, только не царапай. Тут же рот альфы накрывает левый, втягивая, а пальцы послушно сжимают правый, чуть оттягивая и прокручивая. Намджун ублажает, ласкает, делает всё, что пожелают. И это приятно, раззадоривает, посылает горячие импульсы к члену, заставляя встать окончательно. — Уши, — со стоном прилетает следующая просьба. И док покорно уделяет им внимание. Горячие выдохи щекочут, заставляют мелкие мурашки побежать от затылка вниз до поясницы, до копчика, туда, где текущая во всю задница жаждуще сжимается и нетерпеливо ёрзает. Намджун целует за ушком, кончиком языка проводит по краешку хряща, его столь близкое сопение становится оглушительным, и омега теряется в этой мелодии, переплетающейся с собственным урчанием. Юнги, сидящий сверху, подаётся ещё ближе, своим чувствительным членом проезжается по паху и животу альфы рваными толчками. По просторам гостиной разносится шуршание, тихий звук трения голой разгорячённой кожи омеги об одежду Намджуна. Сочащаяся смазкой головка вдавливается в торс и оставляет мокрое пятно на ткани футболки. Юнги не стыдно, Юнги даже не замечает, Юнги просто очень-очень возбуждён и стремится к пику. Альфа прикусывает мочку, совсем легко, даже дразняще, и эта острота простреливает по всему телу омеги. Со сдавленным стоном Юнги вжимается бёдрами в крепкий торс и кончает, бессовестно оставляя мокрые белые пятна на футболке дока. Осознание, насколько ему жарко, приходит только сейчас, когда удовлетворённый омега растекается безвольной каплей на Намджуне. Слегка онемевшие конечности остаточно подрагивают, пока он отходит от накрывшего оргазма. Намджун успокаивающе поглаживает его по влажной спине и легонько похлопывает по обнажённым лопаткам. — Надо в спальню, — то ли отдаёт приказ, то ли заботливо наставляет. Обессилевший Юнги не хочет двигаться совсем и никак не ожидает, что альфа его поднимет, буквально возьмёт на руки, как ребёнка, и в спальню отнесёт. Док аккуратно кладёт омегу на кровать, позволяя утонуть в мягкости кокосового матраса, и нависает над хрупкой фигурой внушительной тенью в полумраке комнаты. Раздевать его не требуется, он и так голый, а единственное полотенце осталось где-то на диване. Намджун с благоговением оглаживает нагую кожу, попутно целуя все сокровенные места и уголочки. Юнги считает про себя кружки точечной подсветки на потолке, пока его так старательно ласкают; он особого трепета не испытывает, только противно, что его слюнявят и облизывают, а тяжёлое сопящее тело, склонившееся сверху, угнетает. Устав терпеть, он надавливает на макушку альфы, властно заставляет спуститься ниже, буквально вдавливает в свой пах с явным намеком. Пусть работает там, пусть ублажает. Намджун без возмущений, напротив, с наслаждением подчиняется, сосёт небольшой омежий член, без брезгливости съедая остатки белёсой спермы, опустившись между бледных бёдер, вылизывает безбожно влажную течную задницу. Он причмокивает, смакуя смазку, глубже толкается языком, носом утыкаясь в налившиеся яички. Док хорош настолько, что омега не может сдержать коротких стонов, они вырываются на выдохах, а руки сжимаются на чужой голове, сильнее вдавливая в пах. Юнги кончает снова, и ему снова не стыдно. Но пока он приходит в себя, Намджун в стороне тихо раздевается, ловко стягивает одним движением с накаченного торса футболку, снимает штаны вместе с трусами. Стоит увидеть напряжённый, побагровевший альфий член со вздувшимися венками, накатывает осознание, что на ласках они не закончат, и хоть омега и понимал это заранее, в моменте всё же забылся, а сейчас с опозданием приходит страх. — У меня давно не было, — хрипит Юнги, пытаясь успокоиться. — Придётся хорошо растянуть. Он начинает сам, ибо не доверяет альфе, засовывает в себя пальцы и морщится, услышав громкий хлюп, который кажется противным. Несмотря на обилие смазки в течку, анус жжёт от растяжения, но Юнги очень старается расслабить отвыкшие мышцы, кряхтит, выворачивая напряжённое запястье. Если дискомфортно сейчас, то потом точно будет больно, а это последнее, чего хочет омега. Зажмурившись, он упорно растягивает себя, вообще без удовольствия, и отстранённо мечтает об одном: покурить. Юнги весь взмок, только вот ему не жарко: он дрожит, это холодный пот и мурашки страха, а не возбуждения. Он мыслями вообще не здесь, движения вынужденные – механические пенетрации. «Какая же дерьмовая ситуация», – думает он, и член почти падает. Омега сдается морально, но заставляет себя продолжить сквозь стиснутые зубы, сквозь пресность, и тут пальцы Намджуна присоединяются к его: по одному аккуратно толкаются рядом. Суммарно в омеге теперь их четыре. Зной растекается внизу, когда док касается чувствительных мест. Юнги ощущает влажные и горячие стенки, ощущает свои пальцы и чужие, действия которых он не может предсказать, и ощущает, как собственные пальцы переплетаются с пальцами альфы внутри. Намджун вставляет до упора, костяшками бьётся о раскрасневшуюся кожу ягодиц, и его оставшиеся снаружи мизинец с указательным на каждом толчке задевают яички. До дрожи хорошо. Со слабым выдохом омега достигает оргазма, поджимая пальчики ног. Пока Юнги лежит, выравнивает дыхание и перезаряжается, док его ласкает. Комфортит нежно, слишком сладко и интимно, а тело-предатель реагирует, потому что всё-таки приятно, и омега возбуждается снова. Намджун целует, вернее, только предпринимает попытку, тянется к губам, но Юнги отворачивает голову, жмурится, а когда минуту спустя распахивает веки, видит, как альфа нетерпеливо, небрежно себе надрачивает, сжимая багровый, сочащийся предэякулятом член, пожирает взглядом голую и готовую омежью задницу. Явно хочет пристроиться. Юнги грозно предупреждает: — Презервативы. И альфа, суетясь, достаёт новую пачку контрацептивов, смотрит на них с секунду и откладывает, беря из ящика уже другую, тоже запакованную. Пока Намджун надевает презерватив, Юнги понимает – это специальный для течек и гонов. Он не знает, что чувствовать от осознания: секса с ним не просто давно ждали, а готовились очень основательно, раз купили контрацептивы на все случаи. И, чёрт, Юнги уверен, что заметил в ящике и бутылёк смазки, которая явно сейчас им не нужна: омега и без того водопад. Но его мучает вопрос: это так док озаботился, если им будет не хватать естественной, или он реально поверил в ту провокацию с предложением поменяться местами? — Готов? — доверительно спрашивает Намджун, нависая сверху, и берёт омежью руку, мёртвой хваткой вцепившуюся в простынь до побелевших костяшек. Он переплетает пальцы в крепкий замок, и этот милый интимный жест для желающего сбежать Юнги всё равно что защёлкнувшиеся кандалы. — Я вхожу? — Угу, — отвечает сдавленно, зажмурившись. Док толкается аккуратно, крайне медленно, бережно придерживая омегу за талию, он минуты не двигается, давая привыкнуть, пока Юнги судорожно сжимается на распирающем изнутри немалого размера члене. Намджун шепчет что-то успокаивающее и начинает двигаться: неспешно, размеренно, легко скользя по обилию смазки. Юнги пытается абстрагироваться, представить не Ким Намджуна. Толчки ускоряются, нутро привыкает, по телу невольно разносится нега, когда альфа снова и снова задевает приятную точку. Шлепки голых бёдер о влажную горячую кожу звонко разносятся по спальне, смазка густеет, взбиваясь в белую пену. Физически омеге хорошо. Намджун не плох, даже очень хорош, оргазмы сами за себя говорят, но вот на душе паршиво. Юнги чувствует себя шлюхой: пока его трахают, он, не разлепляя век, пытается не развалиться окончательно, и вместо полагающегося всеобъемлющего удовольствия остро ощущает лишь опустошение. Как низко он пал, что реально даёт из-за зуба, и да, пусть альфа не самый плохой человек, и секс приятный, но сам факт. Куда скатывается его жизнь и какое новое дно он допустит пробить? Инородно, всё не так. Док размашисто входит и выходит, шумно дышит и почти рычит, Юнги кусает в кровь губы. Но альфа замечает и невесомо целует, высвобождая из плена омежьих зубов болезненно покрасневшую нижнюю губу. Намджун чует чужую дрожь, склоняется, укутывая собственным жаром, милуется, успокаивает, и от этой нежности ещё противнее. Трахни альфа его без чувств, как куклу, было бы легче, но док ласков и искренен. И этого святого Юнги обманывает? Главное, себя пытается убедить, что ему плевать, что в порядке вещей просто переспать, что нет в этом ничего такого. Добровольно дал согласие. Чего теперь-то себя жалеть? Он продался, вляпался в вонючую грязь и никогда не отмоет это чёрное пятно. Он плачет? Какого чёрта он плачет и кончает? Так плохо и так хорошо… Намджун слёзы сцеловывает, собирает алмазные капли с уголков глаз, прикрытых век, розовых щёк. Кажется, не замечает подвоха и думает, что ревёт омега от силы оргазма. Юнги хочет сдохнуть. — Не кончай в меня. — Мы предохраняемся. — Всё равно. Вынь. — Как скажешь. Док выходит с влажным чпоком и стягивает презерватив. Юнги доводит альфу рукой, ему липко и противно, собственная сперма подсыхает на животе, стягивая кожу. Омега дрочит ему мучительно долго, чужая выдержка только бесит. Почему док не скорострел? Намджун, наконец, кончает. Пачкает бледные омежьи руки, низко стонет и тянется за поцелуем. Юнги не отворачивается и не морщится – сидит неподвижно, смиренно позволяет. Мин Юнги чувствует себя грязным и буквально, и метафорически; он хочет в душ. Молча уходит в ванну и отмокает в горячей воде почти вечность, смывая с себя липкость и чужие прикосновения, трёт мочалкой с такой силой, будто кожу пытается содрать. Вода успокаивает, и через час он снова восстанавливает своё стандартное «похуй» и почти не терзается. Когда омега возвращается в спальню, док, уже сменивший постельное бельё, встречает с тёплой улыбкой, нежно целует, в глаза заглядывает: — Всё хорошо? — Да, — почти не врёт. Намджун его укладывает и в кокон из одеяла заворачивает, сам быстро моется и приходит обратно. Половина матраса проминается под тяжестью альфы, когда он ложится рядом; руки свои к омеге тянет, обдавая жаром и запахом шампуня, обнимает крепко, тесно, почти душит. — Дышать не могу. Пусти. — Прости. Сникший альфа выпускает из тисков, отворачивается. Неподвижно лежит с минуту в тяжёлой тишине, потом беспокойно сопит, шуршит, пока ворочается, и снова придвигается ближе, за ладошку берёт. — Мне нужно чувствовать, что ты рядом. Юнги смиряется.***
На утро омеге уже не так тяжело морально, и он намеренно выбирает не задумываться. Юнги больше не мучается саморефлексией, но течка берёт своё, и желание секса в нём просыпается зверское. И вот теперь привычный похуизм напрочь размывает любые границы. Юнги лезет сам, напрашивается, пока они ещё не вылезли из нагретой телами и рассветным солнцем постели, закидывает ногу на альфу и шлёпает тыльной стороной ладони по мягкой щеке Намджуна, осоловело моргающего. — Отсосёшь? — наглость – второе счастье. Альфа покорно подтягивает к себе чужие бледные бёдра и берёт в рот. Юнги жмурится и теряется в стонах. И это истинное наслаждение, когда беспрекословно выполняют приказы, ублажают жаждущую омежью натуру. Но потом док срывается с поводка. Словно, раз дали добро единожды, сразу нараспашку открыли ворота в похотливый ад. И не устаёт, и всё ему мало. Юнги не ожидал, что у Намджуна такое либидо. Как он это в себе держал и не взорвался? Альфа пристаёт к нему на кухне, пока омега, не удосужившись одеться, ленно готовит им завтрак. Подплывает со спины, окольцовывает длинными руками и целует за ушком, засасывает мочку. Изверг, раскусил все эрогенные зоны. Юнги покрывается мурашками, стоит осесть рядом томному шёпоту: — Можно? И у омеги нет сил отказать; он только поднимается на носочки, пока сразу два пальца альфы проникают во всё ещё растянутый анус, а потом заменяются неистово долбящим членом. Намджун находит его в любой точке квартиры, немного ластится, как пёсик, смотрит жадно, просит, чтобы дали немое согласие. Юнги закатывает глаза, ворчит, но разрешает, и тогда док начинает своё упование и берёт, берёт, берёт.
