Дом Серебристой Змеи

— Лучше напиши не «волей лорда», а «по милости богов», — подсказала Гермиона. — Разве есть разница? — спросил Невилл, старательно выводя завиток буквы «м» на наполовину исписанном листе пергамента. От сосредоточенности он низко склонил голову, почти касаясь письма носом, и высунул кончик языка. Гермиона терпеливо вздохнула: — Если ты напишешь «волей лорда», это будет звучать так, будто ты выполняешь приказ… — Но я ведь… — А «по милости богов» звучит, словно ты самостоятельно принимаешь решения исходя из обстоятельств, — нравоучительно закончила Гермиона. — Но я ведь выполняю приказы! — не унимался Невилл, подняв глаза на подругу. — Я знаю. И наверняка твой отец знает тоже. Но… это просто такая уловка, понимаешь? Если ты будешь считать себя ответственным за какие-либо поступки, то неосознанно так же решат и остальные. Лорду Лонгботтому наверняка понравится мысль, что его сын ведет себя подобающим наследнику Верховного лорда образом. Несколько мгновений Невилл молча смотрел в лицо Гермионы, стараясь проследить нить рассуждений. Наконец, он неуверенно кивнул и снова приник к письму. Вызвавшись помочь другу с написанием и отправкой письма его лорду-отцу в Солнечную Долину, Гермиона не ожидала, что в итоге сама же и придумает весь текст. Точнее, она могла бы догадаться, если бы знала, как сухо и жалостливо Невилл пытается поведать о своей жизни в Нордхилле. Ей довольно часто приходилось слышать рассказы о суровом лорде Лонгботтоме, пытающемся воспитать из наследника истинного правителя, а поскольку манера Невилла передавать события через призму собственных неудач раздражала даже ее, волшебница то и дело поправляла и направляла друга в его повествовании. В сером свете, проникающем из высокого окна библиотеки, безмятежно кружили едва заметные пылинки, оседая на бархатных подушках кресел и лакированных поверхностях столов. Казалось, будто бесчисленное множество книг и свитков, аккуратно сложенных в шкафах и полках вдоль стен, поглощают любые звуки. Лишь поскрипывание пера по пергаменту нарушало умиротворенную тишину высоких сводов. На наведение порядка в библиотеке у Гермионы ушло чуть больше двух дней даже с учетом магической помощи. Она не в достаточной степени оценила масштабы катастрофы при своем последнем визите, решив, будто беспорядок заключается только в неубранных книгах и повсеместно разбросанных древних свитках, картах, письмах и летописях. Попытавшись разложить все по местам, она с негодованием заметила отсутствие системы в сортировке книг в шкафах; если когда-то они и хранились в определенном порядке, то теперь не осталось ни одного тому подтверждения. Скрипя зубами, Гермиона принялась перебирать и расставлять книги в, по ее мнению, простом и интуитивно понятном порядке, по ходу убирая пыль и паутину, восстанавливая ветхие переплеты и выцветшие от времени страницы. Теперь же, откинувшись на спинку стула, Гермиона удовлетворенно разглядывала результаты своих трудов, пока Невилл, пыхтя над письмом, рисковал от усердия проткнуть лист пергамента кончиком пера. Если бы не магия, на уборку наверняка ушло бы не меньше трех месяцев. Волшебница не рассчитывала, что кто-нибудь заметит или оценит ее благородный порыв, но, как бы сильно она не жаловалась на неряшливость и цинизм жителей замка, работать в библиотеке ей нравилось. — Может, стоит написать про войну? — задумчиво протянула Гермиона. — Нет нужды, — пожал плечами Невилл. — Думаю, об этом уже известно всему Дриаргосу. — Да, но ведь ты не северянин. Ты не обязан воевать за лорда Малфоя. — Я и не воюю. — Пока. — Гермиона выдержала многозначительную паузу. — Если Сириус Блэк победит, они придут сюда. Они придут за всеми нами. Не думаю, что Блэков будет волновать твое истинное происхождение. — К чему ты ведешь, Гермиона? — Невилл отложил перо и внимательно взглянул на подругу из-за плеча. — Ты не должен быть здесь, — твердо ответила она. — Ты не должен сражаться за чужой Дом. — Думаешь, отец выразит желание забрать меня? — Невилл горько усмехнулся и вернулся обратно к письму, очевидно, желая скрыть проступившие на лице следы обиды и разочарования. — Войска отправили две недели назад. У него была возможность. Как видишь, моя безопасность не входит в его приоритеты. Гермиона нахмурилась, игнорируя укол жалости к другу. — Ты его сын, — упрямо заявила она. — И наследник Солнечной Долины. — Что с того? — пробубнил Невилл. — У него могут быть и другие. — Невилл! — Гермиона! — Лонгботтом вновь повернулся к подруге и с укором взглянул на нее. — Это не то, что я хотел бы обсуждать прямо сейчас, если не возражаешь. Бессильно выдохнув, Гермиона поджала губы и кивнула. Она выпрямилась на стуле и заглянула за плечо Невилла, пробегая глазами по последним написанным строчкам. — Думаешь, следует написать про Бетти? Гермиона с трудом сдержала улыбку. Бетти — подруга Невилла, дочь псаря, с которой они то и дело сталкивались во дворе во время тренировок Лонгботтома. Наблюдая издалека, как друг в очередной раз пропускает удар, заглядываясь на юную красавицу с длинной копной черных, как смоль, кудрей, и краснеет от каждой ее улыбки, Гермиона пришла к выводу, что он испытывает к ней самые нежные чувства. После долгих и упорных расспросов Невилл все-таки признался в симпатии, но умолял Гермиону никому не говорить. Волшебница согласилась сохранить тайну только при условии, что он скажет о своих чувствах самой Бетти. До сих пор Невилл так и не решился этого сделать, а Гермиона, хоть и уверяла в необходимости пойти на столь рискованный шаг, не слишком торопила его. — Нет, определенно, не стоит, — заключила она, и они с Невиллом рассмеялись, представив лицо лорда Лонгботтома, если тому доведется узнать, что его сын влюблен в дочь псаря. Невилл вернулся к написанию письма, а Гермиона, близко склонившись к нему, то и дело советовала исправить или вовсе исключить некоторые предложения. Погруженные в активный спор относительно того, как должна выглядеть подпись в конце (Невилл настаивал на варианте «твой сын», а Гермиона выступала за «наследник Солнечной Долины»), они с запозданием заметили, как в библиотеку тихо и неуверенно вошел сир Каннингем. Все последние дни Гермиона старательно избегала рыцаря, а во время вынужденных встреч, например, визитов к леди Малфой, ее сопровождал Драко. Она никогда не просила его о такой услуге, но он сам, очевидно, увидел в этом необходимость. Со временем Драко стал не только проводить волшебницу к покоям своей матери, но и следовать за ней по замку практически весь день, предпочитая не озвучивать причину своего повышенного внимания. Гермиона была благодарна ему за компанию, хотя никогда не произносила этого вслух. Меньше всего на свете ей хотелось разговаривать с Джеймсом после всего, что случилось, а Драко служил неплохим оправданием, чтобы пресечь любые возможные попытки завязать разговор. Малфой предпочитал не уточнять, что произошло между ним и Джеймсом, лишь молча сверлил бывшего друга холодным взглядом при каждой встрече. — Гермиона? — осторожно произнес рыцарь, тихими шагами следуя к столу. Коротко взглянув на Джеймса, волшебница убедилась, что на нем нет доспехов и оружия, и со спокойной душой вернулась к прочтению письма Невилла. — Привет, Невилл, — кивнул Джеймс. — Сир Каннингем, — натянуто поздоровался Лонгботтом. Судя по тому, как он неловко заерзал на стуле, Гермиона поняла, что он почувствовал напряжение, повисшее в сухом воздухе библиотеки, но не смог найти ему объяснение. — Не мог бы ты… оставить нас с Гермионой на пару минут? — вежливо попросил Джеймс. Замявшись всего на мгновение, Невилл принялся складывать исписанные листы пергамента в беспорядочную стопку, собираясь уступить рыцарю, но Гермиона схватила его за руку и одарила своим самым настойчивым взглядом. — Думаю, Невилл, тебе следует остаться и закончить письмо, — натянуто произнесла Гермиона, многозначительно приподняв бровь. — Ох, не волнуйся, я могу сделать это позже, — отмахнулся друг. — Спасибо, — вставил Джеймс. — Невилл! — Гермиона настойчивее потянула его за рукав выцветшего красного свитера, призывая сесть. — Тебе вовсе необязательно уходить. — Я был бы тебе очень признателен, — перебил Джеймс, глядя на Лонгботтома большими искрящимися добротой глазами. — Не смей прогонять его! — не выдержала Гермиона, злобно стрельнув глазами. — Я не прогоняю, а прошу. — Нет, ты пришел сюда, словно какой-то надутый хозяин постоялого двора, и требуешь, чтобы тебе срочно освободили покои! — Гермиона, я просто попросил… — А тебе просто отказали! — Ты не можешь говорить за Невилла! Вспыхнув от злости и возмущения, Гермиона вызывающе вздернула подбородок и уставилась на Невилла. Тот испуганно переводил взгляд с рыцаря на волшебницу, неловко прижимая к груди стопку исписанного пергамента. — Невилл? — с нажимом протянула Гермиона. Кончики ушей Лонгботтома покраснели. Судорожно сжимая пальцами черновики писем, края которых уже были изрядно помяты, он старательно избегал упрямого взгляда Гермионы. — Думаю… кажется, мы с Бетти собирались встретиться у конюшен, так что… — запинаясь, быстро пробормотал Невилл, и по покрывшим его щеки и шею ярко-алым пятнам Гермиона догадалась, что никто не собирался ни с кем встречаться. Избегая смотреть на подругу, Лонгботтом торопливо поплелся к двери, пока Гермиона прожигала взглядом его спину. Как только дверь за Невиллом закрылась, она вдруг почувствовала, как уверенность покидает ее, уступая место смутной тревоге. — Знаю, ты злишься на меня, — тихо начал Джеймс своим самым приятным бархатистым голосом. — Ты очень наблюдателен, — съязвила Гермиона, скрестив руки на груди и отводя взгляд в сторону. Она понимала, что столь явные признаки обиды выглядели по-детски глупо, но ничего не могла с собой поделать. Джеймс сухо усмехнулся. — Я хотел извиниться. Я… переборщил. — Переборщил? — фыркнула Гермиона, подавив желание истерически рассмеяться. — Ладно, извини. Мне не следовало так набрасываться на тебя. Я просто… беспокоюсь о тебе, Гермиона. Ты мой друг. — Друзья не швыряют друг друга в стену. — Знаю. Я был зол и… напуган, наверное. Я бы никогда не обидел тебя. — Но ты обидел, — голос Гермионы дрогнул. Она позволила себе краем глаза взглянуть на друга. Тяжело вздохнув, рыцарь склонил голову, словно стараясь найти оправдание своему поступку в узоре древнего пыльного ковра. Повисшее в воздухе молчание немного разрядилось, но от того не стало менее гнетущим. Гримаса искреннего сожаления исказила лицо Джеймса, и Гермионе стоило огромных трудов просто сохранять равнодушие, не поддаваясь спонтанному желанию утешить и облегчить тем самым его внутренние мучения. За то время, что она провела с Драко, волшебница научилась преобразовывать свою боль, грусть и страх в ненависть, и цеплялась за нее, как за спасательный круг. Ненависть не стягивала бархатную ленту у нее на шее, не сжимала сердце в груди, не заставляла прятаться по углам, ожидая момента, когда очередной мучитель изъявит желание причинить ей вред. Ненависть стала ее маяком в сумрачном, полном страданий мире. Может, это и не являлось правильным выбором, но среди альтернатив казалось наименьшим злом. Переступив с ноги на ногу, Джеймс решительно двинулся к столу, за которым сидела Гермиона, заставив ее инстинктивно отпрянуть, и опустился на стул напротив, сцепив руки в замок перед собой. Гермиона непонимающе уставилась на него, вжавшись в спинку стула, но стараясь сохранить невозмутимый вид. — Я знаю, что совершил ошибку, и буду сожалеть об этом до конца своих дней, но… разве я заслужил презрения лишь за то, что пытался защитить тебя? — Только вот защищать нужно было от самого себя! — вспылив, Гермиона подалась вперед, уперевшись ладонями в поверхность стола. — Ты даже не представляешь, сколько всего свалилось на меня в последнее время. — Джеймс зажмурился и потер виски, словно пытался унять назойливую головную боль. — Хочешь, чтобы я тебе посочувствовала? Думаешь, жалостью сможешь добиться прощения? — Мне не нужна твоя жалость! — Вот и отлично! Потому что, если ты еще не заметил, много забот свалилось не только на тебя! А если тебе не терпится посоревноваться, кому приходится труднее, я с радостью приму в этом участие! — Я не хочу ни с кем соревноваться! Я лишь пытаюсь помочь тебе понять… — Я не хочу ничего понимать, Джеймс! Слишком долго я старалась всех понять и оправдать, но что насчет меня? Кто подумает обо мне? — Я думаю о тебе постоянно! — Это ложь! Разъяренная и раскрасневшаяся, с лихорадочно блестящими глазами, Гермиона с трудом переводила дыхание, злобно уставившись на Джеймса. Она понимала, что не до конца справедлива с другом, ведь она прощала грехи куда хуже, чем совершил он, и все же не могла остановиться. — Хочешь злиться? Ладно, — сказал Джеймс, отводя разочарованный взгляд от Гермионы. — Я готов пережить это, если буду знать, что твоей жизни ничего не угрожает. Однажды я позволил тебе поступить по-своему, и ты едва не погибла. Мне плевать, даже если это был твой выбор. Я не допущу этого снова. Можешь пытаться оттолкнуть меня или ненавидеть. Пусть так. Это приемлемая цена за то, что ты будешь жить. — Ничто не угрожает моей жизни, Джеймс. — Драко Малфой угрожает! — Он меня защищает! — слова сорвались с губ Гермионы сами собой. Когда до нее все же дошел смысл сказанного, она удивилась даже больше, чем Джеймс. Должно быть, подсознательно она знала, что Драко пытается ее защитить, в то время как ее мозг вновь и вновь придумывал всевозможные заговоры и уловки, которые могли бы опровергнуть очевидное. Но теперь не осталось никакого смысла отрицать — все это время Драко оставался верным своей клятве. Лицо Джеймса ожесточилось, глаза опасно потемнели, превратившись в два бездушных уголька. Гермиона чувствовала исходящий от него холод, но не могла найти ни одного оправдания столь резкой перемене. — Как защищала леди Малфой? — голос Джеймса понизился на несколько октав, стал похожим на гортанное рычание. При упоминании хозяйки сердце Гермионы покрылось плотной ледяной коркой, которую никто не в состоянии был пробить. Если до этого момента она и могла испытывать жалость и эмпатию к Джеймсу, то теперь все эмоции ушли без следа. Он перешел черту. Снова. — Ты ничего не знаешь о леди Малфой, — жестко ответила Гермиона. — Достаточно знать лишь то, что она даже не подумала вмешаться, когда ты стояла у виселицы. — Как и ты. — У меня не было и шанса! — Откуда тебе знать, что у нее был? Джеймс прикусил язык, уткнувшись взглядом в сверкающую поверхность стола. Гермиона видела, как белели костяшки его пальцев, когда он сжимал и разжимал кулаки; слышала тихий свист, с которым воздух покидал его легкие на каждом выдохе. Скорее инстинктивно, чем осознанно, Гермиона составила в голове список быстрых и эффективных оглушающих заклинаний. Магия в ответ на ее призыв хлынула к рукам, собираясь электрическими разрядами на кончиках пальцев. — Гермиона, Драко опасен, — натянуто произнес Джеймс, подняв на нее глаза. — Он слишком умен и непредсказуем. Что бы он не сказал тебе, в чем бы не старался убедить, тебе не следует ему верить. — Кто сказал, что я ему верю? — Это в твоем духе, — рыцарь многозначительно посмотрел на нее. Гермиона не стала спрашивать, что именно он подразумевал своими словами, догадываясь, каким будет ответ. — Те времена давно прошли, Джеймс, — перебила волшебница. — Я уже не та хрупкая и беззащитная Гермиона, впервые приехавшая в Нордхилл. Та Гермиона была глупой, самонадеянной и доверчивой. Она была слабой. И это ее погубило. Она погибла на той виселице, Джеймс. А может, еще раньше. — Не говори так, — почти прошептал рыцарь. — Тебя Драко надоумил? — Драко тут ни при чем! Моя жизнь не крутится вокруг него. Все, что он делает, это помогает мне научиться постоять за себя. Не бояться. Не сомневаться. Не дрожать в ужасе каждый раз, когда лорд смотрит на меня. — Может быть, ты была бы в большей безопасности, если бы боялась. Гермиона невесело рассмеялась, невольно вспомнив слова Дамблдора, который пытался привить ей уверенность, что страх — это правильное чувство. Похоже, все вокруг, кроме Драко, стремились заставить ее бояться, ведь именно напуганная и беззащитная она была наиболее полезной — идеальное оружие в руках опытного манипулятора. — Так ты хочешь бросить вызов лорду? — Вовсе нет! — Вот и хорошо, — кивнул Джеймс. — Ты не воин, Гермиона. Тебе незачем сражаться. И ты никогда не сможешь победить Люциуса Малфоя. Гермиона неприятно поежилась, незаметно закусив внутреннюю сторону щеки. Может, она и сама повторяла те же слова неоднократно, но, слетевшие с губ другого человека, они имели совершенно другой неприятный привкус. На мгновение Гермионе отчаянно захотелось иметь при себе меч, чтобы доказать Джеймсу, чего она на самом деле стоит. Она понимала, что вряд ли смогла бы одолеть его, но, по крайней мере, она бы заставила его взять свои слова обратно. — Это все, что ты хотел сказать? — холодно осведомилась она. Поджав губы, Джеймс тяжело поднялся на ноги, громко скрипнув ножками стула по непокрытой ковром части пола. Нависнув над Гермионой, он упрямо уставился на нее. От раскаяния на его лице не осталось и следа. — Вчера на рассвете войска вступили в Хенгфорс. Город держал осаду два дня. Потом начался штурм. Наши люди захватили его. В наказание за неповиновение солдаты схватили всех детей горожан и заперли на старой ферме. — Мне это известно, Джеймс, — перебила Гермиона, чувствуя, как сердце начинает биться чаще и усерднее. Ужасное предчувствие оседало на ее коже липким страхом, который она, как ни пыталась, не могла унять. — Я лично отправляла Сириусу ультиматум лорда Малфоя. Если лорд Блэк выступит из Мундейла, они отпустят детей. Звенящая тишина, наполнившая высокие своды библиотеки, оглушала. Гермионе казалось, что вот-вот ее ребра проломятся под напором тяжело ухающего сердца. — Сириус не выступил, — сказал Джеймс. Деревянные панели на стенах поглотили его слова, утопили в бесконечном безмолвии святыни вековых фолиантов и свитков, но для Гермионы они продолжали звучать назойливым колоколом в голове. — Они сожгли детей, Гермиона. Всех до одного. На мгновение Гермионе показалось, что она умирает — кровь отхлынула от лица, а барабанные перепонки готовы были лопнуть от давления. Она не могла дышать. Легкие сжались до размеров иголочного ушка, настойчиво игнорируя любую попытку вобрать в себя хоть немного воздуха. — Они мертвы потому, что их родители не чувствовали страха. Потому что решили, что могут противостоять. Что бы ты ни замышляла, Гермиона, подумай об этом. Есть вещи, которых стоит бояться. Джеймс ушел, тихо прикрыв за собой дверь. Не уверенная в том, что ноги выдержат вес ее тела, Гермиона осталась сидеть, неподвижно глядя в пустоту. Ей хотелось закричать или расплакаться, но она понимала, что у нее нет никакого права скорбеть по тем, чьи жизни она не смогла спасти. Разумом она понимала, что виновна в гибели детей не больше, чем каждый в Нордхилле, а может и меньше, учитывая, сколько сил она отдала в попытках остановить лорда Малфоя, но ее сердце разрывалось от боли отнятых жизней. Каждый его удар, пропитанный агонией, отдавал дань очередному погибшему, словно только так Гермиона могла искупить свою вину. Она не знала, сколько прошло минут или даже часов, когда тишина внезапно стала острой и ощерившейся шипами, болезненно изрезающими слух. За окном было так же светло и холодно, в сухом воздухе комнаты все так же кружили пылинки, лишь свеча под стеклянным колпаком оплыла, собрав вокруг себя лужу застывшего воска. Поднявшись на ватных ногах, Гермиона поплелась к выходу.

***

Палач не тот, кто занес меч, а тот, кто отдал приказ. Стоило этому выводу всплыть в сознании, как сердце Гермионы, пожираемое болью чужой утраты, вспыхнуло жарким пламенем ненависти. Все ее желания и мечты померкли перед одной-единственной целью — убить лорда Малфоя, чего бы ей это не стоило. Она понимала, что вряд ли достигнет этого, не погибнув, но, быстро шагая по холодным каменным коридорам Нордхилла, ей казалось, будто цель оправдывает средства. Ее остановил Драко. Гермиона так и не смогла понять, каким образом он узнал, что она задумала, но, так или иначе, Малфой перехватил ее по пути к горнице лорда, где волшебница и рассчитывала его застать, и силой увел в ее же покои. Сгорая от ненависти и отчаяния, она смогла уснуть лишь за пару часов до рассвета, планируя тысячу различных способов убийства лорда, а проснувшись почувствовала смертельную тоску и упадок сил, благодаря которым все ее замыслы обратились в прах. Отрезвев от ядовитых паров ненависти, она вдруг поняла, что не может убить лорда по нескольким причинам. Первая и самая главная заключалась в войне, которую они могли проиграть, если бы позволили конфликтам в Доме Малфоев всплыть наружу. Вторая, но не менее значимая, состояла в смертельной опасности для самой Гермионы — пусть поначалу она и была готова так просто расстаться с жизнью, теперь же ее уверенность пошатнулась, стоило только вспомнить пугающую шероховатость веревки на собственной шее. Ну и последняя, возможно, не самая очевидная, но имеющая гораздо большую важность причина сводилась к тому, что Гермиона считала одного лишь Драко имеющим право решать судьбу своего отца — так же, как когда-то тот выбрал судьбу сына за него самого. Оставив бесплодные размышления о мести, Гермиона принялась собираться на урок фехтования. Поскольку заботы о внешнем виде волновали ее в последнюю очередь, она быстро натянула первые попавшиеся шерстяные брюки, черный свитер, темно-бежевую дубленку, рукава которой успела очистить от крови с помощью магии, накинула отделанную овчиной черную мантию и быстро выскользнула из собственных покоев. Благодаря тому, что Драко научил ее пробираться сквозь замок и сад незамеченной, Гермиона успешно проскользнула к вратам черного хода, замерла возле них лишь для того, чтобы убедиться, что ее действительно никто не видел, и выскочила за стены Нордхилла, окунаясь в сумрачный предрассветный лес. Едва разбирая следы в медленно редеющем темно-синем мраке, Гермиона пробиралась сквозь деревья и кусты, погруженная в тяжелые раздумья относительно полученных накануне известий. Бессмысленная жестокость, с которой лорд приказал убить детей, не укладывалась у нее в голове, хотя тот факт, что Люциус был готов отдать своего сына в обмен на победу в войне, должен был несколько облегчить ее изумление. «Есть вещи похуже смерти». Так сказал лорд, стоя на краю залитой лунным светом лоджии, когда волшебница собственноручно казнила Вильяма Стоутона. Определенно, он был прав, но убийство детей… Разве взяв их в плен, он не получил бы достаточного эффекта? Он мог бы манипулировать жителями Хенгфорса, увеличить тем самым свое войско, заставить людей Мундейла пойти против своего же лорда. Должно быть, вовсе не это интересовало Люциуса. Хотел ли он доказать что-то лорду Блэку? Хотел ли выставить его, а не себя, злодеем, заставив его сделать непостижимый выбор? Ощущение, будто весь воздух выбивают из легких, настигало ее каждый раз, стоило подумать о невинных жертвах войны, затеянной двумя зазнавшимися амбициозными лордами, которые успели забыть, что являются такими же простыми людьми, как и те, кого обрекают на погибель. Как бы ни пыталась, Гермиона вряд ли когда-нибудь сможет оправдать смерти невинных, пусть даже они и служили высшей цели. В очередной раз она подумала, что была плохой придворной чародейкой. Лучше бы Дамблдор назначил на эту должность кого-то другого; кого-то, кому хватило бы мужества смотреть в глаза людям, обреченным воевать за него. Снег не шел уже больше недели, и это обстоятельство стало единственным свидетельством наступившей весны. Морозы усилились, покрывая расчищенные дорожки и сугробы тонкой ледяной коркой, которую Гермионе то и дело приходилось разбивать магическим способом. Сапоги из теплой оленьей кожи проваливались сквозь покрывавшую снег тонкую наледь, создавая характерный хруст. Гермиона смутно подумала, что создает слишком много шума в погруженном в сонное оцепенение лесу, поэтому постаралась ступать по следам, оставленным Драко накануне. Она чувствовала себя глупо, поскольку Малфой был гораздо выше ее, следовательно, и шаг его оказался шире. Волшебнице приходилось почти перепрыгивать из одного следа в другой, словно она вышла в лес поиграть, а не заняться серьезным делом. Едва вдали замелькал широкий просвет с тенью огромного дерева, раскинувшего свои ветви практически во всю ширь поляны, Гермиона оставила попытки ступать четко по следам. Ей не хотелось выглядеть еще более глупой в глазах Драко — она и без того доставляла ему такое удовольствие сполна во время тренировок. Игнорируя шум собственных шагов, волшебница гордо выпрямилась и расслабленным шагом вышла на окраину поляны. Небо едва начало светлеть, окрашиваясь из темно-синего в бледно-серые оттенки, разряжая сумрак вокруг первыми робкими проблесками холодного света. Гермиона остановилась, прислушиваясь. Ей нравились эти последние минуты перед рассветом, когда все вокруг замирало в предвкушении нового дня, а единственным звуком оказывалось ее размеренное дыхание, срывающееся с губ облачками белесого пара. Драко нигде не было видно, и на мгновение Гермионе показалось, будто он, возможно, впервые за все время опаздывает. Внезапно большая крепкая рука резко и грубо обхватила ее плечи, притягивая к стоящему за ее спиной телу, отчего Гермиона, оступившись, едва не упала. Она хотела оглянуться, но почувствовала холод острой, как бритва, стали на своей шее, и замерла, заставив себя держать голову прямо. Дыхание сбилось, превратившись в рваные неритмичные вдохи и выдохи. Гермиона инстинктивно накрыла ладонями обхватившую ее плечи руку, словно только этим движением могла удержать злоумышленника от намерения перерезать ей горло. — Кажется, я предупреждал, что однажды твоя беспечность может стоить тебе жизни, — тихим голосом произнес Драко прямо в ее ухо. Белые пряди шелковистых волос щекотали ее щеку, а волнующее ощущение близости мужского тела, прижимающегося к ее спине, совместно с ударившим по обонянию легким древесным ароматом стянули мышцы живота в тугой горячий узел. Сердце беспощадно сотрясало грудь, и Драко наверняка это чувствовал, но не ослабил хватки. — Что ты творишь? — Гермиона почти шептала, опасаясь, что ее голос в любой момент может сорваться от хлынувшего страха и возбуждения. — Ты не обратила внимания ни на один знак чужого присутствия и могла уже умереть, — тихо и сосредоточенно проговорил Драко. Гермиона чувствовала обжигающее тепло его тела, проникающее даже сквозь разделяющие их слои одежды, и ненавидела себя за то, что позволила заострить внимание на этом. Страх опоясывал ее с ног до головы, но это был не тот леденящий ужас, который она испытывала в присутствии лорда или, например, заставляя себя представлять события далекой войны. Этот страх казался механическим, дисциплинированным, словно Гермиона боялась лишь потому, что того требовали обстоятельства. Возможно, именно поэтому ее мозг упорно не желал концентрировать все свое внимание на ситуации, позволяя сознанию замечать незнакомые импульсы, создающиеся близостью чужого тела. — Я знала, что ты здесь, — прошептала Гермиона. — Это мог быть кто-то другой, — ответил Драко. — Ты предпочла не соблюдать ни одну предосторожность, игнорировать все знаки, которые тебе оставили. — Потому что знала, что это ты, — повторила волшебница. — И ты не причинишь мне вреда. — Неужели? — Гермиона услышала ехидную улыбку в голосе Драко, почувствовала, как лезвие кинжала легко надавливает на кожу на горле, и затаила дыхание. — Пожалуйста, прекрати, — прошептала она на выдохе. — Ты должна выбраться сама, — заявил Драко. — Никто тебе не поможет. Прислушайся к своему телу. К инстинктам. Они подскажут, что нужно делать. Но инстинкты Гермионы упорно сигналили о чрезмерной близости Драко, словно это было гораздо опаснее обнаженного лезвия у самого горла. Она не знала, как выбраться, не перерезав себе горло; не знала, следует ли попытаться отвлечь Драко или, наоборот, заставить его сконцентрировать все свое внимание на оружии в руке. А может быть ей необходимо было попытаться достать из ножен на поясе Драко меч, который она явно ощущала бедром? Эта мысль казалась глупой, ведь он, скорее всего, почувствует ее неуклюжие попытки еще до того, как она нащупает заветную рукоять. От безнадежности Гермиона буквально впилась пальцами в предплечье Малфоя, заставляя его инстинктивно попытаться убрать руку, но вместо этого он прижал ее к себе еще сильнее. — Подумай, как обмануть меня, — прошептал Драко прямо в ее затылок. На мгновение Гермионе почудилось, будто его губы коснулись ее волос. — Я не знаю, Драко! Я не знаю, как выбраться… — Думай! Громкость внезапного восклицания, прошедшего сквозь тело Драко и вибрацией отозвавшегося в ее спине, смешанная с коротким рывком обхватившей Гермиону руки заставили ее использовать первое, что пришло на ум. Заклинание, произнесенное инстинктивно, сорвалось с пальцев волшебницы разрядами молний и ударило в предплечье Малфоя, заставив его громко охнуть и отпрянуть. Ощупывая ладонью горло, Гермиона отошла на несколько шагов, наблюдая, как Драко изумленно обхватил пальцами правую руку. Кинжал он выронил скорее от неожиданности, чем от боли. — Акцио, рапира! — воскликнула волшебница. В ее вытянутую руку прыгнула рукоять меча, выскочившего из ножен на поясе Драко. — Нечестно! — выкрикнул он, от возмущения и растерянности становясь похожим на совсем юного мальчишку. — Зато эффективно, — пожала плечами Гермиона. Челюсти Драко напряженно сжались, голубые глаза сверкнули стальным отблеском. Гермиона почувствовала волнами исходящую от него опасность, когда он достал из ножен тяжелый тренировочный меч. Инстинктивно пригнувшись, словно хищная кошка, она легко сняла мантию и заклинанием отправила ее по воздуху в сторону клена. Парящий предмет отвлек Драко всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы дать ей возможность атаковать первой. Сражение продолжалось недолго — застать Малфоя врасплох, а тем более одолеть было практически невозможно. Когда он выбил рапиру из руки Гермионы, она внезапно почувствовала себя ничтожной и жалкой. Тоска, отступившая после неудачной попытки Драко напугать ее, хлынула вновь еще с большей силой, снося перед собой те жалкие крупицы уверенности и азарта, что придавали ей сил в самом начале. Без особого желания Гермиона подняла из снега меч, чувствуя привычную боль в запястье, и вновь вступила в схватку, но все ее попытки атаковать сошли на нет, а оборона получалась вялой и неэффективной. С каждым новым ударом, которым Драко награждал ее после очередной неудачной попытки защититься, она воображала лица детей, погибших на ферме в Хенгфорсе, и полученная боль казалась ей самым меньшим искуплением за их жизни. — Да что с тобой такое? — взбунтовался Драко, без особого труда отбрасывая рапиру Гермионы на несколько футов. Угрюмо взглянув на него, она промолчала и поплелась к тому месту, где меч проломил наледь и скрылся в сугробе. Все, чего ей хотелось, это оказаться в своих покоях, где ей не придется делать вид, будто она понимает причины и последствия войны. — Отвечай на вопрос! — потребовал Драко, сверля Гермиону упрямым взглядом. — Все в порядке. — Она вернулась на исходную позицию, сделав вид, что готова встретить его наступление, когда на самом деле подготавливала себя к очередному испытанию болью. — Дело в Джеймсе? Вопрос застал Гермиону врасплох. Из-за постоянных раздумий о трагедии в Хенгфорсе она успела забыть о разговоре с Джеймсом накануне. Вспыхнув по непонятной для себя причине, она сморгнула неприятные воспоминания и покачала головой. — Тогда в чем? — не унимался Драко. — Это так важно? — буркнула Гермиона, чувствуя, как настойчивость Драко отзывается привычным раздражением. — Да, важно, если это мешает тебе сражаться. — Ничего мне не мешает. Просто я… не выспалась. — Неужели? — глаза Драко сощурились в подозрении. Он ей не поверил. Тяжело вздохнув, Гермиона устало опустила острие меча в снег. Ей не хотелось встречаться со взглядом Драко. Она знала, что, если расскажет ему о своих тревогах, он либо просто высмеет, либо примет ее за сентиментальную мягкотелую плаксу. Возможно, она действительно была такой, но не хотела никому показывать эту сторону своей личности. — Дети в Хенгфорсе… — начала Гермиона и запнулась. Во рту резко пересохло от ужаса слов, которые она должна была произнести. — Дети… которых лорд приказал заключить на старой ферме…. В хлеву. Я хотела сказать, в хлеву… О-они погибли. Все они. Сириус отказался идти на ультиматум. Поэтому детей убили. Кровь ударила в голову, болезненно сотрясая виски. Гермиона закусила губу, делая несколько глубоких вдохов и выдохов, призванных помочь ей сохранить самообладание, но очень скверно справляющихся с этой затеей. — Если ты хочешь сказать, что лучше их дети, чем наши, то, пожалуйста, не надо, — пролепетала она на одном дыхании и заставила себя, наконец, поднять взгляд на Драко. Он казался бледным, слегка растерянным, но в остальном не выдал ни одного признака охвативших его эмоций. — Я бы так не сказал, — произнес Драко хрипловатым голосом. Гермиона лишь кивнула, и, хотя легче ей от этого не стало, все же было приятно осознавать, что Малфой не собирался осуждать ее за скорбь, пусть даже она и не имела на это право. Она отвернулась, но чувствовала, как Драко продолжает смотреть на нее. Гермиона не знала, что следует сделать или сказать дальше, поэтому просто ткнула острием рапиры корочку льда у своих ног, поежившись от резкого хруста в мрачной тишине зимнего леса. — Нужно продолжать, — внезапно сказал Малфой, заставляя Гермиону поднять на него озадаченный взгляд. — Что продолжать? — моргнула она. Смерив ее нетерпеливым взглядом, Драко поднял зажатый в руке меч. Не то, чтобы Гермиона ожидала снисхождения или сочувствия, но все же заставлять ее через силу и боль продолжать сражение, прекрасно осознавая, что она с трудом способна отражать нападение, было сродни тому, чтобы просто избить ее. Драко знал, что она не могла отказаться, как и он не мог дать ей передышку, ведь тогда они оба проявят слабость, а слабость уничтожит их безмолвное противостояние. Но ни один из них не был готов проигрывать. Смирившись с неизбежностью схватки, Гермиона ринулась в атаку. — Если хочешь убить моего отца, тебе придется еще многому научиться, — заметил Драко, с легкостью отбрасывая лезвие ее меча, но не выбивая его из рук. — С чего ты взял, что я хочу его убить? — спросила Гермиона, ускользая от молниеносного выпада. — Это очевидно! — прерывающимся от тяжелого дыхания голосом ответил Драко. — Не думаю, что ты собиралась навестить его вчера, чтобы узнать о самочувствии. — Может, я просто хотела обсудить с ним военную стратегию… черт! — в этот момент меч Драко ударил ее по лодыжке. Она отскочила и, одарив его угрюмым взглядом, болезненно потерла ушибленное место. — Мисс Гермиона Грейнджер — стратег, полководец и великая воительница! — насмешливо протянул Драко, терпеливо ожидая, пока волшебница сможет продолжить сражение. — Кто бы говорил! — огрызнулась Гермиона. — Если мне не изменяет память, ты не бывал ни в одном сражении, но ведешь себя так, словно прошел тысячу войн. Уверена, все твои красивые приемы, прыжки, выпады и повороты не будут стоить и сикля в настоящем сражении. — Зато твое самопожертвование наверняка будет, — усмехнулся Драко. — Должно быть, люди Блэка поблагодарят тебя, когда ты позволишь убить себя в первые минуты схватки. Может быть, и мне следует, ведь так ты хотя бы не будешь мешаться под ногами! Злобно оскалившись, Гермиона рванулась к Драко, занося меч, но тут же потеряла ритм из-за его быстрых запутывающих движений. Она оступилась, едва не упав, но Малфой вовремя подхватил ее вокруг живота и вернул в вертикальное положение. Большую часть времени он старался избегать физического контакта с ней, если только не проявлял намерений таким способом ее убить, поэтому те редкие случаи, когда он касался волшебницы, были слишком примечательными и прочно отпечатались в сознании. Разумеется, Драко не придавал этому такого же значения, как Гермиона. Хотя на его лице порой и возникало выражение, близкое к замешательству или брезгливости, в основном он делал вид, будто ничего не произошло, пока волшебница напряженно пыталась выяснить, хотел ли он ее коснуться специально или же это просто стало следствием другого намерения. Сбитая с толку и сконфуженная, Гермиона не могла дать логическое объяснение тем мыслям и чувствам, что вызывало в ней общество Драко. Она предпочитала не ворошить улей, опасаясь, что, позволяя себе лишний раз размышлять об этом, сама же завлечет себя в ловушку. — Хватит! — бессильно воскликнула Гермиона, когда Драко в очередной раз выбил рапиру из ее рук. Он остановился и внимательно вгляделся в волшебницу; острие меча в его руке коснулось поверхности снега. Он ждал объяснений, которые Гермиона не могла дать, как ни старалась. Ее мысли, сбивчивые и хаотичные, метались в голове стаей разъяренных пчел, из-за чего она не могла собраться и сконцентрироваться на том, что происходило в действительности. — Хватит что? — глаза Драко вызывающе блеснули. — Нам следует закончить на сегодня, — заключила Гермиона, стараясь придать властности и умудренности своему голосу. — Мы только начали. — Неправда. Драко тяжело вздохнул: — Интересно, застану ли я живым тот день, когда ты наконец перестанешь спорить, прекрасно осознавая свою неправоту? Щеки Гермионы вспыхнули. Она злобно нахмурила брови, собираясь ответить едко и остроумно, но слова не шли на ум. Поэтому она просто продолжала сверлить Малфоя полным презрения взглядом, ожидая, когда он в достаточной мере насладится очередной издевкой. — И почему же ты хочешь закончить? — Драко приподнял одну бровь. Его пытливый взгляд пронизывал Гермиону насквозь. — Мне кажется, нам обоим было бы полезно сделать перерыв, — осторожно подбирая слова, ответила Гермиона. — Нам или тебе? — Малфой надменно хмыкнул. — Нам! — Может быть, ты устала? — Нисколько. — Или какие-либо обстоятельства затуманивают твой разум? — Вовсе нет. — Неужели? — выражение его лица ожесточилось. — И даже гибель детей не тронула твое сердце? Хрупкое душевное равновесие рушилось под жестокостью слов Драко. Он знал, куда бить, чтобы сделать больнее всего, но гораздо неприятнее было то, что Гермиона сама дала ему в руки оружие, которым он не преминул воспользоваться. Решив сменить тактику, волшебница упрямо скрестила руки на груди. — Да, я обеспокоена этим, и что с того? Теперь я не имею право испытывать грусть или скорбь? — Ты даже не знала о существовании Хенгфорса, пока в него не вторглось наше войско. — Может, и не знала, но я умею сопереживать людям, в отличие от некоторых. — Хочешь обвинить меня в бесчувственности только потому, что я умею держать себя в руках? — Драко презрительно усмехнулся. — Не ты ли называла меня хорошим человеком совсем недавно? Стыд и смущение залили щеки Гермионы краской, но она не позволила себе замяться или отвести взгляд. Она прекрасно знала, что ошибается, но обвинить другого в бессердечии казалось проще, чем самой признаться в избытке чувств. — Почему ты так упорно стараешься нацепить на себя маску, когда мне известно, кто ты такая? — спросил Драко неожиданно мягким успокаивающим голосом. — Ты не знаешь меня, — механически ответила Гермиона. — Может, и так, — Драко кивнул. — А может, я знаю тебя слишком хорошо, чтобы видеть, когда тебе больно. — Разве это что-то меняет? — равнодушно спросила волшебница после недолгой паузы. Отчего-то она почувствовала себя обнаженной до костей под проницательным взором Драко. — Тебя это никогда не останавливало. — А ты когда-нибудь пыталась увидеть причину тому не во мне, а в самой себе? — В себе? — удивленно повторила Гермиона и непонимающе моргнула. — Все это время я лишь пытался направить твою боль и ненависть в правильное русло, — пояснил Драко. — Научить ими пользоваться, как оружием, а не создавать из них очередную уязвимость. В настоящем бою никого не будут волновать твои чувства, никто не даст тебе передышку. Заминка может стоить тебе жизни. Но если ты научишься контролировать их… — Вряд ли я окажусь в настоящем сражении, — перебила Гермиона. — Ты знаешь, что я говорю не только о войне. Драко многозначительно посмотрел на нее, и Гермиона не решилась продолжать спор, потому что действительно знала. Ей необходимы были силы, чтобы продолжать противостояние с лордом и приверженными ему жителями Нордхилла. — Что ж, — Гермиона безжизненно рассмеялась. — Может, если бы ты удосужился осведомить меня о своих планах, что-то могло и получиться. А теперь у меня такое чувство, что ты просто играешь со мной. Испытываешь меня. «Сколько еще она сможет вынести до того, как сдастся?» — Но ты ведь не сдаешься, — уголок губ Драко загадочно приподнялся. — Я никогда не сдамся. — Именно на это я и рассчитывал. Несколько мгновений Малфой молча смотрел на нее, прежде чем его меч внезапно вознесся острием к небу, готовясь к атаке. Гермиона и сама не рассчитывала, насколько молниеносно отреагирует. Казалось, ее тело действовало само по себе, отдельно от разума, быстро отскакивая в сторону от фальшивой атаки, призванной не нанести вред, а спровоцировать, разъярить. Второпях отыскав в снегу рапиру, она едва не порезала руку, схватив ее за лезвие, но быстро перегруппировалась и принялась отражать нападения Драко, по своей ярости и быстроте превосходившие все предыдущие. Когда ему все же удалось ударить Гермиону по ребрам, она едва не выронила меч из руки, и отступила в сторону, глухо застонав. Она поняла, что в этот раз Драко даже не пытался сдерживать силу. — Да ты спятил! — Боль — твое оружие. Используй его. Доверься чутью. — Но я не знаю как! — Просто перестань думать! — Я не могу! Громко выдохнув, Драко отбросил в сторону меч и решительным шагом направился к Гермионе. Застывшая на его лице маска твердой решимости заставила холодные щупальца ужаса поползти вдоль ее позвоночника. Казалось, будто Малфой собирался убить ее. Инстинктивно отступая, она едва ли могла думать о чем-то другом; даже простейшие защитные заклинания растворились в переполненном страхом сознании. Когда их с Драко разделяла лишь пара футов, она вдруг вспомнила о зажатой в руке рапире, собралась поднять ее, но он лишь небрежно оттолкнул клинок в сторону. Руки Малфоя протянулись к ее шее, и Гермиона приготовилась ощутить их смертельную хватку, когда вдруг его теплые грубые ладони осторожно обхватили ее щеки. Лицо Драко было так близко, что она могла бы различить целые созвездия серебристых крапинок в бесконечно голубой радужке глаз. Гермиона не успела даже подумать, что все это значит, когда губы Малфоя соприкоснулись с ее собственными.