VI. Пес на кошачьей территории.
24 августа 2025 г., 02:10
После принятия симпатии к Намджуну становится легче и сложнее одновременно.
Они – пара. Реальная, со всеми сахарными милостями и в серьёзных отношениях. Юнги до сих пор не может в это поверить. Он? Добровольно?
Стоит признать, что, если бы не афера с зубом, они бы никогда не встретились. Даже если бы и встретились, Юнги бы не дал зелёный свет, а отшил сразу. Даже если бы и дал, не выдержал бы с ним так долго и кинул до того, как успел бы разглядеть в нём всё то, что сейчас так ценит. Все эти факторы ни за что не сложились бы так при иных обстоятельствах, и исход у их истории был бы совсем другой. Три месяца, что казались мучением, теперь – просто необходимый период, ведь тугодум Юнги долго присматривается.
Мин Юнги счастлив. Нет, реально, он в шоколаде; окрылён порывами распустившейся любви, и кактусы в душе цветут. Нелепая, конечно, картина, но такова его колючая романтика.
И теперь Юнги позволяет не строить из себя примерную омежку (хотя когда это из него был хороший актёр), а истинно открывается, ведёт себя так, как ему комфортно. Делает то, что нравится, хотя раньше не мог этого позволить, боясь, что альфа не разделит его порывов.
Вместо ресторанов, выбранных альфой, Юнги зовёт в бары. Заказывает не привычное вино, а пиво, сидр или коктейли на соджу. На удивление, дока не смущают ни дешёвые закуски, ни шум с соседних столиков, ни играющая внутри низкосортная музыка, ни то, как быстро омега может осилить пинту нефильтрованного и совсем неграциозно рыгнуть после.
Пить с доком приятно. Они вдаются в разговоры о бытии, где Юнги своими резкими взглядами гасит тягучую философию альфы. И даже если омегу начинает штормить после алкоголя, Намджун всегда остаётся достаточно собранным, чтобы заказать им такси до дома.
Юнги тянет его на концерты рэперов в свои родные андеграундные клубы. Он там как рыба в воде: в курсе, что сказать бармену, чтобы коктейли дали не разбавленные, треть тусовки знает в лицо и здоровается по-братски со знакомыми, наизусть знает тексты песен, что играют на сцене, и даже не подпевает, а хрипло орёт в такт. Юнги прыгает, не то дрыгаясь, не то танцуя; Намджун стоит рядом недвижимой скалой, как личный охранник, смотрит, чтобы омегу не задавила толпа, и не даёт полезть в слэм. И когда уже Юнги решает, что зря пришли, и что такой «тусич» точно не для альфы, он замечает, что док качает головой под бит и улыбается.
Омега просит купить билеты на баскетбольный матч. Юнги в фанатской футболке клуба и прочем мерче с символикой, Намджун в поло от «Лакост», как в самом спортивном, что было в гардеробе. Юнги громче всех болеет за команду, вскакивая и крича с каждым забитым мячом, а док в перерыве между таймами, наклонившись, шепчет омеге на ухо, уточняет правила, запутавшись, как именно идёт подсчёт очков. И от горячих выдохов в чувствительную ушную раковину тот заходится мурашками.
Доктор Ким не против, что они вместо культурной программы ходят в такие места. Теперь локации для свиданий чередуются.
Намджун разносторонний и может по достоинству оценить многие вещи, признавать и уважать чужие интересы, даже если они и не совсем совпадают.
Юнги чаще остаётся на ночь в квартире дока. Альфа больше не ютится на диване, оставляя омегу почивать в комфортном одиночестве: они спят вместе в хозяйской спальне, на одной кровати, под одним одеялом, как… возлюбленные. Чёрт, Юнги до сих пор не может поверить, что он в отношениях.
Он не отворачивается больше от поцелуев, их становится много: и короткие приветственные с крепкими объятиями; и прощальные на залитой вечерним сумраком улице после свиданий; и галантные в тыльную сторону руки с пристальным взглядом в глаза в ресторане; и игривые в чувствительное ушко с закусыванием мочки с тремя серёжками; и сладкие затянувшиеся в уюте гостиной, пока фильм на плазме теряет зрителей; и долгие страстные в кровати, когда звучат лишь сочные чмоки и шорох постельного белья.
Секса становится больше, чем разок в течку. Намного больше. Ведь если раньше омега надеялся, что спать с доктором Кимом вообще не придётся, а потом радовался, что пришлось всего единожды за три месяца, то теперь, после того, когда на него снизошло откровение, и он накинулся с бешеным «люблю-сожру», секса хочется много. С похотливым «дорвался и пока не устал».
Намджун немного в шоке, ведь, кажется, смирился, что у Юнги низкое либидо, и тот всегда показательно не в настроении и даёт только когда гормоны взрываются из-за цикла. Юнги, конечно, польщён такой терпимостью и уважительным воздержанием, но теперь он хочет сам и, несмотря на свою флегматичность, набрасывается и провоцирует.
Альфа сначала осторожничает, пытается свернуть всё сразу после долгой нежной прелюдии, не заходит далеко, будто ищет подвох, но спустя пару наглых выходок омеги – вроде сесть на лицо с приказным «лежи и лижи» – смелеет настолько, что вообще перестаёт себя сдерживать и показывает своё реальное лицо, вернее бесстыжую морду адского пса. Поняв, что партнёру всё в удовольствие, док срывает тормоза, и вот они на распутном экспрессе несутся к оргазмам каждый день, по несколько раз за ночь.
С таким интенсивным темпом Юнги заёбывается за две недели. Буквально заёбывается настолько, что, несмотря на всю свою нелюбовь к планированию, хочет составить расписание их половой жизни, дабы хоть как-то ограничить и обуздать необъятное непотребство альфы. Впрочем, как самому настоящему кобелю, Намджуну оказывается достаточно гаркнуть «нельзя» до того, как тот войдёт в раж и перевозбудится, чтобы он отруганным щенком сел у ноги и смотрел умоляющими глазками. Юнги сыто упивается своей властью и превосходством, довольный, что нашёл управу, смог приручить блудливого пса, который подрывается по команде «можно» и бежит удовлетворять риммингом хозяина.
Что там доктор Ким говорил? Не прочь меняться местами с омегой? Ты и так на коротком поводке, хоть и с нетронутой жопой.
Однако омежья сущность даёт о себе знать. Привыкла, признала своего альфу и подкидывает инстинктивные модели поведения, вроде желания покрасоваться, оголить тонкую шею, довольно поурчать от комфорта, но самое страшное – Юнги начинает гнездиться.
Это происходит неосознанно, и омега поначалу даже не замечает, как забирает с собой вещи Намджуна, как просит дать кофту и «забывает» вернуть, как незаметно ворует ношеные рубашки альфы. Он делает так всего пару раз и не обращает на это внимание, но стоит ему однажды плюхнуться на кровать в своей каморке и почувствовать под поясницей мешающийся комок шмотья – приходит озарение.
Он. Собрал. Гнездо.
Он? Собрал гнездо? Какого чёрта?!
Давно изживший себя инстинкт, который уже почти и не встречается у людей, если омега не больна и не беременна, да даже так подобное – редкость.
Юнги со всей силы бьёт ладонью по лбу, стыдясь и проклиная себя за совершённую дикость. С тех пор он начинает себя контролировать, и как только чует скребущееся изнутри желание – будто навязчиво чешется грудина, и всё его нутро подталкивает присвоить себе и унести какой-нибудь лоскуток чужой одежды – омега себя обрывает. Нет. И лишь из-за развитой силы воли у него выходит себя ограничить и не перетащить всю гардеробную дока.
Гнездо остаётся грустить с жалкой численностью всего в пару вещичек. Однако, возвращаясь в свою кровать, омега неизменно с неким извращённым трепетом их обнимает, утыкается в мягкие ткани носом и дышит жадно. Надевает на себя рубашку, что явно велика, и в ощущении невероятного тепла спокойно засыпает.
От Намджуна и всей его одежды, даже когда та уже снята, всегда исходит аромат тяжёлого дорогого парфюма и мускусный запах тела. Если просто находиться с доком рядом – чувствуется лишь его любимый одеколон «Шанель». Но если подойти ближе, втиснуться в личное пространство, или ещё интимнее – обнять, прижавшись к горячей шее, туда, где пульсирует выпирающая венка, – можно вдохнуть его личный неповторимый запах, нотки пота и амбре альфы, что именно «ambre» в понятии французской парфюмерии, а не как в народе – «зловоние». Или это просто Юнги извращенец, которому искренне нравится, как пахнет его мужчина.
Юнги умудрился не подсесть на спиды в своё время, а вот на запах доктора Кима всё-таки словил зависимость. И теперь, раз нет возможности забрать с собой, стоит выдаться поводу, нагло лезет за новой дозой: буквально взбирается на альфу, седлает бёдра спокойно сидящего на диване Намджуна, тесно придвигается, собственнически вцепляется в плечи и носом зарывается в воротник рубашки. У дока крупные мурашки бегут по коже, когда омега щекочет глубокими выдохами, ведёт кончиком носа до выемки у ключиц и недовольно фыркает, с досадой понимая, что расстёгнуты всего две верхние пуговицы, и ниже путь заказан.
Намджун тихо смеётся не то от щекотки, не то от ситуации. Его грудная клетка, рвано дрожащая в порывах хохота, заставляет насупленного Юнги отстраниться.
— Что? — цокает омега надуто.
— Ничего, — нежно заверяет альфа с любовной улыбкой.
И прижимает к себе ближе, подтягивает властно, держа за талию, поощряя, кончиком носа проводит по краешку чужой ушной раковины, задевая серебристое колечко орбитала. Юнги с большей прытью возвращается к чужой шее, нетерпеливо ёрзая и поскакивая, так что вырывает из Намджуна несдержанный стон.
— Скажи своему члену, что сейчас вставать нельзя, — увлечённо буркает омега.
У них на вечер в планах сходить в морской ресторан, и то, что они засиживаются в гостиной, этого не отменит, а вот секс точно размажет любые временные рамки, и тогда доберутся они к долгожданным мидиям в соусе не раньше утра.
— Нет, — кряхтит док, — ты костями больно так в бедро впился.
Альфа укладывает руки на ягодицы омеги и, оценивающе огладив, легко похлопывает, призывая поменять положение. Но Юнги из вредности специально берёт и прыгает всем весом, ударяясь о чужие ноги.
— Ай-ай, — жалобно шипит Намджун, — прям косточкой не дави. Жёстко же, — и на очередном подпрыгивании подкладывает ладони под попу омеги, желая хоть как-то смягчить ситуацию.
Конечно, у Мин Юнги жопа костлявая, он ведь худущий, как спичка, ибо с питанием проблемы. Времена бедного голода хоть и прошли, и омега уже пятый месяц шикует едой, оплаченной из кармана доктора Кима, но, поскольку встречи не ежедневные, а денег всё ещё нет, Юнги, получается, ест только с ним и невольно сидит на интервальном голодании. Вес он немного всё-таки набрал и уже меньше походит на скелет, но всё ещё далёк от здоровой массы тела и постоянной сытости. Поэтому ремарка альфы обидно злит.
— Я не понял, тебе что, задница моя не нравится? — взбрыкивается Юнги.
Но Намджун тут же его задабривает мягким чмоком в ушко, что почти оглушает чуткий слух и одновременно заставляет возбужденно вздрогнуть.
— Нет, просто… — начинает он, но, обдумав и что-то заметив во взгляде омеги, себя останавливает. — Ничего. У тебя прекрасная, как ты выразился, «задница». Я питаю к ней весьма особенные чувства и весьма очевидно это всегда демонстрирую.
Шепчет док, облизываясь, чем вгоняет Юнги в краску. Одновременно ласково целует в щёку и сжимает ладони на ягодицах. Всё же выудив одну руку из-под омеги, он посматривает на часы на своём запястье:
— Пойдём? А то опоздаем к брони.
В ресторане к обещанным мидиям Намджун заказывает побольше блюд, берёт запечённую на углях огромную скумбрию, шашлычки из креветок на шпажках, кастрюльку том яма и даже морского ежа; от тарелок ломится стол. Юнги ест безостановочно, а док только раскрывает мидии, пару раз случайно кроша раковины, но те, которые открылись красиво, он подаёт омеге и блаженно наблюдает, как Юнги ест с его рук.
— Вкусно? — по-доброму тянет уголок губ Намджун.
Несмотря на свою неуклюжесть, он весьма неплохо рыбу разбирает: отделяет белое сочное филе от кожи и косточек и перекладывает палочками всё отобранное в тарелку омеги.
— Кушай, — подаёт очередной кусочек док. — Ещё что-то хочешь заказать?
Юнги не находит, что ответить, лишь вертит отрицательно головой, жуёт безумно вкусную скумбрию и краснеет, как рак, будто он – тоже блюдо из морского меню.
И не надо его осуждать, он и так сам себя ругает. Но что он может поделать, если сердце заходится трепетом, стоит только увидеть моську взрослого мужика, что сидит напротив, глаза в глаза смотрит, с таким благоговением любуется им, что-то шепчет и так ярко… улыбается.
Юнги смотрит на эту искреннюю улыбку Намджуна, цепляется взглядом за мягкие ямочки на щеках, и в душе начинает противно щемить резкой болью от чувства иррациональности. Это всё построено на обмане. Пока док светится неподдельным счастьем, над Юнги сгущаются серые тучи вины и лжи, клубятся вокруг его сгорбившейся фигуры, затапливая мраком. Он альфой пользовался, хоть сейчас всё и по-настоящему… То, что раньше казалось допустимым и легко пропускалось совестью, теперь терзает грузом неискупленного греха. Доктор Ким заслуживает правды, так будет честно, и уже не волнуют последствия, просто хочется отпустить душу, отдавшись на праведный трибунал – альфе судить о тяжести его проступков и решать дальнейшую судьбу.
Невыносимо трудно держать всё в себе. Его разрывает изнутри. При каждом взгляде непроизвольно мелькает мысль о том, какая подлость лежит в основе всего; навязчиво проносится перед сном, в ванной, даже во время секса кричит: обманщик. Обманщик! Обманщик!!! Он крутится в постоянной тревоге и терзаниях. Невозможно тяжёлый груз.
Всё внутри его толкает рассказать правду, но страшно, а Юнги – трус. Эгоист. Мечтает, что его простят и поймут, но понимает, что сам бы за подобное не помиловал. Меряет по себе, предвосхищает фатальный исход и боится так сильно, что очко поджимается.
Но веры в лучшее не теряет, перестраховывается и решает себя обезопасить: он придумывает план – надёжный, как швейцарские часы. Кажется, идея с разводом альф, а после и афера с зубом тоже были его авторства и, как известно, закончились неудачно обе. Два краха из двух – убийственная статистика. Потеря зуба, влюблённость в цель.
Не хочется вспоминать, что детский план с переездом в Сеул закончился упаднической бедностью, а план стать успешным знаменитым рэпером привёл к дешёвому фрилансу. Планам Юнги больше подходит сравнение с китайской подделкой: в теории – красиво, на практике – как ни заведёшь, одни осечки. Но это лирика… В этот раз Юнги всё продумывает, предвосхищает все развития событий.
Он идёт в сексшоп, по пути воровато оглядываясь и пониже натягивая капюшон. Давно взрослый мальчик, но всё равно будто совершает стыдное преступление. Краснея жутко перед консультантом, покупает на редкие кровные деньги наручники; берёт не бутафорские, с пушком, а самые прочные, что были в ассортименте, чтобы неистовая сила шкафа Намджуна точно не смогла их разрушить.
В день, когда они не планировали свидания, сюрпризом пробирается в квартиру дока за несколько часов до конца его рабочего дня. Готовит ужин, устраивает приторный романти́к: зажигает свечи и раскидывает по полу дорожку криво вырезанных сердечек из старых газет.
Не осуждайте его за банальность, он в этом не силён и вообще подобное сильно не жалует – руководствуется клише, почерпнутым из фильмов и манхвы времён своего криминального пубертата. Ему вообще это не свойственно, что априори должно вызывать подозрения, как показательно шёлковое поведение ребёнка, что пытается скрыть свой проступок, заранее задобрив родителя. По сути, недалеко от правды.
В спальне он затевает небольшую перестановку: отодвигает тумбочки подальше от кровати и проверяет изголовье на качество. Основательно помывшись, Юнги облачается в махровый халат хозяина дома. Будет брать единственным, что есть и доступно бесплатно, – телом, по всем проституточным обычаям.
Намджун, придя со смены, на пороге своей квартиры застывает удивлённый, даже усталость с его лица исчезает. Юнги, неловко запинаясь, что-то врёт про сюрприз и про себя благодарит бога, что он не Пиноккио и нос его не растёт, а то пробил бы уже своей длиной луну. Юнги дока кормит, ибо сытый альфа – довольный альфа. Стараясь ненавязчиво, что выходит в итоге неумело, соблазнить, утягивает Намджуна к кровати. Тот смотрит на подтаявшие свечи с оставленными под ними лужицами подсохшего воска, валяющиеся мятые сердечки, по форме больше походящие на жопу, и задаёт резонный вопрос:
— Вау, я забыл сегодня про какой-то праздник? Прости.
— Э-э-э… — вот Намджун, чёрт очаровательный, сбивает его! Новая ложь рождается нелепее предыдущей: — нет. Решил, нам надо разнообразить секс. Никогда не пробовал БДСМ? Обездвиживание? — и, не давая альфе даже возможности обдумать и ответить, толкает того, заставляя упасть спиной на кокосовый матрас. — В общем, если ты не против, я тебя свяжу.
Занимает рот поцелуем, не оставив шанса на отказ, совершенно не сопротивляющемуся альфе заводит руки над головой и ловко щёлкает наручниками, пристёгивая к балке изголовья – успех.
Для надёжности ещё бы завязать альфе рот, но Юнги лишь прикладывает тонкий палец к губам напротив, низко шикает, шепча:
— Молчи.
И док молчит, ведь всегда безоговорочно следует просьбам, капризам и приказам омеги.
Сталь цепочки звякает о кровать, когда Намджун дёргает запястьями. Брови его изгибаются в неприкрытом замешательстве, но в глубине зрачков теплится искорка возбуждения.
— Не рыпайся, всё равно ничего не выйдет, — пресекает Юнги, и сам отчего-то дышит неровно.
А док, только открывший рот для ответа, не произносит ни слова, лишь мычит в жадно заткнувшие его губы. Омега вслепую расстёгивает пуговицы рубашки, распахивает её, резко дёрнув. Снять полностью не получится – рукава не слезут, но это не важно. Он любуется смуглой открывшейся кожей и тем, как напрягается рельефный пресс, когда собственные тонкие бледные пальцы ведут вдоль живота к пупку и спускаются ниже.
В тишине спальни под тихий сдавленный выдох вжикает молния ширинки на дорогих докторских брюках, и одновременно звонко лязгают наручники. Стянуть штаны с бельём не мешает ничего. Ему даже не сопротивляются, а напротив, любезно приподнимают таз.
Юнги садится сверху, седлает твёрдые бёдра. Под пронзительным, прожигающим насквозь взглядом скидывает махровый халат и остаётся полностью голый. Чинно восседающий омега соблазнительно красуется, и по телу мелким ворохом бегут мурашки.
Ему надо расслабить альфу, спутать его разум, довести до края, но отчего-то порочно намокает и взвинчивается в возбуждении он сам. У дока стоит не меньше: уже твёрдый, на всё готовый. Юнги плотоядно облизывается.
— С удовольствием бы отсосал, но ты ведь не позволишь.
Намджун несдержанно рычит, наверняка чувствует, насколько омега мокрый, как вязкая смазка стекает вниз на его кожу бёдер. Юнги бесстыдно решает сделать всё ещё более очевидным: потирается скользкой расселиной о чужой пах, проводит горячим членом точно меж ягодиц. Плавно, снова и снова, лишь слегка задевая налившуюся головку чуть приоткрытым анусом. Этого недостаточно; Юнги знает, но дразнится, игриво ухмыляясь.
— Так хочется, да? — приподнявшись, он одной рукой опирается на грудь альфы, а вторую заводит за спину. — Придётся тебе подождать, док.
Тонкие пальцы медленно проталкиваются в разбухшую дырочку, входят до костяшек, смазка внутри пошло хлюпает. Юнги неспешно растягивает себя, дразнится, выводит, специально тянет стоны и провокационно смотрит пристально, глаза в глаза. У Намджуна зрачок затапливает радужку: настолько тёмный, жаждущий взгляд. Да, он в миллиметре, совсем рядом, такой желанный, но альфа бессилен, скован и обречён лишь наблюдать. Вены на сильных руках вздуваются от напряжения, очерчиваются особенно ярко в полумраке спальни.
Пока омега мучительно долго себя растягивает, играясь одновременно и со своим анусом, и с чужими нервами, док весь изводится, если судить по тому, как подрагивает сочащийся член и как уже чуть налившийся узел буквально норовит лопнуть. Он дёргается, как зверь на привязи, не смеет и физически не может преодолеть установленные границы.
Юнги чужой беспомощностью упивается, тянется к набухшему возбуждению под собой, с оттяжкой проводит пару раз, специально не давя сильно на чувствительную головку. Неспешно надрачивает, любуется, как Намджун жмурится и весь вытягивается, отзываясь на каждое движение. Омега перекатывает полученную власть, так же как яйца альфы в своих ладонях, прежде чем схватить за основание и направить член в себя.
— Не рычи, — щедро стонет в рот напротив и насаживается, губами слепо падает на чужие.
Неосознанно сжимаясь на стволе, Юнги замирает, даёт уняться электрическим разрядам, простреливающим всё тело. Медленно опускается, так же медленно приподнимается, и снова, под звонкое бряцание наручников об изголовье. Он наращивает постепенно темп – натурально трахает себя членом альфы.
Доку доставляет настолько, что извечный нерушимый контроль летит к чертям. Он звуки издаваемые больше не контролирует: рычит, стонет, сопит отчаянно. И смотрит жадно, каждый момент ловит. В глазах горит восхищение, такое всеобъемлющее упование одним конкретным омегой, образ которого отражается в расширенных зрачках, будто готов не только цепи, но весь мир испепелить, если попросят.
Намджун, сверкая глазами, говорит:
— Господи, как я тебя люблю…
И Юнги достаточно не тупой, чтобы понять, что это признание адресовано не господу богу, а ему лично, как главному объекту поклонения в жизни альфы. Но Юнги достаточно тупой, чтобы списать откровенность на бессознательно вырвавшееся на эмоциях от секса. Однако прилетевшее следом блаженное:
— …невозможно сильно люблю, — разбивает любые убеждающие догадки и не оставляет сомнений в искренности слов.
И, чёрт, почему-то от этого так больно… Ведь Юнги ему ни разу такого не говорил, не нашёл в себе силы произнести вслух. Сказанные ранее «люблю» были бременем для омеги, и каждая произнесённая с трепетом искренность воспринималась инородно и встречала реакцию закатанных незаметно глаз с мыслями «фу, боже, как приторно, когда мы уже закончим?». Как несправедливо, обидно и мерзко. Намджун такого не заслуживал; чего угодно, но точно не глухую стену, а хуже ещё то, что когда ворота крепости в сердце омеги открыты, док так и не получает заслуженного в ответ, просто потому что Юнги трус.
Юнги задыхается: кислорода не хватает дико, и лёгкие жжёт, но продолжает двигаться, глаза закатывает, голову запрокидывает. Расправив плечи, выпрямляется для удобства и скачет на члене жёстко и быстро. На бёдрах альфы наверняка останутся переливающиеся лиловым с зеленью синяки, ведь кости задницы больно ударяют с каждым разом. Плевать и на это, и на собственные ноющие мышцы – Юнги эту тягучую пытку заслужил, но даже наказание приносит столько удовольствия… Он насаживается ещё усерднее, сильнее, резче.
У Намджуна запястья воспалённо краснеют, изодранные под стальными обручами наручников. Сейчас, пока альфа опьянён похотью, бессилен, обездвижен и находится во власти, буквально внутри омеги, самое время действовать: остановиться, прекратить доводящие до безумства фрикции, обломить, во всём признаться, следовать чёртовому плану. Юнги сжимается на члене сильнее, стискивает альфу всем собой с тихим шипением.
Надо выкинуть лишнее из головы, сосредоточиться на миссии, но почему-то в мыслях штиль, сознание глушится истомой, распространяющейся по всему телу тонкими импульсами.
Господи, как приятно. Хочется больше, хочется кончить, и чтобы это никогда не заканчивалось.
Юнги предусматривает все исходы.
Если на рассказанную правду об обмане в начале их отношений и аферу с зубом альфа отреагирует мирно и без претензий, они просто необычно потрахаются и забудут. Закрепят, так сказать, союз.
Если его это разозлит, пробудит негатив, выведет из себя, то навредить омеге, ударить, выбить новый зуб он не сможет физически. Вызвать копов и сдать Юнги как афериста тоже – телефон на кухне, руки заняты. Что бы он ни решил сделать, максимум сможет лишь накричать и поругаться, что не так страшно. Наручники дают Юнги фору либо усмирить начавшуюся бурю негодования на эмоциях, дать остыть, переубедить и прийти к первому варианту с «принять, простить, потрахаться»; либо, в крайнем случае, спешно убраться из чужой квартиры и чужой жизни, скрыться и избежать расправы.
План надёжный. Наручники тоже.
Не в силах уже держаться на дрожащих коленях, Юнги задницей плюхается вниз и сам на крепкую грудь падает, носом куда-то в ключицы. Знает, что получит от доктора Кима, но всё равно закусывает чужую кожу, впивается в шею почти до крови, будто норовит пометить. Дышит им, его запахом, от которого всегда сходит с ума, а сейчас особенно ведёт, стоит набрать полные лёгкие терпкого мускуса.
Юнги не учёл лишь один фактор: самого себя. Он – самая непостоянная переменная в уравнении, даёт осечку. Пугается, боится плохого исхода, хочет эгоистично отсрочить, предотвратить, оставить всё как есть навсегда и не рисковать потерять своё ставшее уже родным золото. Пока Намджун ничего не знает – проблемы нет. Юнги сделает всё, чтобы он никогда и не узнал. А совесть? Её он давно продал дьяволу. Похуй.
Он отпускает себя, свои планы, ситуацию. Передаёт инициативу в скованные руки альфы.
Намджун вскидывает бёдра, вбивается сам, вгоняет по самые яйца, звонко шлёпая по раскрасневшейся влажной коже ягодиц. Юнги безвольной куклой валится на сильное тело и подскакивает с каждым мощным толчком. Темп ускоряется до дикого, и омега тает, превращаясь в несуразную лужицу, пока связанный альфа почти рвёт удерживающие его цепи.
Всё идёт не по плану. Хотя, пожалуй, всё с самого начала было обречено на провал. Эта ночь в глазах Ким Намджуна навсегда останется простым сексом, одним из многих, с поправкой лишь на интересный, новый для них фетиш. Для Мин Юнги это день, когда он проигрывает, потворствуя собственной слабости и эгоизму.
***
Многим позже Юнги заходит в кабинет дока без стука и застаёт наинтереснейшую картину: Намджун сидит, склонившись над лаптопом, свечение компьютера отражается в стёклах очков для чтения, он внимательно что-то изучает с прилежностью отличника и важно делает пометки в толстой записной книжке в кожаном переплёте, а на экране в максимальном качестве производится жёсткое БДСМ-порно. Белобрысого твинка, туго связанного ремнями, до красноты шлёпают стэком, пока в его заднице вибрирует игрушка, член у основания пережат эрекционным кольцом, а на сосках железные зажимы. Из-за ушей, заткнутых беспроводными наушниками, Намджун не сразу замечает приближающегося к нему омегу, и, стоит Юнги склониться над ним, альфа испуганно дёргается, спешно ставит видео на паузу и вынимает один из эирподсов. — Это не то, что ты подумал. Юнги, если честно, ничего не подумал – просто не знает, что именно ему думать. Он застал своего альфу за непристойностями, но не осуждать же его за это? Дрочить – это нормально, смотреть порно – тоже. Его мог бы смутить выбранный жанр – БДСМ, но у каждого свои кинки. Все люди – извращенцы. Подозрительно лишь то, что док сидит не с членом в руках и не мастурбирует, а кропотливо пишет конспект, будто научную диссертацию по порно готовится защищать. В глубине души омега немного негодует, что не знал о таких предпочтениях партнёра. Намджун ему не доверяет? Стесняется? Почему не рассказал? Его не устраивает их секс? Бесконечные риторические вопросы, крутящиеся в голове, в итоге приводят к серьёзному разговору, и в ходе смущающих обсуждений выясняется… После того инцидента с наручниками, который Юнги, дабы не вызвать подозрений, преподнёс как эксперимент ради разнообразия, Намджун испугался. Нет, ему понравилось, даже очень, но он постоянно обдумывал, что же это такое было, и в итоге решил, что омега БДСМщик. Он паниковал из-за своей неопытности, стал узнавать об этой практике и начал вливаться в БДСМ-движ. Пока он находится на стадии погружения в теорию, но планирует в ближайшее время выйти на следующий уровень. Похвальное усердие. И всё ради Юнги. Во время скомканных объяснений Намджун крайне неловок, но Юнги ценит его старания, однако найти в себе смелость рассказать правду и разрулить недопонимание омега не смог. Теперь доктор Ким до конца своих дней обречён думать, что Юнги любит пожёстче.***
Осенний вечер плавно перетекает в ночь. Намджун снова подвозит Юнги до дома. У сверкающей иномарки, припаркованной на углу улицы, горят фары и не заглушён двигатель. Внутри салона альфа и омега склонились через коробку передач и самозабвенно целуются, не в силах насытиться друг другом перед расставанием. Юнги одной рукой ворошит волосы на чужом затылке, а второй безжалостно сминает воротник рубашки дока. Намджун держит за подбородок омегу, сильнее к себе притягивает, сам ещё больше наваливается вперёд и терзает распухшие губы своими. В салоне не сильно много возможностей извернуться, но, несмотря на неудобства, тела в машине возятся, отчаянно стараясь быть ближе. Жарко настолько, что капли пота стекают по шее, и воздух нагревается, несмотря на бесшумно трудящийся кондиционер. Им нужно заканчивать, не навсегда ведь расходятся. На день, максимум три, зависит от графика дока. Спишутся через час, перед сном, когда каждый уже будет в своей кровати, как было много раз до. Но отпускать почему-то всё равно не хочется. Ещё минута возни и поцелуев, и у Юнги встанет, тогда расстаться будет точно невозможно. И так затянули прощание. Омега, легко куснув напоследок нежную слизистую, отстраняется, стирая с уголка рта ниточку слюны. Конец. Сев ровно на своём переднем пассажирском, он неловко приглаживает задравшуюся одежду, стараясь игнорировать жадный тёмный взгляд слева. Намджун всё ещё большей частью корпуса к нему наклонён, и, кажется, омега виском чувствует его горячее дыхание. — Не позовёшь на рамён? — хрипло доносится с водительского. Приблизившись, док лижет край ушной раковины, кончиком языка проводя по чувствительному хрящику с серебристой сережкой, и тут же нежно дует, обдавая прохладой влажный след слюны. Знает, как раззадорить, чертяга. — Это ты так на секс напрашиваешься? — Юнги, сложив лодочкой ладошку, прикрывает левое ухо, подавляет предательские мурашки и хитро усмехается. Он бы не отказался от пары оргазмов, но вот в гости звать альфу никак нельзя. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. — Могу отсосать в машине. Темно, прохожих нет, никто не увидит. Мысленно он уже вжикает ширинкой на дорогих брюках дока, но тот будто остывает вмиг. — Нет, я… — замявшись, отстраняется Намджун, с нажимом потирает широкими ладонями лицо и вздыхает так, что улетучивается весь томный настрой. — Ты настолько мне не доверяешь? Ни разу не звал к себе в гости. Ты вообще очень мало делишься чем-то личным о себе, будто держишь меня на расстоянии. Камень в огород Юнги прилетает настолько метко, что в кровь размазывает голову, но уязвляющая совестность из-за защитной реакции тут же перевоплощается в жалящую агрессию. — Тебе так хочется посмотреть на мою хату? Такая же, как у всех. Или твои альфьи инстинкты так хотят пометить территорию? — огрызается. — В гнездо не приглашу, сорян. Я его не вью. Врёт. Но про постыдное гнездо точно нельзя дать узнать. Намджун отчаянно вздыхает, будто сотый удар в непробиваемую стену не даёт результатов, и даже крошки фасада не отламывается. — Нет, просто мне хочется доверительных отношений, чтобы тебе было комфортно мне открыться, чтобы ты рассказывал всё, что тревожит. А то такое чувство, что это игра в одни ворота: бьюсь, тянусь, стараюсь и не понимаю, надо ли оно вообще тебе. Я терпелив, я ждал, но мы уже пятый месяц вместе, а я всё ещё толком ничего о тебе не знаю, — для Юнги это первый месяц, он только недавно принял, что это всё не театр ради зуба, а реальные отношения. Юнги – человек закрытый. Ему чертовски трудно, ясно? Да и потом. Что он о себе скажет? — Я не знаю, где ты живёшь. Не знаю ничего о твоём прошлом. Не знаю, как зовут твоих родителей, — Намджун старается говорить спокойно, привычным доверительным мирным тоном, но к концу монолога немного выходит из себя. Впервые за всё их знакомство. Лишь на кроху повышенный голос, стоит ему затихнуть, оглушающе резонирует с тишиной в салоне. Юнги даже не дышит, сидит пристыжённо с опущенной головой. Уставившись в одну точку на бардачке, ковыряет нервно заусенец. Каждое слово точно в цель пронзает и без того гниющие раны. Он обдумывает минуту, что тянется противной вечностью, и понимает: если хочет любовь по-настоящему, хочет правильно, как у нормальных людей, то надо постараться, надо быть честным и рассказать всю правду. Обо всём. Намджун вздыхает снова, сам себя успокаивает, но на омегу не смотрит. Куда угодно: на неприглядный пейзаж за лобовым, на лампочку на приборной панели, но только не на него. — Прости, я вспылил, тебе нужно время, я понимаю, ты не должен… Такой идеальный, что сердце щемит. Хмурый, сидящий под тяжким грузом Юнги не выдерживает: — Пошли, — перебивает и выходит из машины, хлопая дверью. Он не оборачивается, засунув руки в карманы, и, сгорбившись, топает в густой мрак ночной улицы, прочь из тёплого душного салона. Слышит лишь, как глухо доносится: — Подожди, — непонимающий ничего Намджун зовёт омегу, но тот уже идёт к подъезду, безжалостно шаркает по лужам, не успевшим просохнуть после сентябрьских дождей. Док спешно выходит за ним, блокирует машину, догоняет. Пока он бежит, не глядя налетая на лужи, разлетаются тысячи брызг, что грязными пятнами оседают на краях дорогих докторских брюк. — Куда? Юнги, стой! Прости, что надавил. Если не хочешь, ты не обязан… — Просто пошли. Только не надо потом… …бросать его из-за лжи и осознания, насколько Юнги мразь; жалеть за бедность и условия его жизни; презирать за отвратительные поступки. Так много-много «не надо». Юнги не знает, как это выразить, поэтому просто замолкает и идёт дальше. Идёт к подъезду, к своей комнатке, к правде, а Намджун идёт следом. Подъезд открывается без замка; тот давно выломан. Юнги толкает тяжёлую ржавую дверь, Намджун придерживает её, пропуская сперва омегу. В парадной привычно воняет ссаниной, они спускаются по скрипучей лестнице без перил в полуподвал. Там – ещё одна дверь, хлипкая, ненадёжная, она открывается ключом, спрятанным под карнизом. Такие вот правила у местных жителей. Дальше – коридор, комнаты соседей: смрад из одной от бомжей, странные звуки из другой от гопарей. Комната алкашей открыта, там вечная компания пьяниц бухает, звеня стеклянными бутылками, и, завидев проходящих мимо, один орёт пьяным хриплым голосом: «О-о-о, дружище, альфу привёл? Трахайтесь погромче!», и вся свора режет хором, мужицким противным гоготом. Юнги лишь показывает им фак и тянет хмурого Намджуна к своей двери. На ней уже замок надёжный, целых два, иначе спокойно спать здесь невозможно. — Тапочек, увы, не дам. Но ты в белых носочках ходи осторожно. Тут иногда тараканы бегают, — кидает Юнги, нещадно сминая задники, стягивает кроссовки у двери и влезает в резиновые шлёпанцы. Его личные девять квадратных метров. Пахнет затхлой сыростью; плесень на потолке; в углу прямо под ней ведро без ручки, в которое капает вода – в дождливую погоду их всегда чуть затапливает; стены с облупленной краской; бита, висящая на гвоздике, чисто для самообороны, устрашения соседей и собственного спокойствия; единственное окно под потолком с видом на асфальт и ноги редких прохожих. Сюда почти не попадает свет даже в самые солнечные дни. Из одной хлипкой розетки тянется удлинитель, к нему подключено всё сразу: электрический чайник, комп, шнур зарядки для телефона и тусклая лампа. Юнги её включает, озаряя хоть каким-то освещением комнату; шкаф с одной дверцей, где одежда не лежит, а валяется комком; стул, на спинке которого свалено всё, что не влезло в шкаф; стол с замотанной изолентой ножкой, где еле помещается вся техника и бесконечные блокноты, исписанные лирикой и личными заметками; какие-то картонные коробки с хламом; и двуспальный матрас на деревянных строительных поддонах в роли каркаса. На нём серое постельное бельё в полоску, одна подушка с кумамоном и кучка одежды альфы рядом: скудное омежье недогнездо. Юнги спешно накрывает его одеялом, пока док не заметил. — Вот моя обитель. Чувствуй себя как дома, — получается как-то хрипло, горько и язвительно. Намджун молчит, напряжённо хмурится. Обводит глазами комнату и утыкается взглядом в Юнги, непонятно что пытаясь в нём рассмотреть. Он то ли в замешательстве, то ли зол. — Из плюсов моей хаты, пожалуй, только цена. Но, увы, это всё, что я могу себе позволить. Нынче музыкантам мало платят. Я пытался устроиться в лейбл, но там как-то… — он пытается подобрать слова, — не сложилось. Вот на фрилансе теперь. Юнги плюхается на «кровать», пытаясь сглотнуть стыд, жалость к себе и все те чувства, что он описать не может. Их вселенные не должны были столкнуться. Мир Мин Юнги воняет упадком, пока мир Ким Намджуна сверкает лощёной белизной. У Юнги, например, форточка под потолком с трещиной на стекле заедает порой. Как-то зимой у него не хватало сил её закрыть, шарниры внутри как назло ещё примёрзли, и он весь февраль жил со снегом, падающим через открытое окно прямо в комнату. Задувало холодом жутко, аж температура внутри падала настолько, что он пуховик, придя с улицы, не снимал. Когда как у Намджуна панорамные окна с видом на Ханган, и умный дом по щелчку пальцев раздвигает дизайнерские шторы. И так во всём: в каждой мелочи их жизни, быта, положений. Настолько они полярные. Для Юнги попасть в мир Намджуна похоже на сказку. А вот Намджун, стоящий сейчас в чужом мире, – всё равно что ангел, оказавшийся в аду. — Что ты там хотел узнать? Про семью? С предками у нас никогда особо не ладилось, я смотал от них в последнем классе школы. Мы как-то больше и не общаемся. Старший брат иногда звонит, видимо, проверяет, жив ли я ещё. Намджун стоит, облокотившись на стену и крестом сложив руки на груди. Его широкая фигура будто занимает полкомнаты, делая её ещё теснее. Ему она не по размеру, и у Юнги усиливается ощущение, что его каморка – тюремная камера. Такой инородный в своей идеально выглаженной кипенно-белой рубашке на фоне грязной стены, которая, по задумке, белая, по факту – серее чёртовой рубашки. Он бы так не прислонялся, потом ведь реально пятно на спине останется, и вовсе это не первоапрельская шутка. — Что там дальше? Про прошлое? Ну, я ходил с альфами на свидания, чтобы они оплатили ужин, а я нормально поел. Потом кидал их. А то порой так припирает, знаешь, заказов нет, а биты не очень покупают, и ты сидишь на мели без гроша в кармане. Я, кстати, с тобой познакомился по похожей причине. Стоматология нынче дорогая. А тебя Хосок на фотке из клиники отметил. Думаю, раз стоматолог, может, по доброте душевной зуб мне вставишь. А ты реально вставил, — усмехается истерично. Забавно же вышло? Почему никто не смеётся? — Я должен был тебя кинуть сразу после. Я ж из-за зуба всё это начал, но ты… Не так Юнги представлял этот рассказ. Он, признаться, вообще его не представлял: надеялся похоронить тайну вместе со своим бренным телом. Навсегда и навечно. Не стоило говорить и сейчас. Или хотя бы придумать заранее речь, подобрать слова, подготовиться морально. Но теперь у него есть только сдающие нервы, страх и с трудом ворочающийся язык. — Ты хороший такой, и правда искренне всё… ко мне. Ты прям заботился. Предки обо мне так не заботились, а ты относился ко мне нормально… Реально нормально, а не просто в трусы лез, как все альфы. И я… Я влюбился в тебя, ясно? Как не влюбиться… Ты весь такой умный, интеллигентный, галантный. Идеальный прям. Даже не понимаю, зачем тебе я. Юнги будто из своего повседневного кошмара вытянули – как Золушку поместили в прекрасный замок, показали все блага и удовольствия, что были недоступны. Естественно, омега рад, что остался. Хейтеры скажут: «Продался. Где былые принципы? Это всё ради денег!» А кто отказался бы? Кто добровольно выкинет золотую ложку? Юнги хотя бы есть что кушать, и он больше не остаётся голодным, как когда из всего тела чувствуешь только ноющий желудок и готов на всё, чтобы эту боль заткнуть, даже на такие низкие аферы. Глаза жжёт, и потолок, в который Юнги уставился, плывёт под натиском рвущихся слёз. — Я не хотел тебя обманывать. Просто старался выжить. И мне сейчас мерзко, что я тебя использовал, но я не хотел тебя отпускать, не хотел, чтобы ты меня бросил. У нас всё так хорошо шло. И, наверно, стоило сразу рассказать. Но ты бы меня бросил, естественно, бросил после такого, да и сейчас бросишь… Юнги нервничает. Тревога, на самом деле, начала бить ещё в машине, колотилась в сердце так яростно, что пробивалась сквозь рёбра. Или нет… Тревожно было с самого начала этой дурацкой аферы. С первого свидания, поцелуя, понимания, что обманывает он не дока, а себя. Юнги всех подвёл. Сам всё испортил. Он задыхается, начинает оправдываться, эгоистично старается выгородить себя, удержать Намджуна. Бубнит сквозь приступы истерики оправдания, в которые сам не верит, – жалкие пустые слова, что ничего не исправят. Такие же никчёмные, как и он сам. Юнги этими словами захлёбывается, глотает вместе со слезами и соплями и сам уже не разбирает, какая чушь вылетает изо рта. Намджун встаёт у кровати на колени, берёт омегу за дрожащие руки, шепчет что-то, но Юнги не слышит, у него писк в ушах. Он умирает. Хоронит свою славную жизнь, что, казалось, только начала налаживаться. Намджун обхватывает его лицо, большими пальцами стирает с влажных щёк бесконечно бегущие дорожки солёных капель, успокаивает, наклоняется и целует. Нежно, как обычно, тёплыми мягкими губами перебирает искусанные чужие. Долго, терпеливо целует, даёт передышки, чтобы омега смог вдоволь пошмыгать носом, но стоит доку заметить трясущийся подбородок, припадает вновь, с новой порцией успокоения. Юнги теряется во времени. Не знает, сколько прошло минут, часов, прежде чем он снова начинает нормально дышать без кислородной маски в виде рта альфы. Намджун его волосы поглаживает, вздыхает, смотря не в глаза напротив, а на что-то позади. — Ты всё-таки соврал про гнездо, — ухмыляется. Ухмылка эта не злая, наоборот, выходит по-доброму нежной и какой-то усталой. Юнги на ней фиксируется, видимо, выискивает злой оскал и острые зубы, что перегрызут ему глотку за предательство. Гнездо… Юнги промаргивается, бессильно переводит взгляд на ком одежды у подушки. Гнездо. Жалкое, неполноценное. Такое же, как и сам Юнги. — Пригласишь? — выдыхает Намджун с повседневной лёгкостью, будто не у них тут кризис и пик драмы. Юнги открывает рот, думает рассмеяться, но только беззвучно булькает. Какой абсурд. Гнездо, на которое он не имел права, из вещей альфы, которого не достоин. Но этот альфа всё равно не ругает, не бьёт, не выгоняет, не стыдит за убогую кучку сворованной одежды. Напротив, выражает к ней уважение и, как и полагается в давно позабытых традициях, просит разрешение, чтобы войти на личную территорию омеги – в укромное логово гнезда. — Если не побрезгуешь. Намджун склоняет голову и, кажется, что-то в себе подавляет. Он медленно залезает к Юнги под бок, осторожно ложится рядом. Под его весом матрас проминается, скрипит жалостливо. Омега боится, его «кровать», того гляди, развалится. С его бюджетом Юнги полагается спать на футоне, однако здесь по полу тянет холодным сквозняком, и он своими силами из говна и палок соорудил подобие кровати: стащил со стройки деревянные поддоны, забрал у друга матрас, что тот хотел выкинуть; повезло, что двуспальный. Однако теперь он своей шириной занимает половину комнаты, почти не оставляя пустого места для прохода. Двоим на нём тесно, Намджун не помещается. Он бережно пододвигается ближе, плотнее обнимает, так что меж телами и миллиметра не остаётся. Кончиком носа тычется в местечко за ухом омеги, поддевая мочку с двумя серёжками. С доком рядом тепло, он, как печка, греет даже озябшую душу. Юнги медленно вдыхает полной грудью. От альфы вкусно пахнет им самим, его благородными духами «Шанель». Никогда затравленная омежья сущность не была так рада: его мужчина в его гнезде. Омега внутри довольно урчит; Мин Юнги же всё ещё чувствует тревогу вперемешку с виной и разочарованием. — Ты меня ненавидишь? Юнги сглатывает. Боится вновь расплакаться. Намджун пугающе спокоен, у него тон ледяной: — Нет. Над Намджуном словно густыми чёрными клубами вьются тяжёлые эмоции, складываются в плотную массу. Их не существует на самом деле, но всё равно будто осязаемые. — Я чувствую, ты злишься. Альфа лишь вздыхает. — Это правда. Я зол, но не на тебя, — он стискивает в объятиях крепче. — Я злюсь на мир, из-за которого тебе приходится сталкиваться с такими проблемами. Злюсь на себя, что не заметил всех предпосылок к реальной картине твоей жизни. Мне стоило лучше заботиться о тебе, лучше защищать. Намджун такой идеальный, такой хороший, славный, добрый. Юнги, кажется, любит его намного больше, чем сам себе готов признаться. Слушая чужие слова, произнесённые размеренным глубоким голосом, сглатывает комок горечи, что застревает в горле, но это щиплющее чувство внутри цветёт в омеге не только из-за любви и стыда. Он чувствует… уязвлённость. Будто его, Мин Юнги, видят слабым и жалеют. В нём бы вспыхнула привычная защитная агрессия, если бы переизбыток эмоций за последний час того не вымотал. — Не надо только меня жалеть. Я не беспомощный. Смотри, у меня всё чики-пуки, — махом руки обводит комнату и, кажется, понимает степень абсурда. — Да, есть некоторые проблемы, не всегда хватает ресурсов, но их можно добиться небольшим разводом. Намджун вздыхает так сильно, что вырвавшаяся струя воздуха треплет пряди волос на макушке омеги. — Как я понял, ты занимался мошенничеством, Юнги. Омега от этого противного слова морщится. Будто преступление совершил… Да он тут жертва! Он справедливость в мире восстанавливал! — Я брал то, что они добровольно отдавали. Да, не с самыми честными намерениями, но и они не святые. Они хотели меня трахнуть и свалить в закат, я просто их перехитрил. — Юнги… И в тоне его не упрёк, нет. Что-то неуловимо наставническое, даже отцовское. — Нет, это преподносилось как свидание, я им ничего не обещал, ничего не крал, — омеге хочется поспорить, отстоять себя, — считай, просто встречался с разными в поиске того единственного. Жаль, что после первой встречи понимал, что и этот не тот, и нам приходилось прощаться. Я не виноват, что не оправдал их надежд, оплатить они тянулись сами. Юнги не стыдно, не мучает совесть. За доктора Кима – да, за тех безымянных альф – нет. Те были не лучше животных, мерзкие, бестактные, эгоистичные. Так почему Мин Юнги сам не должен быть эгоистом? — А я? — Намджун не знает всего о его прошлом. Намджун с ним в настоящем только сегодня открыл для себя полную картину, и в ней он – действующее лицо, обманутый пострадавший. — Я для тебя простой денежный мешок? Казалось, альфа упрекает его в меркантильности. Хотя, пожалуй, так и звучит. Но… — Нет, как ты можешь видеть, я не чураюсь бедности. Мне вообще поначалу твои мажорские заскоки казались чрезмерными. И да, конечно, приятный бонус, что ты можешь мне так помогать материально. Но если бы сейчас у тебя не было бы средств, я не бросил бы тебя. Ведь то, за что я тебя полюбил, это не деньги, а твоя забота обо мне. Намджун выпускает его из объятий, откатывается на свою половину кровати и отрешённо пялится в потолок. Он больше не успокаивает омегу всем собой, между ними будто стена вырастает. — А раньше? Я был для тебя просто удобным? Если бы я за тебя не платил тогда, ты бы со мной не остался? — ладонями он закрывает лицо, с силой растирает кожу и, встрепенувшись, собирается. — Бесспорно, ты заслуживаешь всех богатств мира, ты бесценный. Но в чём тогда моя ценность? Я был бы тебе не нужен? Ты бы вообще со мной не общался? Омега хочет снова к нему в объятия, ему тоже плохо, ему внезапно холодно и одиноко без длинных рук и тепла альфы. Он к доку поворачивается, липнет сам, пристраиваясь под боком. — Нет, я… я… — досадно, что он прав. Ведь Юнги правда клюнул на деньги, специально за ними и пришёл. Чёрт, как паршиво-то от собственной мразотности. — Вначале я не знал, какой ты, не рассмотрел ещё. Думал, ты как все они, а ты – нет, — слова не подбираются, мысли во внятные предложения не клеятся. Снова топорно, глупо оправдывается, его начинает брать злость на самого себя, за свою гнусность и бессилие, и он, взрываясь, повышает голос: — Я тупой слепошара, док, ясно?! Мне нужно было время. Дохуя времени, чтобы распробовать тебя и понять, что ты не параша с подошвы, а блядский деликатес. Я правда очень-очень дерьмово поступил, но я тогда ещё тебя не воспринимал тобой. А как всё понял, мне стало очень стыдно. Прости… К концу монолога громкость стихает до шёпота, и омега после активного яростного жестикулирования складывается в комочек и, пристыженный, отворачивается, утыкаясь в щёлку между большим телом альфы и матрасом, не смея и взгляда поднять. Юнги надо молить о прощении, на коленях перед доком стоять, пока кожа до костей не сотрётся, и всё равно будет мало. Его извинения звучат так жалко, но ему нечего дать, кроме пустых слов и искреннего раскаяния. Прошлое он вернуть не в силах. — То есть я был тебе отвратителен? Ты терпел меня через силу? Я был твоим мучителем всё это время? — в словах Намджуна столько горечи и боли, столько непонятого отчаяния, что рикошетит даже в эгоистичную душу Юнги. — Слепец тут я. Ошибочно верил, что нам обоим всё в радость, так желал сделать тебя счастливым, но в итоге, сам того не замечая, заставлял тебя страдать. Сложно представить, сколько ужасных мыслей вертятся у альфы в голове. Там явно взрыв, засуха и упадок. И то, насколько перекроено, изорвано его нутро, чувствуется, несмотря на внешне тихий, ровный тон. Ведь он всё ещё не обнимает в ответ, больше нет; лежит ничком рядом, но будто бы далеко за километры. — Нет, нет… — док снова прав. Но у Юнги нет смелости сказать «да»: что плевался в их первый поцелуй, что считал себя шлюхой, раз продал своё тело, что не хотел с доком ни свиданий, ни секса, ни объятий, ни тем более его любви. Что ему было мерзко от всего; что он терпел и ненавидел. Никогда он не скажет этого Намджуну, ибо всё давно не так. Он снова трусливо оправдывается: — Главное, что я сейчас тебя люблю. Пофиг, что было в начале – то в прошлом. Ты ведь тоже не сразу в меня влюбился. Намджун отвечает, и секунды не размышляя, чеканит как факт: — После твоего первого голосового сообщения, где ты рассказывал о музыке, я был очарован тобой и понял, что испытываю искреннюю симпатию. Юнги глотает воздух, и на секунду промелькнувшее удивление сменяется на нахмуренное угрюмое выражение: — Оу… С минуту они лежат в гудящей тишине. Док думает о многом, кажется, смягчается и тихо спрашивает: — А ты? Когда ты понял? — Когда ты привёз мне ящик мандаринов. Да, Мин Юнги очень любит мандарины, и Намджуна тоже… любит. Док рассыпается в низком хохоте. Притягивает к себе, в своё привычное тепло, и нежно стискивает крепче. Ещё с полчаса они перешёптываются ни о чём конкретном – лишь комфортная бессмыслица, что успокаивает после тотального переворота эмоций. Юнги, наконец, может дышать, и он полной грудью вбирает в лёгкие запах альфы, терпкий «Шанель» и неуловимо исходящее от него тепло. Под неторопливые поглаживания по волосам и невесомые поцелуи омега наконец засыпает.***
На утро Юнги матерится громко и чернушно, когда ломается дверца у и без того хлипкого шкафа. — Ненавижу. Паршивая квартира. Намджуна будят грохот отвалившейся створки и гневные крики омеги. Осоловело промаргиваясь ото сна, весь взъерошенный и немного помятый, он безмятежно предлагает: — Просто переезжай ко мне. Мин Юнги гордый. Он куксится, отворачивается и говорит, насуплено буркнув: — Нет. Через два дня у Юнги идёт ржавая вода из душа, причём только холодная, а соседи-алкаши снова оставляют лужу блевоты у двери. Омега звонит Намджуну, весь дрожа от раздражения и отчаянья. И, стоит только закончиться гудкам, первое, что он обречённо стонет в трубку: — Я согласен на переезд. Этим же вечером они перевозят все немногочисленные пожитки Юнги к доку в квартиру.
