Зубная фея

      В жизни есть занимательный парадокс, Юнги условно называет его «Раньше было лучше»: сквозь призму прошедшего времени то, что казалось настоящим, превращается в мыльные картинки воспоминаний, хранящихся в одном из разделов ненадёжного жёсткого диска мозга. Они искажаются сами по себе: переживают метаморфозы, отчасти стираясь, местами обретают новые оттенки. Мысленно возвращаясь к ним, будто к чему-то далёкому и нереальному, кажется, что тогда было так славно – совсем иначе, нежели в нынешней действительности. По правде, за фильтром неизменно долбящей невзгодами реальности что угодно будет райским местечком: и прошлое, и будущее, и вымышленное. Но ностальгия, надев розовые очки, заставляет впадать в раздумья и сравнивать, приукрашивая и сглаживая углы.              Во власти данного парадокса Юнги не то что впадает в рефлексию, он… смиряется. Принюхивается, как если сутки провести в смердящей комнате, привыкнуть к запаху и уже не чувствовать, хотя, когда впервые входил, тебя резко окатило волной вони. Так и у Юнги с Намджуном: ну было и было, чё бубнить-то. Если оглянуться, то было даже неплохо. По итогу прошлое уже кажется приятным, будущее хоть и туманно, но предрешено, а в настоящем – чем больше Юнги раскрывает докторскую луковицу, тем больше он к Намджуну проникается.              Юнги не мог себя назвать омегинистом, он вообще идентифицировал себя похуистом. К альфам питал нечто среднее между отвращением и презрением, но и альфаненавистником не был, ему на них было так же всё равно, как и на мир вокруг.              Тем не менее, если Мин Юнги был против патриархата и топил за адекватное отношение к омегам, а альфы, с которыми Юнги встречался, были сексистами, омег за людей не считали и унижали, то Намджун не относился ни к тем, ни к другим. Ким Намджун, альфа, омегами восхищался и боготворил. Его галантность и замашки истинного джентльмена были не простой вежливостью или воспитанием, нет, док вёл себя так, ибо считал, что только такого и ни капли меньшего достойны омеги. И осознание этого заставило Юнги, которому обычно похуй, по-настоящему охуеть.              Юнги теплеет, он всё ещё не может быть самим собой в полной мере, чересчур откровенничать или раскрывать о себе правду. Их отношения всё-таки фарс и лишь миссия ради зуба, но Юнги, немного с опаской и боязливо, всё же впервые просит альфу сходить в место, выбранное им самим.              Он не может позвать в родной ему андеграунд – слишком дерзко и скомпрометирует его настоящую личность. Поэтому останавливается на чём-то нейтральном, что вполне может вписаться в отыгрываемый образ прилежной омежки и при этом соответствует его желаниям.              Котокафе.              Юнги любит котиков, ясно? Напрямую никогда не признается, он же не сопливый милашка, он трушный суровый рэпер. А так, с Намджуном, можно сделать вид и сторговаться с самим собой, что эта слабость – лишь притворство в угоду роли. Но в душе он пищит и предвкушает.              Сам бы он в такое место не пошёл: слишком дорогое. И друзей бы не повёл, чтобы не позориться. А с доком, стоит раз скромно упомянуть «а можно?», смущённо соединив вытянутые указательные пальчики, и расщедриться на поцелуй – и вот у них уже заказан столик у окна, Намджун укрывает его предложенным работниками кафе пледом, те приносят пузатые чашки сладкого горячего какао, и Юнги растворяется в уюте, окружённый дюжиной пушистых котиков, ластящихся к рукам и просящих почесать пузико.              Мин Юнги в нирване, словно в раю. Забывается и сам почти мурчит от удовольствия.              — Люди по сути своей такие подлые твари, а вот коты... Коты – заебись. В них нет фальши, лжи, предрассудков. Всё у них максимально просто и честно. Если их кормить и любить, то они будут любить в ответ. Но главное – коты всегда верны себе. Как бы их ни любили, они всегда больше всего будут любить самих себя. И в этом не скрытом эгоизме и есть их самая большая честность.              У него пальцы по костяшки зарыты в лохмы мягкой шёрстки, он гладит тёплое облачко. Господи, это приятнее, чем оргазм. Но его отвлекают, вынуждая приоткрыть один из блаженно прищуренных глаз.              — Почему бы тебе не взять себе котёнка?              Потому что нет денег. Однако так сказать он не может.              — М-м-м, — задумывается Юнги и в итоге лукавит: — есть некоторые проблемы с арендодателем.              Он давно мечтает о своём коте, хочет приютить однажды бездомного, но всё упирается далеко не в правило «без питомцев» в договоре. И нельзя допустить, чтобы док задал наводящие вопросы и докопался до истины.              Срочно надо переключить внимание.              — А ты почему никого себе не завёл?              — Я завёл тебя.              Юнги хочет его ударить, но пока под рукой котики, атмосфера совсем не располагает к насилию.              В то время как омега распыляется на всех кошачьих, пытаясь не обделить вниманием каждую оказавшуюся рядом особь, Намджун сконцентрирован лишь на одной пепельной кошечке, внешне чем-то подозрительно напоминающей Юнги.              — Если серьёзно, то у меня есть пёс. Мони.              — Он из глины или мрамора? — Юнги не удивится, если это арт-статуэтка или очередная скульптура. — Если нет, то как так вышло, что я ни разу его не встретил в твоей квартире?              — Он живёт с моими родителями. Собаки как дети: им нужно уделять время и внимание, а у меня слишком много работы.              Точно, Юнги же видел посты в инстаграме. Белый самоед. Зачем Юнги вообще запомнил эту информацию?              Кошка, сидя на сильных руках Намджуна, осоловело жмурится, наслаждаясь мерными поглаживаниями за ушками. Длинные пальцы плавно двигаются туда-сюда в ритмичном повторении, так властно и изящно, что Юнги невольно залипает и, кажется, завидует зверьку.              — Ты, значит, собачник?              Хотя Намджун сам как пёс: тоже хороший мальчик, породистый, воспитанный, преданный и увивается хвостиком.              — Пожалуй, да.              Ох, не по пути им в жизни. Мин Юнги – чистый, стопроцентный кошатник.              Но раз док так ладит с животными и удостоился благосклонности не просто от кого-то, а от в высшей степени авторитета – представителя кошачьих, коих Юнги сам предельно уважает, значит, данный человек воистину заслуживает доверия.              И неизвестно, эта ли мысль или факт того, что после котокафе омега слишком расслаблен, заставляют Юнги впервые согласиться на галантное предложение альфы подвезти, которое тот не уставал делать после каждого свидания, но неизменно натыкался на отказ. Сегодня день исключений.              Юнги, занятый мечтами завести собственного питомца-котика, не сразу замечает, что они уже приехали. Машина, тихо шурша шинами, плавно останавливается у его дома.              За окнами иномарки расстилается пейзаж окутанного в тьму ночи двора. Тут всё привычно: единственный работающий фонарь горит с перерывами, мигает раз в минуту; на лавочке рядом с разваливающейся детской площадкой бухает компания подростков; даже в темноте вечера видна отколотая штукатурка на стенах дома и отсутствие стёкол в парочке окон. Атмосфера гниющего упадка и разрухи, с которой Юнги уже сроднился.              — Не самый хороший район, — как бы невзначай резюмирует Намджун, но его хмурые брови и поджатые в тонкую линию губы полно отражают его недовольство.              Юнги укололо, будто показательно ткнули носом в нассаную лужу. Да он и так знал, что там нагажено, чё афишировать-то.              — Нормальный, — твёрдо давит он, насупливаясь.              Конечно, на контрасте-то с домом доктора Кима в элитном комплексе, с внутренним двором с модным парком, шлагбаумом при въезде на территорию, входом по пропускам на охраняемую зону, обнесённую забором. У Юнги на районе забор лишь вокруг трансформаторной будки: с дырой и красочными граффити в виде членов. И нет не то что баков для раздельного сбора мусора, даже одного нет, просто куча воняющих пакетов навалена у подъезда, её вывозят дай бог раз в месяц.              И это Намджун ещё не знает, что живёт омега в этом доме не в квартире, а в подвале, который по сути своей не жилое помещение. Там несанкционированно организовал коммуналку предприимчивый завхоз и сдаёт комнаты обнищавшим маргиналам. Арендная плата зато низкая; единственная, какую Юнги может себе позволить.              Его бюджета не хватает не то что на вонрум, даже на гошивон. Но омега убеждён, что ему и вовсе повезло: если закрыть глаза на нелегальность и стрёмных соседей – его девять квадратных метров хоть и не особо просторнее гошивона, но зато окно есть. Маленькое, под потолком, с видом на асфальт и заедающей форточкой, и всё же.              Внутри взбрыкивается. Ему и самому от себя противно, признавать дряхлость положения не хочется, а уж тем более он не позволит осуждения или жалости в свою сторону.              Это его дело, ясно? Тайна, которую он открывать не собирается, не надо лезть. Хотя он сам ступил: без лишних раздумий сообщил свой реальный адрес и даже не заметил, как хмурился альфа ещё когда вводил данные в навигатор.              Поганое чувство расцветает на душе паршивой чернильной кляксой, затмевая всё положительное от котокафе. Бля, всё ж так хорошо было.              Да не было, на самом деле. Размечтался о том, чтобы завести своего котика? Забыл, что денег нет не то что на корм – на жрачку самому себе не хватает?              Юнги обидно, он тихо психует, настойчиво попрощавшись, хлопает дверью машины и удаляется в темноту своего поганого двора под шелест шин уезжающей иномарки.              Он никогда не позовёт в гости Намджуна, ибо ему банально стыдно.       

***

      В гостях у доктора Кима он прописывается будто у себя дома. В связи с этим всё чаще имеет честь лицезреть такого беззащитного, уютного дока: то сонного, то в пижаме, то расслабленно читающего очередную философскую книжку. И даже ловит моменты его совсем личного, что, пожалуй, не предназначалось для чужих глаз.              — Нет, мам, всё уже оплачено. Если они выставят вам ещё какой-то счёт, скажите мне или платите по карте, что я вам дал.              И нет, Юнги не подслушивает, просто док не скрывается, а у омеги есть уши, и никто не отменял банального любопытства. Намджун, меряя пространство кухни шагами, разговаривает по телефону, судя по всему, со своей мамой. Юнги, притихнув в гостиной, с интересом улавливает ответы альфы и по почерпнутым словам лишь с одной стороны диалога в голове достраивает историю. А после за ужинами невзначай спросит о том или ином, собирая недостающие элементы пазла для полной картины…              — Как там у вас погода? Тепло?              Док подарил родителям на годовщину поездку в Европу. Они, наверное, плещутся в бассейне лакшери-гостиницы.              — У нас жарко, а в Ильсане, передавали, дожди.              …а так они живут в Ильсане, на пенсии, у них есть пассивный доход, но Намджун помогает им финансово: содержит семейный дом и прочие условности.              — Хорошо, я съезжу проверить сад.              Его мать – милая добрая женщина не без типичных для прошлого поколения предрассудков, но всё же она очаровательна. Любящая, та, кто и баловала в детстве, и давала мудрые советы в отрочестве, и поддерживала всю юность, и искренне переживает и гордится, когда сын уже стал взрослым.              — Мам, кимчи очень вкусное, спасибо, но я ещё прошлый контейнер не доел.              Намджун любит её в ответ безмерно, уважает и благодарен ей за всё. Он с огромным трепетом относится к ней, это видно и по тому, как он помогает той в мелочах, и учтиво слушает все её преувеличенные переживания. Для него непозволительно быть грубым с ней, сказать что-то плохое или оскорбить. Нет, это его мама, и этим всё сказано.              — Как папа?              Отец у Намджуна довольно серьёзный и строгий, явно тяжёлой мужской рукой воспитывал с детства в Намджуне достойного альфу. Образованный и умный человек, привил сыну любовь к учёбе и науке, обозначил приоритеты в значимости образования и прочих рудиментарных вещах, что, подобно слонам из древней теории, на спинах держащих землю, столпами надёжно формируют уклад жизни достойного человека.              — Ясно.              У дока также есть двоюродные младшие сёстры. С ними Намджун видится нечасто, на семи праздниках или когда выдаётся повод. Однако поддерживает с ними связь, знает обо всём происходящем в их жизнях и старается помогать по возможности.              — Люблю тебя, мам, ты знаешь. И папе передай, что его тоже.              Так Юнги узнаёт многое про семью Ким Намджуна.              Его отец – хирург. Вся его семья – это потомственные врачи. Профессия передавалась из поколения в поколение, и вряд ли при таком раскладе у Намджуна, единственного сына-альфы, наследника, был выбор, кем стать: тут и воспитанное с детства, и давление родственников. И не сказать, что Намджун через силу стал врачом, что ему навязали, нет; он покладисто выучился, примерно всё освоил, взялся и стал мастером в деле, добился успехов и сейчас может спокойно назвать это своим призванием.              — Кем ты хотел стать в детстве? — задумчиво спрашивает Юнги у дока.              — Поэтом или писателем. Но я тогда был совсем маленьким. Со средней школы ничего не писал.              Альфе бы пошло стать куратором, философом, искусствоведом. Что-то вольное, околохудожественное, свободное.              — А стал врачом, — тянет омега с некой грустью.              — Я люблю свою работу, — улыбается Намджун своими обворожительными ямочками на щеках.              Но со всем его тонким складом души, со всей его тягой к искусству кем бы он стал, если бы не эта семейная традиция врачей? Если бы он посвятил себя искусству? Какие бы у него тогда были горизонты? Каких бы успехов он смог добиться тогда на поле деятельности, которое искренне любит? Если, когда это лишь хобби, он так самозабвенно в него погружён…              — А ты? — заглядывает в глаза омеги. — Кем хотел стать в детстве?              — Музыкантом.              — Ты им и стал, — искренне радуется Намджун, будто за себя, будто это он известный поэт с десятками опубликованных книг, что стали бы бестселлерами и переводились бы на несколько языков. — Исполнил свою мечту.              А по Юнги это внезапно режет, пробивает как кинжалом насквозь.              Да, это не просто мечта, а цель. Сколько амбиций, потенциала, горящего запала, желания; но вот ему двадцать три, а он в том же месте, с которого начинал – сбежавший в большой город ребёнок на первой ступеньке к успеху. Если раньше он был уверен в себе, верил, стремился, то теперь его размазало по асфальту, стёрло подчистую. Запал угас, достижений нет. Он просто неудачник.              И слова Намджуна как плевок в душу, как тыканье щенка в лужу, которую он же и нассал. Чего он, Мин Юнги, добился?              …Ничего. Упал на дно и занимается нахлебничеством, социальным паразитизмом. Да, Мин Юнги, именно таким великим человеком ты мечтал стать. Браво.              Доволен ли Юнги своей жизнью? Если отбросить бедность и нескончаемые проблемы… Какая вообще у него жизнь?              Про свою семью, которая принесла ему больше травм, чем положительных детских воспоминаний, Юнги даже думать не хочет.              У него есть друзья, их хватает; деятели искусства, но не возвышенного, столь любимого доктором Кимом, а самого настоящего уличного. Продюсеры, музыканты, рэперы, знакомые танцоры, бумагомаратели, творцы кастома, татуировщики и так далее. Его тусовка состоит из отбитых мечтателей; молодых, амбициозных, но немного потрёпанных неформалов.              Укурки, твинки, хиппи, стиляги мирового уровня, что выглядят как бомжи, а преподносятся как винтажный хай-фэшн; прошаренные за псевдофилософию, возвышенные выпендрежники, недогопари с каких-то дворовых сборищ – разношёрстая, но уникальная по составу компания. Юнги их в равной степени любит и ненавидит.              Некоторые альфачи из тусовки – индивиды мерзотные. Строят из себя плохишей, думают, что для омежек великая честь пососать их золотой стручок, ведь они самые крутые сливки селебрити с жалкой аудиторией в три человека, двое из которых их родители. Тупорылая самоуверенность и вседозволенность этих избалованных харчей порождает в Юнги лютое желание прописать им кулаком по роже. И частенько он этот порыв в себе не останавливает.              Репутация у Юнги, в общем, не лучше, чем у прочих. Фигура он всё-таки в узких кругах известная, поэтому читал в закрытых чатиках и толчках клубов андеграунда, что о нём крысы думают, частенько лично дописывая язвительные ремарки.              Но это всё лишь знакомые; баловство для вечеров, когда внутренний интроверт решает переквалифицироваться в экстраверта, или когда требуется компания для бухла и отвода души.              Большинство часов своей жизни Юнги проводит если не дома над семплами, то в студии. Он там на птичьих правах, по знакомству и большой удаче, но место реально отличное. Все самые небездарные музыканты их круга зависают там. Студия маленькая, без лоска, без оборудования за миллиарды вон, но всё самое нужное есть, и здание приличное, околоофисное, хоть и на отшибе Сеула.              Главный в студии – Ли Сонун, но в муз. тусовке все зовут его Табло, в честь старого псевдонима, который придумал ещё в молодости, когда грезил стать рэпером, но стал лишь легендарным продюсером в узких кругах, зато скопил на открытие собственной камерной студии. Он альфа, один из немногих представителей этого сабгендера, не вызывающий у Юнги отторжения, наверное, оттого, что тому уже под сорок, у него есть прелестная дочь, в которой тот души не чает, и вообще он хороший мужик.              Добряк Табло то ли видит в Юнги себя в молодости, то ли отголоски своей дочери, но воспылал он к омеге отцовскими чувствами и за бесплатно позволяет после закрытия студии или в свободные часы там работать над своими треками, чтобы очевидный талант не утекал в мусорку. Жаль, что очевидный он только для Табло, а для обычных масс Мин Юнги всё ещё ноунейм.              Юнги запивает свои вечные карьерные неудачи дешёвым пойлом, беззастенчиво жалуется на это и на всю жизнь сразу своему, пожалуй, единственному близкому другу – Ким, его альтушная душа, Тэхёну.              Тэхён сам виноват, что потащил Юнги на эту тусовку, пусть теперь смиренно выслушивает его исповедь о тяжкой судьбе бедного музыканта, вынужденно ставшего аферистом. Однако молча Тэхён не может, может только:              — Я тебе говорил, надо было не на ужины халявные бегать, а идти третьим к парочкам, — длинными пальцами с зажатой в них сигаретой в мундштуке на Юнги указывает, будто это придаст весомости его словам. — Семейные вечно не могут найти себе адекватного на тройничок, а за на всё согласную кандидатуру готовы отдать полсостояния.              Может только пиздануть что-то, как ему кажется, гениально остроумное, а по сути крайне тупое. Юнги глаза закатывает.              — Это проституция.              Хотя не Тэхёну говорить о проституции, когда он сам внешне от их представителей не отличается в своём тонком топе с крупной вязкой на голое тело, что ничего не скрывает. По сути, всё оправдано июльской жарой и духотой в клубе, да и кюлоты и тысячи подвесок с ракушками и цветами придают именно нефорского шика, а не шлюшьего бесстыдства. В любом случае Тэхён всегда говорит, что его внешний вид – это самовыражение, и так он показывает свой яркий внутренний мир.              — А твои мутки с доктором чем отличаются от проституции?              Это другое.              — Раз это такая охуенная схема, сам этим и занимайся. Ты как раз би.              Тэхён взглядов открытых, никогда не прочь помиловаться с таким же омегой, как он сам; притом он омегинист с замашками альфаненавистника и по-мазохистки обожает узлы. И этот противоречивый человек любит говорить о своей осознанности и вести классы художественного релакса с псевдопсихологическим подтекстом, где Тэхён, у которого из навыков рисования – только авангард, предлагает другим таким же, как он, травмированным и осознанным индивидам, помарать красками холст и выпустить через это «творчество» весь накопившийся негатив.              — Я пан, — твёрдо поправляет Тэхён и хмурится, но не может его лицо выглядеть грозно с этими объёмными блёстками на скулах и фиолетовыми стрелками.              — Хуян. Придумали просто новое слово для и так существующего.              Тэхён закатывает глаза. Юнги иногда любит подушнить, и в нём просыпается причитающий дед. Пожалуй, с престарелым Намджуном их связывает больше, чем хотелось бы.              — Не тарахти, ты знаешь же, что разница в…              Юнги слышит эту выдержку из гейской Википедии уже в сотый раз, поэтому без сожалений перебивает, язвя:              — Ага, пану похуй на гендер, би – возьмёт и то, и то. Только всеядность и безразличность – это синонимы.              Чёрт знает, как споры о сексуальных ориентациях привели их к практическим упражнениям, но слово за слово, пара опрокинутых бокалов с горячительным, и вот они уже самозабвенно целуются, абсолютно бессовестно прямо среди толпы людей в клубе, страстно и очень по-дружески.              Любит Мин Юнги омег всё-таки. От Тэхёна пахнет индийскими благовониями, губы у него мягкие, в вишнёвом блеске. Весь поцелуй хоть и по-пьяному сумбурный и со вкусом дешёвых клубных коктейлей, но такой нежный, родной. Никто так не дарит ласку, как омеги, особенно другим омегам. Чертовски приятно. И похуй на запреты из-за установленного новенького зуба, Юнги влажно посасывает губы друга, язык в него засовывает, слюной щедро делится, и вытирать рот после не хочется. Никаких лишних мыслей, только наслаждение.              Юнги и забыл уже, каково это: давно ни с кем не был. Намджуна он не считает за реального партнёра. Он – миссия.       

***

             Его миссия не невыполнима, но чертовски сложна. Чтобы альфа не слился раньше положенного, его необходимо к себе привязывать, поддерживать контакт. И даже социофобная интровертная колючка Мин Юнги терпит свидания с переменным успехом и исправно вылезает из норы.              А вот доктор Ким… Сраный карьерист, трудоголик с повышенным чувством ответственности, который слишком много на себя берёт. Посидеть сверхурочно после работы, по старой дружбе взять смены коллеги Чон Хосока, помочь интернам по доброте душевной… А Юнги? А как же Мин Юнги? Кому тут вообще больше надо? Тебе, глупый влюблённый альфа, а не омеге-обольстителю.              Если быть до конца честным, Юнги просто проголодался. Буквально соскучился по дорогим бесплатным ужинам, тонне вкусной еды. Хочется больше, чаще, регулярнее.              А док, видите ли, занят. Заботливые сообщения, стабильно приходящие ежедневно, на хлеб не намажешь. Пусть, как обычно, ведёт в ресторан, дарит милые подарки и даёт карманные деньги на такси. Юнги снисходительно готов смириться с обществом альфы, так когда состоится обещающая это всё очная встреча, а не бесполезная подачка жалких пикселей?              Доктор Ким много работает, слишком много. Это, конечно, приносит огромные деньги, но… И не то чтобы Юнги до этого есть дело.              Они – две крайности: Ким Намджун – миллениал, Мин Юнги – зумер. И Юнги, как истинный зумер, цветущий в информационном пузыре обсуждений всех подобных новомодных терминов, считает, что факт миллениальства доктора Кима обосновывает его трудоголизм.              Точно не ясно, от чего док такой гиперхардвокер: из-за особенностей поколения, строгого воспитания, выработанного полезного навыка, сильной альфа-сущности или просто это заложено изначально в характере. Хотя Юнги тоже плохой пример. Он ленив, похуист чистой воды, не умеет адекватно справляться с трудностями, психующие срывы жалости к себе из-за неудач маскирует пассивной агрессией, много мечтает, но для достижения целей делает недостаточно.              Однако если свои минусы Юнги хоть и может оценить, но ничего с ними не делает, то минусы Намджуна, особенно столь противоположные всей сути омеги, очень бросаются в глаза. Даже мозолят. И Юнги отчего-то сильно тянет их убрать, как перфекциониста смахнуть раздражающую пылинку с тёмной кофты.              Официально в расписании дока всего два нерабочих дня: четверг и воскресенье. Намджун ездит в клинику даже в свой выходной. Юнги считает, что это перебор, и назначает ему свидание прямо посреди четверга, и чтобы тот под аргументом работы не мог отвертеться, выстраивает предложение так, что отказ будет считаться равносильно личному оскорблению.              И ведёт его заниматься самой глупой бесполезной чепухой: они ждут час несуществующий автобус на остановке, а потом идут пешком, останавливаются у каждого ларька со стритфудом, кормят голубей крошками, на детской площадке качаются на качелях, в узкую сидушку которых еле влезает широкая альфья тушка. Так бесцельно слоняются несколько часов кряду до самого вечера. И вроде бы день просран ни на что, но Юнги убеждён, что лучше просрать с кайфом, чем убиваться на что-то хоть и полезное, но выматывающее. Тем более в выходной.              Такие целебные ленивые дни Юнги назначает доку каждый четверг и пристально следит за выполнением предписаний. Забавно выходит: пока доктор Ким лечит его зуб, Мин Юнги лечит его профессиональный гипертонус.              Мин Юнги, конечно, не магистр Йода, но тоже может назвать себя гуру в некоторых вещах и, как истинный мастер, передаёт и теорию, и практику недалёкому альфе. Учит его быть похуистом, эгоистом и думать о себе.              Что-что? У тебя ординаторы зашиваются и коллега попросил поменяться сменами? Ой, как жаль, что та выставка, на которую ты так хотел пойти, работает только до пяти и закроется в конце недели. Что ты выберешь? Просмотреть то, шанс увидеть которое, возможно, больше никогда в жизни не появится, или в тысячный раз протереть жопой кресло неизменного кабинета?              Они идут на фотовыставку и вальяжно прогуливаются вдоль каких-то не самых впечатляющих экспонатов, пока у дока разрывается телефон. Омега выуживает тот из кармана альфы и ставит на беззвучный.              Юнги сам не знает, откуда у него такой искусный навык манипулирования, но обвести вокруг пальца деда Намджуна проще, чем пятилетку; у него все слабости на лбу написаны. Омега ждёт почётной медали за звание не только лучшего ленивца, но и афериста.       

***

      С родителями Намджун его, слава богу, не знакомит – во-первых, рано, да и Юнги против такого официоза и ответственности, а во-вторых, им через месяц ставить зуб и расставаться навсегда. Впрочем, Намджун об этом не осведомлён и ведёт на знакомство со своими друзьями-коллегами, что тоже – тяжкое бремя и по факту слишком сильное вмешательство обманщицкой жопы омеги в реальную жизнь. От груза вины освобождает то, что все работники клиники и так Юнги видели и знают.              Десяток человек собираются на мини-корпоратив в аккуратном приличном ресторане. Они вместе с Намджуном приезжают чуть с опозданием, входят, держась за руки, когда все уже сидят за большим столом с заказанными на всех закусками. Встречают их воодушевлённо, засуетившись, со звоном рюмок. Док представляет всем своего спутника:              — Позвольте представить – Мин Юнги. Мой партнёр, мой парень, мой омега.              …и знакомит его с каждым. Раскрасневшийся Юнги, как положено по этикету, заведённым болванчиком кланяется всем поочерёдно. Как бы он ни не любил подобные сборища, позорить доктора Кима не собирается. В конце концов, он пришёл сюда вкусно поесть. Но ладошки потеют, люди незнакомые, и немного не его контингент…              — Я так рад, что Джун-и тебя привёл, приятно наконец с тобой познакомиться, — Чон Хосок улыбается так ярко, добродушно к себе располагая за секунду. Без врачебной униформы, одетый будто с обложки модного журнала, он выглядит на десяток лет моложе. — Ты не стесняйся, соджу пьёшь? Давай налью тебе.              В общем, Юнги вливается, вернее, не отсвечивает, молча набивает рот безумно вкусными закусками и не влезает в активно идущие разговоры.              — Ко мне пришёл однажды новый пациент после лечения в другой клинике, — рассказывает Ёнсон – стоматолог-гигиенист, бойкая и аккуратная леди. — Десятка лингвальная. Не знаю, где он был, но прошлый его дантист сделал адгезивный мост, прикрепил его к девятому и одиннадцатому зубу, так что всё просто болталось, хотя при улыбке выглядело ещё более-менее. Десна воспалилась, и мы просто убрали всё это, отправили его к хирургу. Потом ему ставили элайнеры.              Намджун, безмолвно уточняя, всё ли в порядке, сжимает ладонь омеги под столом, там, где в слепой зоне нет никаких свидетелей, кроме дюжины коленок сидящих, но у тех, слава богу, нет глаз. Словив с ним зрительный контакт, Юнги в ответ хочет успокаивающе улыбнуться, но с набитым ртом и надувшимися от закусок щеками выходит как-то странно. Ему вкусно – это главное, всё равно значения половины произносимых за ужином слов он не знает.              — У меня был пациент, — хлопнув рюмкой, говорит Хосок и тыкает палочками в руке куда-то в воздух, активно жестикулируя, — который настаивал на том, что он комплексно лечил абсцесс, просто прикладывая к фистуле листья орегано.              — Не знаю, помогло ли ему, но если бы он добавил щепотку к шампиньонам в сливочном соусе, точно вышло бы вкусно, — решается сказать Юнги и, кажется, отлично вписывается, своей шуткой разряжая обстановку, веселит всех и вызывает у Хосока такой приступ смеха, что тот аж заваливается на Ёнсон.              Большая часть людей, которых Намджун мог бы назвать своими друзьями, по совместительству являлись его коллегами. Довольно разношёрстная компания, разная по характеру, по мировоззрению, но все серьёзные, образованные врачи; в основном, ровесники альфы – от тридцати до сорока лет. Были и тонсэны вроде Чонгука; такие дети в глазах хёнов, над которыми они взяли опеку и приняли в свою врачебную семью, ведь уже сейчас они подают надежды. Юные птенцы, которые скоро вырастут и станут специалистами, как и их сенсеи, а пока – под крылышком старших.              — За двадцать лет в стоматологии скопилось столько историй, — впадает в воспоминания Чон Джихун, сонбэ Намджуна, импозантный и харизматичный мужчина. — И грубые с персоналом пациенты, и уверенные, что знают всё лучше врача, и людская глупость, когда и зубы себе сами плоскогубцами вырывают, и эмаль отбеливают в домашних условиях средством для чистки унитаза, и некомпетентные ассистенты, и случайные казусы, но самый запоминающийся из всех – когда ещё в мед. училище выпивали мы всей группой в «Норэбане», а за день до этого нас отправили на практику отрабатывать отбеливание, и мы тренировались друг на друге. Так вот, в нашем зале свет выключили, подсветку эту фиолетовую врубили, мы все улыбнулись, а у нас у каждого зубы светятся так, будто мы фосфором накидались. Десяток тупых голов с ядерными ртами.              Намджуну явно с ними комфортно: долгие годы дружбы, совместной работы, много историй об интересных клинических случаях, шуток про времена учёбы, нынешнее начальство, расспросы про жизнь, семьи, житейские проблемы. Но всё равно все эти люди в силу врачебной профдеформации немного особого склада ума. Никто из них так вдохновенно, как Намджун, не ввязан в искусство. Никто не разделяет его хобби.              Семья явно тоже не поддерживает его увлечений, сослуживцы по врачебной деятельности явно по уши в другой сфере.              Спросив позже, есть ли у альфы другие друзья из мира искусства, Юнги получает ответ: есть знакомые коллекционеры, музейные работники, арт-мастера, организаторы выставок, кто знает Намджуна как частого гостя в их среде. С ними порой у него случаются хорошие беседы; они приглашают его как значимого гостя на тематические ивенты, званые вечера, признают его профессионализм как врача и ходят к нему лечить зубы. Но они всё ещё лишь знакомые и не настолько близки, как те же коллеги.              А с кем тогда Намджун ходит на выставки? С кем он обошёл все эти галереи, о которых рассказывал? Сейчас-то явно с Юнги; пытается привить ему любовь к тому, что любит сам. А раньше?              Раньше он посещал всё это один. Пробовал заманить порой коллег, но те не разделили его порывов; пробовал с прошлыми партнёрами, с кем встречался, но те, видимо, как и Юнги, таскались с ним, скорее, вынужденно, а не искренне этого хотели. И, боже, кажется, даже Ким Намджуну порой может быть одиноко.              Преисполнившись жалости к этому большому, успешному и, с другой стороны, такому несчастному мужчине, Мин Юнги решает его порадовать. Совесть просто сосёт под ложечкой и давит искупить свои грехи, ведь Юнги своим зубным обманом по сути делает дока ещё бо́льшим страдальцем.              Поскольку денег у Юнги нет, а отплачивать телом не хочется, омега решает отдать Намджуну единственное, что у него есть, – свою музыку.              В последнее время, проникшись эмоциями умиротворения, благодарности и сострадания, на него накатывает вдохновение. Пара бессонных ночей перед своим зависающим стареньким ноутбуком, и вот у Юнги готов сочащийся меланхолией инструментал трека. В основу он берёт фортепьянные мелодии, что пишет и играет сам на электронной версии синтезатора, и добавляет надрывного баса на припеве. Строчки сочинённого текста размашистым почерком появляются в блокноте, а вот записать их и свести с музыкой он не может: микрофона нет. Записываться на убогий динамик телефона – кощунство. Херовый звук будет резать уши, и Юнги не может допустить такой непрофессиональной самодеятельности, а просить одолжение у Табло дать ему на часок студию – неудобно. Как потом объяснять своему сонбэ, для кого эта позорная грустная песенка, и почему её нельзя никому больше слышать? Поэтому Юнги решает дарить эксклюзивным живым выступлением.              Настраивает колонки в квартире дока, подключает к ним свой ноут, выключает верхний свет в зале, оставив только красивую подсветку, сажает Намджуна на диван, а сам встаёт перед ним.              Приготовьтесь, вас ждёт приватный лайв-перфоманс.              Стыдно-то как, аж ладошки потеют. Он перед выступлениями в клубах так не нервничает, а сейчас – как ребёнок, которого поставили на табуретку в Соллаль демонстрировать таланты всем собравшимся родственникам.              Юнги включает трек и, смотря глаза в глаза единственному слушателю – Ким Намджуну, зачитывает строчки, как он умеет: с полной отдачей, с чувством. Юнги отдаёт всего себя, проникновенная музыка берёт за душу, а в лирике столько скрытого смысла и откровенной философии, что этот любитель мудрости, док, сейчас растает от радости. Тем более текст очень личный, персонально для Намджуна, его не может не тронуть. У альфы глаза блестят, он, замерев на диване, внимает каждому звуку, и пока Юнги на одном дыхании выплёвывает куплет, он захлёбывается трепетом.              Звучат завершающие аккорды, музыка стихает, Юнги тянет последнее слово и замолкает. Его грудная клетка рвано вздымается, пока он восстанавливает сбитое дыхание. У Намджуна, видимо, тоже кончается кислород в лёгких, ведь тот замирает и даже дышать опасается, его переполняет изнутри слишком многим сразу.              Он, поднявшись, подходит к омеге, крепко обнимает, так сильно прижимает к себе, что, кажется, сейчас сломает рёбра, под которыми безумно быстро бьётся сердце. Отстранившись, альфа быстро и как-то невыносимо нежно целует его губы и, поймав зрительный контакт, произносит лишь:              — Я люблю тебя.              Их первое «люблю». И омега обескуражен настолько, что даже не хочется, как обычно, идти мыть рот после поцелуя; он просто, застыв и всё ещё рвано дыша, мычит несвязное:              — Угу, — и отворачивается. А что ещё ему сказать?              Паршиво. Ведь Юнги не может ответить тем же. Ему вообще противно это слышать, ведь ему это не нужно. Эта непрошеная симпатия вызывает только чувство вины и неловкое неудобство.              Намджун его любит? Класс. А Юнги его – нет. Максимум, он уже не испытывает к нему отвращение как к представителю альф, на этом всё. Эти отношения ведь даже не настоящие. Ау-у, Юнги тут только ради своего зу-би-ка.              Пока Намджун в своих фантазиях рисует розовые замки их счастливого совместного будущего, Юнги отсчитывает дни до окончания отведённых трёх месяцев, чтобы свалить в закат без лишних сожалений. И ему вообще не нужно, чтобы из-за таких искренних «люблю» его потом в ночных кошмарах мучила совесть.