Зубная фея

      Три месяца спустя наступает срок установки постоянной коронки. От наркоза Юнги отходит под пристальным надзором Тэхёна, на сей раз предусмотрительно попросив друга забрать его одурманенное тело из клиники.              На финальном приёме омега любуется сделанным зубом в зеркальце, довольный до крайности, обводит языком новый резец.              — Джун-и, — сладко тянет, почти нараспев и так приторно-елейно, что сахар на зубах скрипит, — а когда выставят счёт за лечение? — лукаво спрашивает Юнги, надеясь на конкретный ответ, где галантный альфа, конечно, скажет: «Ты что, никакой оплаты. Ты ничего мне не должен».              Намджун своим глубоким низким тембром отвечает спокойно:              — Не беспокойся об этом.              А у Юнги гора с плеч падает. Фанфары взрываются на фоне, кордебалет в перьях отплясывает, размахивая ногами, и под светом софитов тысячи блестящих конфетти осыпаются, плавно кружа в воздухе. Получилось! Три месяца мучений, бесплатный зуб во рту, и он свободен!              Омега зажёвывает обе свои губы сразу, чтобы не разулыбаться до ушей, хлопает ресничками и пищит:              — М-м-м…              Конец славной сказки кукловода Мин Юнги, вот только концовка ещё не сыграна. Шестерёнки в голове омеги судорожно разрабатывают дальнейший сценарий.              Расставаться сразу не вариант: док поймёт, что его подло использовали, да и Юнги, в чём он сам себе не признаётся, к альфе привязался.              Каждый раз, когда Юнги вот-вот хочет его бросить, Намджун зовёт в очередной ресторан, и меркантильная омега с журчащим от голода желудком не может заставить себя отказаться от халявной еды. Десятки закусок преподносит на блюдечки официант, опускает на стол прямо перед носом. Юнги хмуро жуёт, нехотя признавая, насколько всё вкусно, насколько рад его пустой живот получить наконец порцию пищи, а нога под столом нервно дёргается.              Надо бросать. Но альфа одаривает обворожительной улыбкой с очаровательными ямочками и двигает одну из тарелок к омеге поближе. У Юнги щемит сердце, он откладывает расставание на потом.              Надо бросать. Но Намджун протягивает коробку с криво перевязанным бантом. Просто так, без повода вручает подарок, чтобы омегу порадовать. Внутри – большие беспроводные наушники, дорогие, брендовые. Юнги с распахнутым ртом поражённо моргает, прежде чем смущённо буркнуть «спасибо». Расставание откладывается.              Надо бросать! Но док в картинной галерее смотрит не на огромные полотна во всю стену, воплощения прекрасного искусства, а, повернув голову в бок, гипнотизирует омегу. И во взгляде этом теплится столько переполняющей влюблённости, столько обещаний и восхищения, что Юнги, покраснев и отвернувшись, снова откладывает на потом.              А потом Намджун крепко держит за руку, не отпуская после свидания; тепло обнимает, обдавая манящим ароматом «Шанель»; заботливо проверяет состояние нового резца и на всякий случай записывает к себе на приём; обыденно передаёт набор уходовых средств гигиены для полости рта со строгой запиской с предписаниями его использования; посылает сообщение с вопросом, пообедал ли омега; и мельком шепчет «люблю тебя», привычно чмокая в висок.              Каждый грёбаный раз альфа делает что-то милое или всем видом показывает, какой он преданный щеночек. Юнги каждый раз откладывает на потом. Он мучается с месяц.              Почему он так тянет? Надо резко, быстро, как пластырь оторвать, а он держится за краешек, дрожит и боится, в итоге так и не набирается смелости для одного движения.       

***

             Намджун их следующую встречу назначает в парке, предлагает прогуляться. Юнги, хоть и ненавидит ходить пешком, сам не знает, почему не отказывается; видимо, всё-таки трогают воспеваемые доком в переписке оды о хорошей погоде. Конец лета приносит последние тёплые деньки, когда солнце ещё сохраняет свой жар, но уже не отдаёт духотой, и чувствуется свежесть скорой осени.              Юнги решает, что это повод, что надо рвать сегодня. Быстро и резко, как пластырь. Нейтральная территория парка даст возможность красиво уйти в закат; не придётся мучиться виной, бросай он в ресторане, нажравшись и оставив альфу за столиком, не оплатив счёт. В галереях или музее подобное проворачивать стыдно перед искусством, да и место не располагает к разборкам. И, поскольку они не в квартире альфы, сбежать будет легко, и не придётся бояться, что его зажмут и будут терзать расспросами: «А почему? Что не так?», на которые нет ответа, ибо рассказывать о провёрнутой афере грозит заявлением в полицию.              Решено. Юнги скажет чётко и прямо: «Прости, нам надо расстаться. Дело не в тебе, дело во мне». Клише, конечно, полное, но других поводов нет. А потом он представляет, как ямочки сползают с лица Намджуна, глаза его наполняются щенячьей грустью и непониманием, и серьёзный доктор Ким начинает плакать, биться в истерике, как ребёнок, кататься по асфальту, цепляться за ноги омеги и просит не уходить.              Господи, какое же Юнги дерьмо. Он же не злодей… Но выглядит так, будто он смеётся злорадным ведьминским смехом, пока размазывает невинного беспомощного добряка. Почему его вообще это так гнетёт, почему он в стрессе, хотя раньше было плевать на морали?              Надо себя порадовать, успокоиться. Маленькое в масштабах мира, но такое дорогое во всех смыслах для Юнги.              Мин Юнги нужны любимые мандарины.              Они стоят пять тысяч вон за килограмм – это семь пачек рамёна. И на семи пачках можно четыре дня протянуть в почти сытости, а килограмм мандарин Юнги съест за раз и нихрена не наестся. Для него это деликатес.              Недавно Юнги получил оплату от заказчика: неделю корпел над сведением, слушал его просьбы о тупых правках и ни разу не послал, хотя очень хотелось. Юнги заслужил эти деньги кровью, потом и слезами и может себе позволить нецелесообразные траты.              Юнги идёт на местный рынок и покупает у милейшей бабули пакетик своей цитрусовой мечты. И пока рациональность орёт о дыре в бюджете и ноет о предстоящем голоде, ведь бабки потрачены впустую, а дополнительной поддержки от бесплатных ужинов в ресторанах после сегодняшнего уже не будет, душа купается в простом детском счастье.              Ожидая Намджуна, он сидит на скамейке парка под раскачивающимися от лёгкого ветра деревьями. Как жаль, что они не в Италии, у них не жаркий климат, и деревья не мандариновые, а обычные лиственницы. Так бы подошёл – сорвал прям с ветки. Может, взять косточки и попробовать вырастить дома в горшочке?              Он охраняет свою прелесть, как кольцо всевластия, от назойливых голубей. Кропотливо чистит каждый, но кожуру не выбрасывает – откладывает в пакетик. Потом засушит её, она сохранит свой душистый аромат, и можно будет нюхать в совсем трудные времена.              Господи, как они пахнут. Юнги, разделив мандарин пополам, зарывается в него носом, наркомански вдыхает и, кажется, стонет от блаженства. Кидает одну дольку в рот и медленно рассасывает, перекатывая сладкий, чуть кисловатый вкус на языке. С минуту смакуя одну, он всё же начинает следующую: не спешит, стараясь растянуть удовольствие, и от наслаждения прикрывает глаза.              — Привет, — раздаётся сверху. Юнги, неожиданно вырванный из мандаринового астрала, давится соком.              Намджун садится рядом, пока омега собственнически двигает поближе к себе пакетик фруктов.              — Давно ждёшь?              Бляха, надо было быстрее сожрать всё до его прихода, а не медлить. Теперь делиться придется…              Ребёнок внутри Юнги топчется, капризничая, будто у него отобрали любимую игрушку. Он хочет скушать свои мандарины сам. Он на них заработал, он их купил. Они его. Ничьи больше. И неизвестно, когда будет следующий праздник жизни.              Но альфа кормил из своего кармана его три месяца, а Юнги по-скупердяйски зажмёт мандарин? Намджун и не просит, рассуждает о чём-то, любуясь природой. Юнги предлагает сам, чисто из вежливости, буркает, надеясь: не услышат, откажут.              — Хочешь?              Намджун говорит «спасибо» и принимает. У Юнги слёзы наворачиваются, когда он отдаёт свою прелесть. Какая драма.              Намджун съедает половину мандарина, вторую скармливает омеге, и дальше лишь чистит их для него. Качественно, тщательно убирает белые ниточки-прожилки.              Но и этой крохи хватило, чтобы внутри орало: «Заглотус, как посмел?! И что, что сам поделился! Бросай его сейчас же! Гони взашей!», однако Юнги не произносит этого и даже к концу вечера так с ним и не расстаётся.       

***

      На следующий день Юнги, валяясь в коконе из одеяла, лениво ищет новый заказ, скипая всех, кто за гроши хочет работу объёмом с Эверест. Сохранённые кожурки ровно выложены на бумажке – сохнут. Их лёгкий аромат витает в комнате.              Идиллию прерывает звук сообщения от Намджуна: «Можешь выйти из дома?»              Юнги, прочитав, хмурится. Альфа знает адрес его местожительства, но не знает конкретно квартиру, как и то, что живёт омега не совсем в квартире. Но всё же притащился на порог сюрпризом, без предупреждения. Мин Юнги, ты размяк, не надо было давать себя подвозить, ни к чему хорошему это не приведёт.              Взвинченный, он жопой чует неладное. Накинув толстовку, тащится на улицу.              Блестящая иномарка белой вороной выделяется в декорациях бедного обшарпанного двора: дорогие фирменные диски в колёсах, а чуть поодаль – лужа, неясно, нассанная или наблёванная. И стоящий рядом лощёный ухоженный альфа, болванчиком довольно улыбающийся, только усугубляет чувство инородности.              — Привет, — произносит док счастливым полушёпотом.              И притягивает к себе за талию, просунув свои руки меж омежьих, засунутых в карманы.              — Не помню, чтобы приглашал тебя в гости, — бухтит Юнги с недовольством и скрытой агрессией, но из тёплых односторонних объятий не вырывается; стоит смиренно, вдыхает аромат солнца и дорогого «Шанель».              — Я ненадолго, — целует в напряжённый лоб под капюшоном, нежно в продольные хмурые морщинки, а после легко в губы, невесомо и так быстро, что омега даже опомниться не успевает. — Только отдам кое-что.              Выпустив из объятий, Намджун идёт к багажнику, и даже по лопаткам его очевидно, как тот лучезарно улыбается. Юнги морщит кончик носа, взгляд отводит, отыгрывая крайнюю незаинтересованность, но были бы у него треугольные кошачьи ушки – выдали бы с потрохами: навострились бы и встали торчком, прислушиваясь, чем там альфа шуршит. Спустя пару секунд док появляется с огромной ношей, вот только, с чем именно, омега никак не может рассмотреть – обзор закрывает бампер.              — Это тебе, — опускает ниже и чуть наклоняет коробку, что держит в руках, давая заглянуть, что лежит внутри. — Кажется, ты их любишь.              Глаза Юнги из вечного флегматичного прищура медленно превращаются в два кружочка на поллица, зрачки расширяются, затапливая радужку, а челюсть непроизвольно падает вниз.              Охуеть. Доктор Ким привёз большой – нет, даже огромный! – деревянный ящик мандаринов. Каждый с наклейкой, с веточкой и листочком. Элитные мандаринки… Душистый запах от них тут же забивается в ноздри, покалывая цитрусовыми нотками.              У Юнги слова кончаются, а постыдный визг он в себе подавляет. В глазах звёздочки, или то отблеск от мандаринов, от которых, кажется, исходит золотое божественное сияние. Под рёбрами подозрительно колет, сердце заходится в эйфорическом припадке, а вместо голода в животе копошатся бабочки. Целый рой изнутри щекочет тонкими крылышками.       

***

      Юнги нужно срочно покурить. Успокоиться. Но денег, как назло, нет даже на пачку. Вернее, на пачку наскребётся, но он ведь на пачке не остановится – спустит всё, что имеется. И жрать тогда придётся воздух, ибо питаться за счёт Намджуна надо переставать.              Юнги идёт на радикальные меры.              — Сигаретку не стрельнешь? — обращается он к Сонуну в студии.              Как же он ненавидит попрошайничать. Главное, человек-то серьёзный… Вдвойне жалким себя ощущает. Но у друзей-ебланов не попросить; те, во-первых, зажмут, скупердяи, во-вторых, знают, падлы, что Юнги бросил.              И кто за язык дёрнул пригрозить им не давать ему, даже если будет выпрашивать в слезах, умолять на коленях или умирать в муках? Ещё и запугал: если всё-таки дадут, он их проклянёт и яйца открутит. И эти хлюпики трусливые реально испугались и ради сохранности своих мошонок точно не поделятся.              — Прости, я на электронках. Хочешь?              И дудку свою радужную предлагает. Тьфу, детский лепет. Это Юнги не поможет.              — Нет, спасибо.              Блядство.              Проходя мимо студийной курилки – маленькой душной комнатки с одной сломанной форточкой, Юнги не удерживается и решает зайти. Подышит хоть дымом никотиновым, из курилки этот табачный смог никогда не выветривается. Прямо арома-комната.              Внутри пахнет восхитительно, он по-маньячески делает глубокий вдох полной грудью. Кайф, но мало. Не торкает.              Решает подождать. Вдруг из здания кто курить пойдёт, тогда точно не отвертится и стрельнёт по доброте душевной.              Через полчаса беспочвенного ожидания Юнги странно гипнотизирует пепельницу. Вот лежит же золото, ни дать ни взять.              Юнги вытягивает голову, стараясь получше рассмотреть: там кто-то сижку и наполовину не докурил. Столько добра коту под хвост… Юнги бы за такую ценность сейчас убил.              Нет. Нет, Мин Юнги!              Склонившись над стеклянной пепельницей, он максимально близко пялится на злополучный окурок: «Мальборо». Хорошие сигареты. Целёхонька на сорок семь процентов, на фильтре отпечаток чей-то помады, но это можно вытереть. И если не задумываться, он и не брезгливый.              Пять стадий принятия неизбежного приходят из ниоткуда, по порядку, как в учебниках…              Отрицание пылкое: он не такой, всё не настолько плохо, есть и другие выходы. Тем более у него ни спичек нет, ни зажигалки. Но та, как назло, забытая кем-то, находится завалявшейся на подоконнике.              В гневе он проклинает одного сучьего доктора, крича во всю глотку: «Ким Намджун, это ты во всём виноват».              Торгуясь, пытается себя уговорить на электронку Сонуна – не выходит.              Уйдя в мини-депрессию, он впадает в беспробудное отчаянье: бьётся головой о стену и готов разреветься от того, как сильно хочется, но фу.              На последней: смирение и принятие. Мин Юнги стоит в сраной курилке и от нервов докуривает чужие бычки.              Скатился на самое дно. Но, чёрт, как же хорошо… Он в раю.              На вкус лучше мандаринов. По ощущениям – приятнее, чем оргазм или мягкая шёрстка кошечки под пальцами. Да, мерзко, да, негигиенично, но не смейте его осуждать, у него нервы, тряска, спать не может, глаз дёргается.              Юнги планировал что? Наебать. Почему тогда такое чувство, что наебали его?! Как в ходе всех событий, слово за слово, зуб за зуб, вышло это?!              Намджун влюбился по уши. Так и задумано, это ожидаемо: Юнги слишком классный, как в такого не влюбиться? Но он своей настойчивостью не даёт Юнги со сделанным зубом уйти в закат. Держит своими милыми ямочками, заботой, учтивостью, щедростью. И походу влюбляет Юнги в себя.              Блядь.              Вот Намджун сука последняя. Чтоб он сдох.       

***

      Зудящее чувство внутри не утихает, нервозность не проходит тоже. Юнги взвинчен, хочет курить, или жрать, или драться. Или можно сбросить напряжение иным способом – хорошенько поебаться. До сытой измотанности и забытья.              Заперевшись в своей каморке, взбив и подложив под живот подушку, он выбирает на телефоне порнушку. Проскролив ленту порнхаба с добрые полчаса, он останавливается в итоге на чём-то с пошлым названием «Двое омег-твинков нежно ласкаются». Содержание удивительно точно соответствует описанию. Уже спустя три минуты мелодичных стонов и причмокиваний, льющихся прямо в уши через беспроводные наушники, член встаёт, а задница намокает. Ещё спустя пятнадцать минут голые омеги на экране удовлетворяют друг друга в шестьдесят девятой позе, порозовевшие соски Юнги чутка жгут, а в мягком текущем анусе тонут два пальца. Но не приходит ни удовольствия, ни намека на приближающийся оргазм.              Юнги старается, давит на все приятные точки внутри, ускоряет темп, одновременно дрочит, но – ничего. Привычная техника самоудовлетворения, наработанная, доведённая до идеала за долгие годы жизни, не доставляет. Будто чего-то не хватает…              От досады он закусывает губы и жмурится, бессильно падает ничком на матрас. Под закрытыми веками мутные абстрактные точки деформируются в картину, в корне рознящуюся с играющим порно – накаченная грудь, крепкие бёдра, большие ладони, узел…              Юнги что, фантазирует об альфе? И не о каком-то эфемерном, а об одном конкретном. С тёплыми аккуратными прикосновениями, с уложенной челкой, с крохотными морщинками у глаз, с ямочками на щеках… Какого чёрта он снова думает о Намджуне?              Невольно стон вырывается из поджатых губ. Хмуря брови, омега подаётся тазом вперёд, проезжается членом по подложенной подушке, потом ещё раз толкается чуть резче, и ещё, пока не начинает постыдно её, бедную, трахать.              Альфа из грёз входит неспешно, вдалбливается размеренно, и собственные пальцы вторят его темпу. Да не может Юнги мастурбировать, думая о нём.       

Ким Намджун же старый, седой буквально. Не скрыть доку свою белую прядь у виска, Юнги всё знает. Альфа – дед с пенсионерскими заморочками и с очками для чтения.

      От простреливающего возбуждения трясутся колени, бессильно разъезжаются по простыням, но Юнги не останавливается, несмотря на ноющее запястье, ведь альфа в видении берёт его неистово нежно, так осторожно и так хорошо.       

Ким Намджун раздражает своей заботой. Десятки глупых сообщений, учтивая помощь, где не просят, добрый взгляд, джентльменские жесты, удушающая гиперопека.

      Альфа в мечтах переворачивает его, Юнги тоже ложится на спину, откидывая со лба мокрую чёлку. Воображаемый Намджун берёт в рот, не задевает белоснежными ровными зубами чувствительную плоть, даже не давясь, заглатывает по самые яйца и сосёт. Омега тонкой рукой скользит по члену, размазывает свою же смазку, собранную с бёдер.       

Ким Намджун слишком идеальный. Правильный хороший мальчик, поставьте ему пятёрку и погладьте по головке – аж тошно.

      Грохот крови в ушах заглушает порнушные стоны из давно позабытого видео, пока Юнги особенно усердно зажимает кончик члена и мелко дрочит именно головку, ведь любит именно так. И альфа из фантазии это знает, своими пухлыми блестящими от слюны губами засасывает там, где так необходимо, преданно потакая чужим желаниям.       

Ким Намджун – сопля без яиц. Подхалим соглашается со всем, поддакивает пустым болванчиком. Но не стоит ему притворяться понимающим, Юнги знает: альфа – жалкий каблук.

      Иллюзорный док теперь дрочит ему широкой ладонью и одновременно входит сзади, трахает старательно, толкается, ускоряясь в дикий темп. Пальцы Юнги, вторя ему, быстро входят внутрь, костяшки сталкиваются с ягодицами с такой силой, что бледная кожа начинает болезненно краснеть, а вторая рука судорожно надрачивает. Ненасытный альфа из образа не знает усталости; вдалбливается, точно таран, проезжаясь по простате, доводит почти до края.       

И вообще, Ким Намджун – ёбырь-террорист с повышенным либидо. Ему только дай добро – затрахает до смерти, хотя строит из себя непорочного ангелочка.

      Юнги кончает так сладко и бурно, что становится больно. В моменте весь дрожит, жмурится и стонет настолько громко, что звук точно долетает до соседей, но омега об этом не думает, слишком опьянённый оргазмом. Он пару минут лежит в полной прострации, абсолютно желеобразный, отходит, пытаясь наладить дыхание.              Сквозь охвативший вакуум медленно пробиваются голоса твинков из играющего порно, и Юнги лениво тянется к телефону, выключая бесполезное видео. До кульминации его довело не оно, а Намджун.              Доктор Ким же всего лишь миссия, он бесит, в нём столько минусов. Так почему в мыслях снова он? Лишь он один.              Грёбаный Ким Намджун, как бы омега его ни покрывал про себя матом, всё равно заставляет биться сердце быстрее. Да тот даже дрочит, думая о нём.              Юнги, похоже, встрял. Окончательно и бесповоротно. Пора признаться самому себе в пугающей правде и принять реальность, где он не аферист, который ждёт возможности кинуть жертву, а глупый омега, так сильно влюблённый.              Осознание бьёт, будто многотонное здание, обрушившееся на маленького котёнка: Юнги размазывает, крошит в пыль. Вся истома от оргазма сменяется тяжким паршивым комком внутри, что ворошится под рёбрами и не оставляет ничего, кроме гадкого ощущения: страх, пустота, ахуй.              Опустошенный Юнги садится на кровати и замирает. Обнимая оттраханную подушку, он впивается пустым взглядом в ржавый подтёк на стене. Туда, в угол под потолком рядом с форточкой, где беловато-серая краска чуть вздулась.              Неужели Мин Юнги правда дока лю… Нет! Даже в мыслях он этого не произнесёт.              Вскочив, Юнги нарезает круги по своей тесной комнате, грызёт ноготь большого пальца, бьётся лбом о стену.              И что ему теперь делать? Не ехать же к доку, не прыгать в объятия, не уходить в закат под звон свадебных колокольчиков. Фу, извольте.              Пока Юнги тянет время, всё его нутро тянется прямо к Намджуну. И это злит.              Нормально ли это, что у Юнги на нечто глубокое и светлое автоматической реакцией всплывает агрессия? Хочется крушить мир, сломать себя, и объект – Намджуна – убить самым жестоким способом. Док на это непременно посоветует номерок знакомого психотерапевта или сам впадёт в трёхчасовые философские размышления вслух по теме, завершив наставническую лекцию мягким поцелуем в лоб.              Гадство, вот что он опять о Намджуне думает? Гнать его надо прочь из своей жизни и мыслей. Альфа, паразит, прописался там, удобно устроился, заполонив собой всё пространство, каждый уголок омежьей души.              Юнги со всей силы, что есть в худом теле, пинает ножку стола. Деревянная, и без того хлипкая балка не выдерживает чужой разрушительной ярости, ломается, звонко хрустнув. Стол, переполненный барахлом, на трёх опорах выстоять не может, следом за балкой летит вниз, а с ним и всё на нем лежащее: вся техника, провода, блокноты, пустые пластиковые чашки от рамёна. С грохотом всё оказывается на полу.              Юнги, стоящий посреди образованного хаоса, понимает, что убираться нет сил, ибо внутри него творится бардак не меньший. И единственное, чего он хочет сейчас сильнее, чем позорно, отчаянно завыть и разрыдаться, – это упасть в тёплые объятия доктора Кима. И пусть гладит по волосам, нежит и сам исправляет всё, что натворил. Это его – альфы – вина.              В метро Юнги едет, нервно подёргивая ногой и то и дело терзая в кровь заусенцы на собственных тонких пальцах. Мерно стучит вагон, народу в поздний час – никого, нужную станцию занятый своими мыслями омега чуть не пропускает.              На улице давно сошедший закат оставляет после себя лишь звёзды и глубокую синеву ночи. Юнги, выпорхнувший из дома в чём был: в драных трениках и безразмерной толстовке, ёжится от прохладной свежести вечера, но упрямо идёт к дому дока, так агрессивно топая, что гудят пятки.              Намджун дверь ему не открывает и не встречает – Юнги входит сам, давно зная код от чужих апартаментов: вводит цифры на электронном замке, два раза сбиваясь. В прихожей со смятыми задниками бросаются кеды, толстовка летит мимо вешалки и грязной тряпкой опадает на пол, треники сползают по худощавым бёдрам, и со следующим шагом омега беспрепятственно из них выпутывается, оставляя за собой.              Господи, что ж он так завёлся-то? Он приехал убивать, просить утешения, в любви признаваться? Хочется впиться альфе в глотку, хочется напроситься на ласку, хочется заявить на мужчину права, хочется…              Юнги на неком животном инстинкте находит альфу интуитивно, по запаху. Тот сидит в кабинете с очками, сползшими с переносицы, и вскидывается испуганно, когда дверь с ноги распахивается, и в тишину комнаты врывается омега, почти голый: в одних трусах, коротких носочках и весь в мыле.              — Юнги? — Намджун снимает очки и промаргивается.              Юнги с запозданием вспоминает, что на календаре – вторник, доктор Ким рабочий, и ему вставать завтра в клинику в шестом часу. Плевать.              Он грациозно перебирается через стол, по пути скидывая на пол какие-то бумаги с книгами, и плюхается на бёдра альфе, который, опешив, поднимает руки в жесте «сдаюсь».              — Что случилось, подожди… — пытается вставить Намджун.              Но омега впивается в плечи ногтями и тянет крепкую тушу к себе, набрасываясь на чужие губы, что-то лопочущие. Поцелуй выходит диким, смазанным, Юнги буквально альфу ест, совсем игнорируя, что не получает ответной отдачи. Напротив, док его отстраняет, пытаясь заглянуть в глаза.              — Остановись. Чего так вдруг? Произошло что-то?              У омеги взгляд дикий, он рычит, шипит и лезет обсасывать крепкую шею; пара красных засосов оставляются над ключицей.              — Юнги, ты почему ко мне приехал? Мы ведь не договаривались сегодня, — не унимается Намджун, пока ему лижут кадык. — Да что с тобой?              Не выдержав, он встряхивает сидящее на себе тело, пытаясь отрезвить хоть как-то.              — Трахаться я хочу, — раздражённо запрокидывает голову Юнги, стеная, и резко встаёт, хватается за ладонь альфы, тянет за собой, уходит из кабинета, ведёт прочь. — Пошли!              Док, сгорбившись, не поспевает следом, на каждом метре спотыкается.              — У тебя же нет течки, прошлая была недавно… Ты что-то принял? Никогда таким не был…              Юнги, дотянувший их до спальни, разворачивается, толкает Намджуна на кровать, пихнув в накаченную грудь, и сам следом прыгает, седлая.              — Альфа, — потирается задницей о чужой пах и склоняется ниже, с томной угрозой шепча: — я тебя хочу сожрать.              Глаза сверкают безумством. Док тянется к его лицу, берёт за щеки, большими пальцами оттягивает нижние веки и вглядывается.              — Зрачки не расширены, — хмурясь, заключает с серьёзностью, а следом делает глубокий вдох. — Алкоголем не пахнет…              Невозможный. Ведь определённо всегда хотел Юнги, желал, но терпел, не лез, не настаивал, когда его динамили. Но отчего же, когда ему наконец дают, он так медлит? Бесит.              Юнги злится ещё сильнее.              — Чувствуешь? — схватив, заводит его руку себе за спину, кладёт на ягодицы туда, где пульсирует желание, и очевидно течёт настолько, что ткань трусов насквозь пропитана влагой. — Всё со мной в порядке. А если ты сейчас не перестанешь тупить и ничего не сделаешь, я возьму твою статуэтку дремучего тотема и буду самостоятельно трахать себя ей вместо дилдо, а ты можешь, как куколд, стоять в уголочке с блокнотом и со стороны анализировать, что со мной не так.              Угроза действует мгновенно.              — Понял, — сглатывает Намджун, и омега буквально задницей чувствует, как встаёт и крепнет член в штанах под ним.              Док, несмотря на накатившее возбуждение, всё ещё сдерживается, переворачивает его осторожно, сам нависает сверху, и лишь лёгкая дрожь мышц рук и вздутые на предплечьях вены выдают нетерпение. Он порывисто целует, нежно перебирает лепестки омежьих губ и, заглянув в глаза, спрашивает:              — Всё точно хорошо?              Они дышат одним воздухом, выдохи делят на двоих, ибо Намджун, даже отстранившись, всё равно остаётся так нестерпимо близко, что кончики носов не соприкасаются лишь из-за расстояния в жалкие миллиметры. У альфы губы красные, чуть припухшие и блестят от слюны. Юнги уверен: у него такие же. Греховные.              Омега моргать перестаёт, поражённый моментом. Ведь всю пылающую в нем ярость съели за секунду, растворили желчь искренне проявленной чуткостью и заботой. Вот именно поэтому Юнги так его…              — Скажи, что любишь меня, — шепчет, просит, ибо сам озвучить боится.              Намджун замирает, высматривает что-то на дне зрачков, прежде чем преданно и уверенно заявить:              — Люблю, — и мягко чмокает зажмуренные веки. — Всегда, — целует местечко под кадыком. — Даже не сомневайся, — и, пока кончиком языка проходится по краю ушной раковины, руками обводит покатые плечи. — Что хочешь сделаю.              И нежит, ласкает всем собой, пока Юнги в безвольную лужицу расплывается. Тёплые ладони гладят кожу, пальцы невесомо перебирают рёбра, влажные губы собирают мурашки в лёгких поцелуях, рот засасывает бусинки сосков. Омегу выгибает дугой.              Юнги и так почти голый, но док все равно неспешно спускается к его ногам, облизывает выпирающие косточки на тонких лодыжках и медленно стягивает короткие носочки. Омега пальцы-горошины поджимает, когда альфа, поудобнее перехватив стопу, целует поперечные засечки над пятками, натёртые жёсткими кедами.              Ким Намджун любит упиваться, любоваться, восхищаться стройностью и юностью, трогать с благоговением, относиться к омеге как к произведению искусства. Прежде чем снять с него трусы, он не оставляет ни кусочка тела обделённым вниманием.              А Мин Юнги в сущности своей крайне ленивый: он снисходительно позволяет и поощряет тихими просящими стонами. Юнги любит получать удовольствие, не прикладывая усилий, – лежит захмелевшим бревном, утонувшим в волнах наслаждения, и ни капельки не стыдится, только растворяется в кокосовом матрасе. Он любит получать безвозмездно, поэтому давит на макушку альфы и утыкает мордой меж собственных ягодиц, где вязкая смазка щедро вытекает из ануса.              — Вылижешь? — звучит как приказ.              Намджун любит заботиться и доставлять. Он лижет жадно, со вкусом, края посасывает и языком толкается внутрь.              — Ещё… Мне мало… — хнычет омега, которого совсем размазывает по простыням, что остаётся только комкать в ладони ткань постельного и двигать за волосы дока, направляя туда, где приятнее.              Ким Намджун любит капризы, потакать им, выполнять маленькие плаксивые запросы. Он верно следует озвученным желаниям, начинает натурально жрать омежью задницу и добавляет пальцы, растягивая дырочку для удобства доступа.              Юнги немного эгоистичен, гонится за своим удовольствием; насколько возбуждён альфа – совсем не задумывается. Насаживается на длинные фаланги, вертится, трётся, проезжаясь по лицу и носу. Он кончает, не предупреждая, сыто стонет и ляжками сжимает голову дока.              — Неплохо постарался. Но не смей на этом заканчивать.              Мин Юнги в сексе такой же дерзкий и наглый, как и в обычной жизни.              — Раздевайся быстрее, — командует, — не заставляй меня ждать.              И водит лениво по обмякшему члену, возвращая настроение, наблюдает, как альфа раздевается и ищет контрацептивы.              Юнги любит быть главным, поэтому провоцирует, разводит худые ноги, не переставая с оттяжкой надрачивать.              — Док, блядь, — не выдерживает.              Хватает альфу за узел, когда тот даже презерватив до конца натянуть не успевает, и вставляет в себя, пяточкой подталкивая в поясницу. Член, раздвигая мягкие стенки, входит до упора. Ощущается лучше, чем в фантазиях. Юнги сжимается, запрокидывает голову, отдаётся ленивой сущности и ждёт, пока его обслужат.              Ким Намджун несдержанный в моменте, хочет своей прелестью обладать, хочет насытиться тем, что так его будоражит. Он медленно выходит, с обожанием наблюдая, как худые ноги омеги заходятся в мелкой дрожи, а когда резко входит снова, Юнги подбрасывает всем телом. Док вбивается ритмично, чутко долбит в самые приятные места и вслушивается в сладкие стоны, что мешаются с хлюпаньем смазки и шлепками. Хочет насладиться вдоволь этим творением.              Но действует Намджун не без осторожности, а с постоянной назойливой гиперопекой и вечными вопросами:              — Всё хорошо? — под невнятное мычание омеги меняет угол проникновения. — Тебе так нравится? — закидывает тонкую икру себе на плечо и под спину придерживает. — Чего ты хочешь? — и, утянутый чужими руками вниз, припадает к губам.              Мин Юнги не любит, когда на него давят властью и унижают. Ведь за колючками он прячет столь хрупкого настоящего себя.              Пока внизу мощные бёдра сталкиваются с худыми ягодицами, Намджун, склонившийся над омегой, сбито дышит прямо в его правое ухо, при каждом выдохе обдаёт потоком горячего воздуха и, шатаясь при толчках, невесомым касанием задевает влажными губами чувствительный хрящик с двумя серёжками в хеликсе.              С доком они идеально сходятся в сексе, потому что нежность альфы и сочащаяся из всех щелей любовь не оставляют места для самокопания. Юнги кончает счастливый и довольный, как никогда. В мыслях трещит пустота, и лишь кровь грохочет в ушах.       

***

      Несмотря на похуизм, Мин Юнги никогда не был раздолбаем, ему не чуждо чувство ответственности. Он достаточно собран и серьёзен, чтобы соблюдать дедлайны и не подводить заказчиков; да, он плюётся, матерится, зашивается, но делает вовремя и качественно; да, он на мели и сводит концы с концами, но ведёт бюджет и на важное всегда заранее откладывает, не просрочивает месячную арендную плату, ибо даже из халупки могут выгнать. Он надёжен настолько, что Сонун доверяет ему дорогое оборудование и последним закрывать студию. Юнги понимает, что легче быть осторожным и не получать в ебало, чем потом возиться со стоматологом. Но в тот раз вышел форс-мажор, да и Юнги хватает благоразумия следовать указанию врачей и не усугублять, избегая ещё больших проблем. Всегда проще предотвратить, чем лечить.              Поэтому он, как прилежный хороший мальчик, чистит зубки, делает прописанные уходы и юзает полоскалку, о которой док не устаёт напоминать, особенно после установки постоянной коронки.              Все эти мыльно-рыльные процедуры прибавляют ему минут пятнадцать к привычному времени в ванной, что начинает утомлять. И когда в очередной раз он идёт на ритуал омовения своей полости рта и замечает, что в выданном три месяца назад клиникой бутылёчке жидкости осталось совсем на донышке, он матерится, но фоткает этикетку и идёт в аптеку за новым.              Тыкая фармацевту в окошко экраном с негласным «вот эту хуйню, будьте любезны», он гипнотизирует аскорбинки, выложенные на кассе, жуёт губу и скорбит, что и их купить денег не хватит.              — С вас дохуя миллионов вон.              Юнги клянётся, аптекарша прям так и сказала. Ибо такие цифры он только на алгебре видел, никак не в ценниках. Ловя инфаркт и сердца, и мозга, он думает, что аптекарша ненароком пробила ему и пресловутые аскорбинки, причём сразу все, что были в наличии на складе, а потом разбивается о жестокую реальность.              Полоскалка сто́ит, как почка.              Иного и не стоило ожидать от клиники премиум-класса в центре Сеула. Вот только прошлую ему выдали как презент за посещение, и, судя по всему, то была одноразовая акция. Просить ещё одну бесплатно неловко. Не заявишь же в больнице, придя на ресепшен: «Здрасьте, я у вас тут зубик вставлял. Вы мне пакетик со всяким выдали. Можно ещё один такой же?».              — А нет похожего, но подешевле?              И покупает рандомную, самую дешманскую, как эквивалент, и аскорбинку берёт сверху – для успокоения.              Несмотря на похуизм, Мин Юнги никогда не был раздолбаем. Но форс-мажоры случаются чаще, чем хотелось бы.       

***

             Лучи утреннего солнца просачиваются через прозрачный тюль на окне. Мин Юнги не спится в такую рань: у Мин Юнги чешутся зубы. И тянет почесать их об альфу, что ничего не подозревающей жертвой безмятежно покоится рядом на кровати.              Намджун лежит на животе, сопит во сне, лицом уткнутый в подушку так, что мягкая щека забавно сплющивается, и приоткрытые губы надуваются трубочкой; его голую спину одеяло прикрывает только ниже поясницы, оставляя беззащитными смуглые плечи, что на контрасте молочных простыней выглядят вдвойне привлекательно. Его хочется съесть.              Выбравшись из-под окольцевавшего загребущего щупальца альфы, Юнги нависает над мерно дышащим телом.              У Намджуна родинка на верхнем позвонке, точно посередине задней стороны шеи. Юнги кусает его загривок, прикусывает так, что медовая кожа альфы сначала идёт белыми пятнами, а потом краснеет, болезненно наливаясь алым. Он игриво зализывает пострадавшее место и не сдерживает себя, впивается зубами снова, чувствует приятное давление на дёсны и блаженно выдыхает, когда назойливый зуд в зубах отступает.              Ему мало, хочется сильнее, больше, и омега кусает снова и снова; терзает, совсем не щадя чужое тело, которое, разбуженное от таких действий, начинает ворочаться, сдавленно мыча спросонья. Распалённую жадность не останавливает даже свинцовый привкус, появившийся на языке, в итоге большая ладонь, защищаясь, накрывает загривок, физически став преградой между ненасытными омежьими клыками и такой манящей родинкой на позвонке.              — Прекрати, — хрипит низкий голос дока, тонет в подушке и шорохе простыней.              Юнги игриво тычется носом в тыльную сторону кисти альфы, зубами царапает пальцы, стараясь убрать помеху на пути к желанной шее. Мин Юнги – хищник, и перед ним самый сладкий кусок мяса.              — Тебе нельзя кусаться, — хмурится Намджун.              Но омега настойчиво пытается пробиться сквозь мешающую ладонь и начинает покусывать беззащитную область вокруг.              — Можно.              Когда лёгкие попытки отбиться от безумного омеги не помогают, доктор Ким со слабым рыком переворачивается на спину, хватает за подбородок оскаленное лицо и, смотря в глаза в глаза, твёрдо запрещает:              — Нельзя. Подожди два месяца после имплантации.              А Юнги надо, физически необходимо, у него буквально зудит. Свербит назойливо вся челюсть, порывает впиться во что-нибудь мягкое, чтобы унять раздражение хоть на миг.              — А я хочу сейчас.              Он не выдерживает, вырвавшись из захвата, седлает брыкающегося альфу, сковывая его руки одной ладонью, второй зажимает ему лицо, шлёпая по губам, закрывает рот:              — Молчи, не возникай, — а сам ненасытно продолжает кусаться.              В суете их битвы шуршит постельное. Намджун зло мычит, грубо заткнутый, пока Юнги причмокивает, терзая шею и ключицы альфы. Впивается в упругую кожу, совсем не жалея силы, оставляет багровые следы, что сойдут не за один день.              Намджун звереет, применив силу, что до этого учтиво сдерживал, освобождается, перехватывает власть и омегу, взяв за талию, всем корпусом к себе притягивает, давя на затылок, наклоняет к себе голову, в миллиметре близости серьёзно шепчет:              — Прекрати.              И впивается поцелуем, желая успокоить, не даёт уйти, но Юнги всё равно остервенело кусается, безжалостно зажёвывая чужие губы.              В наказание ему прилетает лёгкий шлепок по ягодице, звонкий удар широкой ладони эхом разносится по спальне, Юнги стонет альфе в рот и съезжает по его лицу, смяв хрящик носа, трётся о скулу и закусывает щёку в месте, где обычно ютится маленькая ямочка.              Намджун рычит на выдохе. Это от возбуждения, омега этот хрип хорошо знает: глубокий, низкий, почти стон, когда доку хорошо или когда хочет большего. Альфу с самого утра облизали, покусали, раздразнили, борьбой пробудили звериные инстинкты и сверху потёрлись. Если бы у него не встал, Юнги бы даже оскорбился.              Он переходит острой лаской на шею, сжимает зубы на чужом горле, закусывая перекатывающийся кадык, а рукой вниз тянется к паху альфы и сквозь ткань трусов грубо сдавливает бугорок.              — Что же ты творишь… — не спрашивает, а просто беспомощно выдыхает Намджун.              Больше не сопротивляется, смиренно позволяя длинным бледным пальцам стянуть трусы и плотным кольцом обхватить налившийся член. Всего пара неспешных движений, что становятся постепенно более размашистыми, и он полностью сдаётся.              Юнги нетерпеливо ёрзает, продолжает терзать шею, захватывает ключицы, сгиб плеча. Зудит нестерпимо. Хочется занять чем-то рот. Сопя в горячую кожу, он голодно облизывается.              Омега сползает вниз, устраивается между сильных бёдер, лениво надрачивает и, высунув кончик языка, лижет покрасневшую головку, съедая жирную каплю предэякулята.              И только он открывает рот пошире, собираясь заглотить член, как Намджун опускает руку ему на затылок, резко предостерегая:              — Юнги, зубы.              От низкой угрозы в голосе Юнги покрывается мурашками, но не останавливается.              — Не волнуйся, я умею сосать, — по-кошачьи тянет, пока выцеловывает головку, — и не укушу твой чувствительный член.              Док непреклонен. Дёрнув вверх, он оттягивает наглую мордашку от своего паха, собирая в кулаке чёрные пряди, держит за волосы, фиксирует его голову, второй рукой сжимает челюсть так, что румяные щёки сплющиваются, и, нахмурившись, со сталью во взгляде, от которой дрожь пробегает, смотрит в глаза напротив.              — Юнги, у тебя имплантат. Если ты заденешь зубами – хуже будет только тебе. А так можешь хоть целиком сожрать мой член, только не кусай, а сначала разрежь на кусочки.       

***

      Доктор Ким всё же настаивает на приёме, ибо зуд – это звоночек.              Кабинет всё тот же, Юнги будто вечность здесь не был. Признаться, надеялся не оказаться больше никогда.              В этот раз отсутствует ассистент Чонгук, они лишь вдвоём, и Юнги гонит прочь навязчивую фантазию поиграть в доктора, кинково разложив альфу на рабочем столе. Добросовестный доктор Ким ни за что на такую вопиющую некомпетентность не согласится.              В стоматологическом кресле с открытым ртом омегу всё ещё трясёт от страха, но присутствие Намджуна рядом успокаивает. Благо осмотр он заканчивает быстро.              Диагноз: раздражение на дёснах, аллергическая реакция на средства гигиены.              Намджун, листая карту, спрашивает, хмуро поглядывая то на строчки в папке, то на омегу напротив, сидящего на стульчике для пациентов.              — Ты полоскал? Я же напоминал.              Напоминал, правда: и лично на каждой встрече на прощание, и после еды, и в сообщениях перед сном. Юнги выводило это до дрожи.              — Да. Нет, — запинается омега, нервно теребит рукава толстовки, не зная, какую лучше выдать ложь, и выбирает полуправду: — Я полоскал, но потом другой.              Ну всё. Конец. Праведный трибунал доктора Кима сейчас сошлёт на него кару небесную, и даже лужи телесных жидкостей от бренного тела омеги не останется. Хотя, может, только лужица и будет – урина как доказательство, как сильно один бедный Мин Юнги ссытся от страха перед опасно суровым взглядом дока.              — Ты сменил средство? Почему? — его тон бесстрастный, и нотки обеспокоенности в нём дрожащая задница омеги считывает как угрозу.              Юнги стыдно признаться, что не было денег, банально не хватило на дорогое средство. И бог знает, что было в составе купленного им самого дешёвого.              — Твоя горчила, — склоняет голову и скукоживается весь.              Он не созна́ется. Убейте, закройте крышку гроба, похороните. Не-а, не скажет.              Доктор Ким вскидывает бровь, откладывает карту, руки на столе сцепляет в замок и наклоняется к пациенту.              — Сперму глотать тебе не горчит, а лекарство горчит. Ни за что не поверю. Ты что, ребёнок?              Юнги краснеет и ещё больше вниз голову опускает.              Тогда, после несостоявшегося минета, омега закончил дело руками, причём в отместку долго мучил член Намджуна, прерывая чужой оргазм раза три, прежде чем дал наконец излиться. И в довершении назло полез его потом облизывать и весь выпущенный заряд альфьих яиц взял и сожрал.              — Ну и нах ты это вспомнил? — смущённо огрызается со своего стульчика. Стоматологический кабинет убивает в нём всю дерзость и уверенность в себе.              Намджун не прокурор, но своим авторитетом врача так властно давит, что постыдная правда сама отрывисто вылетает изо рта.              — Ну купил другую и купил, чё бубнить-то.              Вопреки воли омеги, вопреки неловкости, Юнги раскалывают, как орешек. Док выведывает, что вместо прописанного средства омега теперь использует жидкое говно в бутылке.              И это плюсом ещё курение на нервах не самых гигиеничных бычков. Хотя бы это признание из него не вытягивают, как и реальную причину, почему Юнги не купил нужную полоскалку. О своей злополучной бедности омега не расскажет уж точно.              — Ладно, не говори, если не хочешь, — Намджун вздыхает, тяжело и протяжно.              Встаёт с кресла, идёт к шкафчикам у стены, гремит чем-то, сопя осуждающе. Юнги не смеет поднять глаза, занавешивает румяные щёки чёлкой и молчит, пока док не стукает чем-то на столе, совсем рядом, заставляя вскинуть взгляд.              — Я тебя не понимаю.              И просто ставит перед ним бутылёк с полоскалкой, той самой, дорогой.