Зубная фея

      Немногочисленные пожитки Юнги, упакованные в несколько картонных коробок, идеально влезают в багажник машины дока. Всего за одну поездку они перевозят из старого подвала вещи, олицетворяющие целую жизнь.              Намджун выделяет Юнги в полное распоряжение комнату: жертвует гостевую, безжалостно тесня искусство. Омега помнит, с каким трепетом когда-то док проводил ему экскурсию по ней, как буквально пылинки сдувал с ваз и скульптур, и с каким благоговением рассказывал, как лично покупал каждую картину, выдавая информационную справку об авторах и тайных смыслах.              Что-что, дорогие арт-объекты, доктор Ким вас ценил и любил, вы обошлись ему в миллионы?              Мин Юнги злорадствует – теперь это его место, его личный постамент, как главного сокровища, а он бесценен.              Желая потешить самолюбие, омега как-то задаёт совершенно дурацкий вопрос:              — Я или искусство?              Намджун, мягко улыбнувшись, отвечает предельно ясно и лаконично:              — Ты и есть искусство.              У Юнги зубы сводит от приторности, один конкретный резец особенно, и он бьёт размашисто альфу в плечо.              — Зубы мне не заговаривай, пиздун.              Бывшая галерея – теперь личная комната Мин Юнги – обставляется всякими мелочами: новым шкафом, широким письменным столом, качественными музыкальными колонками, тёмными плотными шторами и мягким диваном. Кровать альфа покупать запретил, рассудив, что спать нужно вместе в хозяйской спальне. В гардеробной рядом с костюмами на вешалках обустраиваются дырявые джинсы и толстовки; в обувной тумбе рядышком с начищенными лоферами приземляются драные конверсы; плазма в зале обзаводится подпиской на Нетфликс с безлимитным доступом к дорамам; в ванной к эстетичным одинаковым баллончикам ставятся разноцветные омежьи бутылочки; в стаканчике над раковиной вторая зубная щётка получает ПМЖ, а на кухне появляется кофемашина с кучей режимов, хотя док не пьёт кофе.              Постепенно Юнги тесно встраивается в квартиру Намджуна, плавно заполняя собой всё её пространство, каждый уголок и каждую щёлочку. Намджун тоже вливается в пространство Юнги, только в личное, проникая в голову омеги, селится на подкорке.              Юнги и сам не понимает, когда узнаёт о Ким Намджуне каждую мелочь, даже, казалось бы, самую незначительную.              Он знает о периодически мучающих мигренях, от которых помогает ароматный горячий чай и вечно холодная омежья ладонь, положенная на раскалывающийся от боли лоб. Знает, какой дозировки снотворное ему надо выпить перед сном, ибо альфа без него чутко и беспокойно спит. Знает, где лежит его таблетница, и подкладывает туда витамины. Знает точное количество седых волосков у него на макушке и знает, что конкретная белая прядь – генетическое, но всё равно шутит про преклонный возраст и раннюю старость.              Намджун же становится буквально его личным доктором: знает всю его историю болезни, следит за расписанием течек, скачивает приложение с омежьим календариком, хотя даже сам Юнги о таком не парится. Знает о заработанных проблемах с желудком из-за продолжительного голодания и напоминает регулярно кушать, откармливая омегу до пирожковообразной комплекции и пухлых щёчек.              Альфа знает обо всех его слабостях: о постыдной любви к сопливым дорамам, о тяге к сладкому в периоды грусти, обо всех эрогенных зонах, об уязвимых сверхчувствительных ушах, которые стоит только легонько тронуть или лизнуть, как омега сразу теряет самообладание.              Также знает обо всех анонимных аккаунтах в твиттере, в которых беззастенчиво проявляется злобная личина омеги; о прошлых поцелуйных шалостях с Тэхёном. Знает адреса всех его друзей, рабочей студии и по мере возможности отвозит и забирает.       

***

             Как-то раз док подвозит его в андеграундный клуб. Район далёкий от центра, улицы в вечернем сумраке выглядят готично, даже подозрительно. Юнги просят по старой дружбе заменить диджея: звонят, умоляют в трубку, обещают горы золота, что, по сути, дерьмовая сделка. Мин Юнги не диджей и лапшу с ушей снимать умеет, но сам не знает, зачем соглашается.              Войдя внутрь пока не заполненного толпой, но всё равно уже душного прокуренного помещения, Намджун хмурится. Интерьер модной заброшки: стены – бетон, кирпич с венами толстых чугунных труб, штукатурка местами – кракелюр, только то не специально задекорировано, а естественным путём образовано. Видимо, место не внушает альфе доверия, а Юнги предстоит тут быть всю ночь.              У доктора Кима завтра с утра работа, но он почему-то решает остаться с омегой, проконтролировать и лично отвезти домой. Юнги не совсем понимает зачем, ибо за его безопасность бояться не стоит: тут боятся его, у омеги железный кулак, яйца и дикая репутация. Ему не привыкать – не первый год в такой атмосфере крутится. Но гиперзаботу не переубедить.              — Ради моего спокойствия, — по-отцовски уговаривает док. — Да и, может, я тоже хочу расслабиться этой ночью под твой… м-м-м… трек-лист.              Намджун не сможет расслабиться тут – не его тусовка. Ему бы больше подошёл бальный вечер с классической музыкой, да и скрасить ожидание выпивкой не судьба – он на машине и утром ему вести. Юнги больше садиться за руль не дают, да и диджеить на трезвую голову он не согласен, поэтому с порога опрокидывает текилу по блатному прайс-листу. А огромный хмурый Намджун сидит один за угловым столиком ближе к музыкальной стойке. Даже смешно: пьёт сок, как школьник на утреннике, скучает, но верно псом ждёт.              Красный от адреналина, выдохшийся Юнги и уставший, мертвецки сонный Намджун выходят из клуба в пятом часу с рассветом, зарево заливает алым лужи безлюдного переулка. Парковался альфа недалеко от входа, но за столь недолгий путь всё равно чувствуется приятная свежесть осени, особенно на контрасте с адски душным клубом.              И вот картина маслом: блестит машина дока ярче луж, у колёс осколки разбитой бутылки, на капоте сальные пятна и царапины, будто кто-то либо полез на дорогую тачку фоткаться, либо трахался прямо на ней. Юнги очень хочется надеяться, что всё-таки первое.              — Ёпт, ну что за люди… — комментирует Юнги, почему-то испытывая стыд, пока Намджун, быстро сделав пару фото капота с разных ракурсов, с галантной улыбкой открывает ему пассажирскую дверь.              — Поехали домой, — всё, что он говорит.              Ни возмущений, ни претензий. Зато Юнги всю дорогу не может успокоиться:              — Нет, ну вообще ёбнутые, надо было додуматься? — причитает, уподобившись бабке на лавочке, проклинает молодёжь и отсутствие морали, совсем позабыв, что сам принадлежит к той же касте.              Ничего не может поделать. Ему должно быть всё равно, но совесть злым червячком жуёт его изнутри. Это он виноват. Всё он.              — Давай я заплачу за ремонт? Из-за меня всё-таки.              Он и так сидит, свесив ножки, на шее у альфы. Ещё и это вредительство сексом откупить не получится. Да и открестился же он от аферистских повадок.              — Успокойся, причём тут ты? Это мелочи.              Намджун спокоен, и вправду будто не придаёт этому значения. Зато омега под грузом всех своих прегрешений так загибается, что хочет избавиться хоть от одного.              Он искупит, заплатит, честно. Вот будут деньги, так он сразу. Но у доктора Кима иномарка, и даже на самый невинный ремонт у Юнги почки не хватит.              Намджун убийственно уставший, паркуясь у дома, искоса кидает взгляд на пассажирское рядом. И, видимо, замечает нервозность омеги, его искусанные губы, разодранные заусенцы. Вздыхает.              — Раз ты так настаиваешь… — он выключает зажигание, но из салона так и не выходит. — Как насчёт бартера?              — Чё?              Намджун предлагает:              — Давай я куплю у тебя трек? Это недёшево, как раз в стоимость капота. Ты напишешь мне трек в оплату ремонта. И никто никому не должен.              Это кажется справедливым. Омега нервно терзает заусенцы в мясо, но, кивнув коротко, соглашается. Ведь что, в конце концов, ещё он может предложить?              Юнги старательно пишет трек, выжимает всего себя, заканчивает за рекордно короткий срок – месяц, и даже не стесняется сделать качественную запись в студии Табло.              Виноватым котёнком Юнги приходит в кабинет к доку, протягивает зажатую в потной ладошке флешку с треком и, поджав хвост, убегает, стоит тому поднять взгляд, стянув с лица очки. В ту ночь он от альфы в кровати отворачивается, нервно хмурится, губу жуёт и весь целиком краснеет, когда Намджун к нему забирается, обнимает со спины большой ложкой и шепчет в макушку:              — Спасибо. Это самое прекрасное, что я когда-либо слышал.              Зачем Намджуну его трек, Юнги не понимает. А потом узнаёт его стоящим вместо мелодии звонка на входящих. Стыд какой. Юнги, первые аккорды только заслышав, резко оборачивается и рычит:              — Ты чё сделал? Удали!              Док, подняв свою длиннющую руку, ловко уворачивается от попыток отобрать разрывающийся телефон и быстрой рокировкой наклоняется, чмокнув омегу в нос.              — Могу делать что захочу. Я у тебя его купил. Это моя собственность.              Улыбаясь, он уходит в другую комнату, отвечая на звонок, и оставляет опешившего Юнги замершим изваянием стоять, лишь хлопая глазами.              То, что всё это была не выгодная сделка, а Намджун его просто провёл, доходит до Юнги с опозданием. Развёл, как ребёнка на конфетку, а теперь ходит гордым родителем, хвастается талантами сына.              — Твой трек на звонке услышал Чонгук. Спрашивает, что за музыка. Какую ссылку на твой альбом ему передать?              Класс, альфа теперь из стоматолога переквалифицировался в личные менеджеры и пиарщика. Юнги глаза закатывает и отчего-то смущается; не хочет признавать, что ему приятно. Где-то в глубине души греет, что дорогой ему человек любит его труды, поддерживает и помогает как может.              И даже за царапины на капоте не ругает, не злится, а лишь придумывает нелепые бартеры, чтобы Юнги не чувствовал себя должником, чтобы ему было комфортно.              Док слишком хорошо омегу знает.       

***

             Юнги чуть ужасает факт того, что альфа знает о нём слишком многое, слишком личное. И главное ведь – сам добровольно рассказывает то, что никому бы не рассказал. И подобное не просто нетипично для него; это нонсенс, как и то, что делиться правдой о себе впервые комфортно. Но всё же с засекреченных папок замки не снимаются – лишь делается дубликат ключей и доверяется в надёжные руки Ким Намджуна.              — Знаешь, как на самом деле я потерял зуб? — вдруг решается на откровенность Юнги.              Он разнежен и своими мыслями, и спокойной атмосферой, что окружает его после переезда, и уютным временем, пока они лениво валяются на диване после незамысловатых ласк, ненасытных поцелуев и какого-то совсем подросткового нелепого тисканья.              — Ты говорил, что упал, — звучит тихо и мягко, пока омега, шурша, возится, укладываясь поудобнее.              Доктор Ким готов внимательно слушать всё последующее, хотя сам немного в прострации, слишком увлечённый перебиранием прядок отросших волос Юнги.              — Ну, я напиздел. Один альфа зарядил мне кулаком в челюсть после неудачного свидания, когда я отказал ему в продолжении.              Приятные поглаживания по голове прекращаются. Намджун хмурится, явно недовольный тем, что подобное обращение к омегам, а в частности к Юнги, имеет место быть.              — Ты подал заявление в полицию?              — Нет, я ушатал его в ответ. Вырубил с одного удара.              — Стоило ожидать такого от тебя, — вздохнув, он целомудренно чмокает в макушку и притягивает в медвежьи объятья, бережно стискивая. — Я понимаю, что ты сам можешь постоять за себя и осознаёшь, что такое поведение со стороны альф недопустимо, но, — он разворачивает лицо омеги к себе и заглядывает в глаза, говоря со всей серьёзностью: — я переживаю за тебя. Такие стычки могут плохо закончиться, и если что-то подобное произойдёт вновь, знай, что у тебя есть я, ты всегда можешь ко мне обратиться, и я тот, кто должен давать альфам в нос за тебя.              Внутри растекается патокой трепет, и омега перелезает к доку на колени, буквально перетекает плавно и грациозно, устраивается сверху поудобнее и, глупо улыбаясь, фыркает:              — Ты бы никого не стал бить.              Намджун широкими ладонями скользит от талии к ягодицам, трогает попу сидящего на нём омеги и, улыбаясь очаровательными ямочками, довольно жамкает пухлую отъетую мягкость, а не острые кости.              — Да, потому что есть варианты решения проблем помимо физической силы, — выходит слишком поучительно, и Юнги, не сдержавшись, смеётся.              — Ага, твой сексуальный мозг всё решит.              Намджун в принципе много решает: видит проблему, знает, как её исправить, и без лишних просьб делает. И это продиктовано лишь заботой, не желанием ограничить волю омеги, не убеждённостью в том, что взрослый альфа знает лучше. Поэтому Юнги это подкупает, появляется желание принять благие потоки чужой помощи, а не взбунтоваться, доказывая собственную состоятельность. И да, он всё ещё ершится и дуется для вида, пока в душе разрастается тёплое «это всё для нас, нас любят».              У Юнги есть вредная привычка грызть на нервах ногти, раздирая заусенцы до крови, обкусывая кожу до мяса. Больно, и щиплет потом знатно, но при стрессе всё равно автоматом пальцы тянутся в рот.              Намджун замечает сначала; каждый раз, когда такое происходит при нём, начинает мягко отстранять руку Юнги от губ и безмолвно успокаивать, занимая поцелуем. Потом идёт на радикальные меры: ведёт в салон, оплачивает маникюр без покрытия и себе, и ему, ибо один бы Юнги воспротивился. А так они сидят рядом, пока им делают размягчающие ванночки, ухаживают за кутикулой и ровно подпиливают форму.              Когда Юнги начинает после секса по-старчески кряхтеть, Намджун покупает ему абонемент в свой зал и курс массажа. Сеансы болючие, непривыкшие мышцы ноют, и тело ломит, но после становится легче.              Даже когда Юнги отпускает, док всё ещё не перестаёт волноваться: они занимаются сексом в пресной миссионерской с подложенной под поясницу подушкой и с обязательным по завершению акта разминанием широкими ладонями всего тела омеги вперемешку с ласками. Это приятно, успокаивает, убаюкивает и так разнеженную сущность, хоть и походит почему-то на перенесённую в конец прелюдию.              Однако это слишком быстро Юнги наскучивает, и вся гиперопека решается мигом, стоит раз властно оседлать альфу и пригрозить, что если подобные нудные сопли продолжатся, Намджун может неторопливо трахаться со своей рукой в одиночестве, а Юнги найдёт себе вибратор порезвее.       

***

             Теперь комната Юнги, являющаяся лишь личным кабинетом, в два раза больше бывшей каморки, что была и спальней, и студией, и гардеробной, и кухней.              Юнги замуровывается там, прячется под завалами работы и добровольно сковывает себя в душных квадратных метрах назойливым желанием добить тот никак не получающийся трек. Вдохновение покинуло его голову и душу, но упорство не даёт забросить начатое, и эти потуги работать через силу – всё равно что биться лбом в глухую стену. Намджун своим искусствоведческим языком выразился бы, что Юнги будто бурлак на Волге: измученный, почти мёртвый, отчаянно тянет на бечеве огромное судно против течения.              Раздражённый из-за переутомления и неудач с музой, он, похожий на привидение с синеющими мешками под глазами и запутанными до колтунов волосами под капюшоном, вылезает, как крот из норы, в свет – на кухню, за тысячной в сутки дозой кофеина.              Шаркая тапочками, он походкой зомби из «Ходячих мертвецов» подваливает к кофемашине, слепо жмёт на кнопку своего излюбленного режима – убийственно крепкий без сахара – и облокачивается спиной на столешницу, ждёт отведённую минуту на приготовление. Омега щурится и моргает осоловело, почти не размыкая век – слишком ослепляюще полуденное солнце бьёт в окна кухни с не опущенными жалюзи, что особенно ярко ощущается на контрасте с его плотными блэкаут-шторами в комнате.              Машинка мерно гудит, наливая горячий кофе в кружку с толстыми стенками, и острый слух Юнги улавливает в этом умиротворяющем белом шуме резко выбивающееся шуршание пластиковой упаковки. Омега, хмурясь, продирает глаза, наводится на источник нарушения его кофейной симфонии – Ким Намджун сидит у окошка с книгой и, пока читает, хомячит мармеладки.              Увлечённый страницами, не отрываясь от строчек, док вслепую лезет в пачку за очередной и, выудив, начинает подносить мармеладку ко рту, но на полпути останавливается, поднимает голову и смотрит на Юнги в ответ. Стоит словить зрительный контакт сквозь отблески в стёклах его очков, альфа тут же мягко улыбается, светя очаровательными ямочками на щеках.              — Как продвигается? — он всё же закидывает мармеладку в рот и возвращается к книге.              — Херово, — хрипло отзывается Юнги и хмурится сильнее.              Намджун в очках, с растрёпанными пушистыми волосами выглядит до сладости домашним и уютным, в своём комфортном уголке читает. Солнышко прям, пока Мин-Грозовая-Тучка Юнги будто с фронта вылез. А сегодня ведь воскресенье – единственный выходной доктора Кима. И он вместо походов по культурной программе, излюбленных прогулок или ещё чего расслабляющего, на что и так не хватает времени в плотном графике, кукует в квартире вместе с Юнги и прокрастинирует весь день, ведь омега был слишком занят, чтобы пойти куда-то вместе.              Щемит где-то под косточкой.              Кофемашина задорно пиликает, оповещая о готовности порции горькой жижи, и Юнги отворачивается, хватаясь за чашку как за спасение от мук совести.              — Что читаешь? — интересуется омега и сёрбает обжигающий язык американо.              — «Неопределенное соцветие» Ли Сонбока. Он пишет, что все вещи существуют относительно друг друга и что не существует изолированного акта. Все бинарные отношения коллективные по отношению к индивидуальным, — снимая очки, отвечает Намджун, причмокивает липкой мармеладкой и, захлопывая книгу, встаёт. — Ты не ел ничего с завтрака. Я решил тебе не мешать и не стал приносить еду в комнату, — он возится в холодильнике, чуть не роняет тарелку. — Но раз ты тут, будешь пибимпап? Я разогрею.              Работа работой, а обед по расписанию.              Юнги помешивает палочками вчерашний пибимпаб, задумчиво ковыряется в хаосе из риса, кусочков говядины, редьки, шпината, грибов и соевых ростков. Он Намджуна не достоин.              По-хорошему, стоит сейчас предложить сходить куда-нибудь, но омега так и не говорит вслух заветное «Хочешь, вместе прогуляемся?», молча ест и эгоистично планирует снова запереться в комнате до ночи. Док во время трапезы умудряется выразительно зачитать ему отрывки поэзии из своей книжки:              — «…Люблю эту пьянящую фишку любви.       Хоть расползается она гематомами прямо в груди.       Потакание своим же желаниям стало оправданием для целой эпохи, так что не используйте трудности как основание.       Мой язык покрывается язвами от одних только наблюдений за этими по-нелепому томными лобызаниями.       Как семена вырастают не для того, чтобы стать деревьями,       Так и человек не должен разрушать свою жизнь во имя какой-то цели.       Даже сбиваясь с пути, всё равно к чему-то возвращаешься.       Повседневная жизнь переходит от фейерверков чувств к фактам, от чувства тревоги к стабильности…»              Довольный, он так увлекается, что начинает читать подряд, перелистывая страницу за страницей. Омега никак не может вникнуть в суть заумных слов, но глубокий голос альфы успокаивает. И, кажется, Намджуну по душе такие спокойные дни не меньше, чем кругосветка по всем галереям планеты. Юнги ловит умиротворяющий дзен и, вернувшись к работе, легко заканчивает за пару часов то, что ранее тяжело тянулось.       

***

             На удивление, их не съедает быт.              Юнги всё ещё остаётся главным поваром и отвечает за готовку в те дни, когда они не заказывают доставку или не ходят в рестораны. Он даже не ощущает себя отягощённым этим: его никто не заставляет, не обязывает, не вешает роль типичной омеги-хозяюшки.              Готовка не кажется чем-то трудным, и он добровольно берёт это на себя. Скинув на дока покупку продуктов, избегает самого нелюбимого: платить за еду и таскать пакеты из магазина. Они вешают блок стикеров на холодильник, куда Юнги пишет список необходимого. Его небрежный почерк непонятнее небезызвестных врачебных каракуль, но, к счастью, альфа, как доктор, имеет навык его разбирать. Только Намджун часто забывает оторвать верхний листочек со списком перед уходом, и тогда Юнги фотографирует его и присылает сообщением, причитая, какая альфа забывчивая балда.              За уборку всё ещё отвечает клининг; Намджун может себе это позволить, ведь ценит свой комфорт и и так редкое свободное время. Уже несколько лет раз в неделю к нему приезжает милая аджума, с которой док по-семейному сблизился: слушает её рассказы о внуках и бесплатно лечит зубы.              В остальном Намджун предельно аккуратен, и единственный бардак в квартире создаёт непосредственно Юнги. Он днями копит кружки от кофе, разбрасывает вещи, какие-то провода, странички, вырванные из блокнота. Намджун смотрит на это недовольно и даже порывается убрать, но Юнги кричит: «Не трожь. Это мой срач!», шипит вздыбленной кошкой и защищает творческий беспорядок.              Он всё равно спустя время сам уберёт. Это своеобразный ритуал: довести до края, а потом разгрести, радуясь, как сильно на контрасте виден результат, и хвастаясь, какой он трудяга и вообще устал. Намджун смирился и больше не лезет, вообще открещивается от комнаты омеги, признавая, что там тот самопровозглашённый король, диктующий правила. Даже просит аджуму из клининга убирать только естественным путём появившуюся грязь и не трогать образованную силами Юнги.              И казалось бы, хаотичность Мин Юнги и педантичность Ким Намджуна должны столкнуться лбами и образовать неминуемое противостояние своих полярностей, но нет. Намджун рассеян, и Юнги коварно скидывает на него все косяки:              — Почему у нас крышечка от зубной пасты не закрыта?              — Ты сам, видимо, не закрыл. Когда я чистил зубы, так уже было, я решил, ты специально.              — А, да?              — Стареешь, док, проверься на склероз.              Святая наивность, покупается каждый раз. А ведь это просто Юнги лень.              Где-то проскакивает мысль, что Намджун всё-таки завёл себе ребёнка, только сразу подросткового возраста, но Юнги от неё отмахивается. Просто док слишком взрослый. Как спелый плод: ещё не сухофрукт и не скукожился, но уже немного перезрел, впитав и налившись житейскими заморочками.       

***

             Однако привыкать к постоянному присутствию рядом другого человека даётся не без трудностей.              За годы одиночества каждый собирал свои детальки пазла и сложил их в собственную целостную картинку, которую теперь предстоит разобрать, перемешать и сформировать из двух одну. Но вот незадача: пазлы из разных наборов, детальки друг другу не подходят, а некоторые и вовсе лишние. Получившийся хаос необходимо упорядочить на всех уровнях, достигнув и морального консенсуса, и физического удобства.              Былые ежедневные привычки теснят новые, образованные компромиссом ради комфортного сосуществования.              Теперь док принимает душ сразу после работы, потому что Юнги ловит вьетнамские флешбэки от остаточного запаха больницы: морщится кошкой, учуявшей псину, и отказывается целоваться.              Намджуну нравится, пока он спит, чувствовать чужой вес. Ему важно физическое присутствие рядом – хоть кончиком мизинца ноги, но тела должны соприкасаться. Однако довольствоваться одним пальцем он не согласен и, укладываясь в кровать, сразу собственнически захватывает омегу целиком.              Юнги противится, вырывается, ему под альфой жарко, душно и тесно; тут же его сжимают покрепче, успокаивая, и Юнги от бессилия перестаёт ёрзать, утихомиривается и нехотя признаёт, что всё-таки приятно, когда засыпаешь, а тебя, обвив всеми конечностями, обнимает мясистая коала и чуть похрапывает на ухо.              Юнги раздражает ранний будильник Намджуна, звенящий противной мелодией неизменно в шесть утра по будням. Он, готовый убивать, бурчит: «Блядь, дятел, заебал, выруби шарманку», накрывает голову подушкой и, послушав с минуту утреннюю возню собирающегося на работу дока, вырубается, просыпается к обеду и уже не злится, а тоскливо обводит взглядом пустующую сторону кровати и зарывается носом в простынь, что пахнет альфой.              Юнги всегда надо попробовать из чужой тарелки, забрать самое вкусное. Он вообще очень ревностно относится к еде и чётко следит, чтобы его порция была если не больше альфьей, то равная. Он чуть ли не на весах по граммам вымеряет, чтобы всем досталось одинаково. Правда, Намджун всё равно самым вкусным угощает омегу, перекладывая ему в тарелку, или палочками протягивая прямо в рот. Кормит, как мама-птица птенца, и всегда заочно капитулирует, стоит Юнги затеять войну: кому достанется последний пельмешек или кусочек пиццы.              Из драного бездомного голодного кошака Юнги становится домашней ухоженной кошечкой со стабильным трёхразовым питанием по расписанию, вкусняшками, стоит только попросить, и лучшей мягкой лежанкой. Комфорт и все условия роскошной жизни. И главное – как повезло с заботливым хозяином, что не может ни в чём отказать своей строптивой омеге.              Когда Юнги решает, что должен хоть малым отплатить Намджуну за всё, что тот делает для него, то идеальным вариантом рисуется свидание. В нём просыпается необъяснимый порыв, зарождается теплом где-то в сердце, варится в щемящей нежности и в итоге прорывается: потоком ветра несёт его на крыльях любви, вцепившегося в руку Намджуна и тянущего альфу за собой прямо в… Макдональдс.              Просто Юнги решает оплатить в этот раз всё сам и место выбирает по возможностям. У него появились свободные деньжата, когда надобность в уплате аренды отпала. Юнги их копит с наполеоновскими планами на собственную студию или микшер для начала. И обязательно порадует своего мужчину подарком, к выбору которого на предстоящее в сентябре день рождение альфы он подходит особенно тщательно. Облюбованные запонки ему, к сожалению, всё ещё не по карману, но, может, портмоне или ежедневник…              Только сперва свидание, и да, в «Маке», но зато с душой, и пусть только попробует не оценить; Юнги очень доволен собой, будто он сахарный папочка для этой двухметровой сладкой детки. А Намджун и не против. Он хоть и выглядит нелепым пятном пафоса и лоска в своём костюме и с дорогими часами в локации простенького фастфуда, но смотрит на омегу всё с тем же неугасаемым обожанием и трепетом.              Сегодня Юнги балует их, так что гуляем, господа! Заказывай любое комбо или «Хэппи мил». Всё за его счёт.              Ирония в том, что даже сейчас Юнги лезет в еду Намджуна, будто тому дали вкуснее: беспардонно ворует картошку и наггетсы, за один укус «пробует» половину его бургера.              — Не смей даже возмущаться, — угрожающе тычет очередной краденой картошиной. — Я нам всё это купил. Имею право.              Намджун лишь улыбается своими ямочками и подкладывает Юнги ещё наггетсов.