Кожаная Кобура

Чан с подросткового возраста знал, что он гей. Ему не хотелось дёргать одноклассниц за косички, он не пытался влезть в отцовские порножурналы, хотя прекрасно знал, где они лежат, и ни разу в жизни не дарил девчонкам шоколад на «Белый день». Зато находиться в школьном бассейне или делить душевую с одноклассниками мужского пола для него было настоящей пыткой, и примерно к пятнадцати годам Чан вполне осознал свою гомосексуальность. Естественно, ни к кому из симпатичных ему парней он не подкатывал. Во-первых, это было стыдно, во-вторых, опасно, потому что Бан Чан был сыном офицера и не мог позволить себе ударить в грязь лицом. Одноразовый перепихон нес в себе не меньше рисков, чем перспектива серьёзных отношений с парнем, и Бан, с ранних лет ставивший авторитет отца и грядущую карьеру полицейского в приоритет, нарисовал на своей личной жизни огромный красный крест, так ни разу ни с кем даже не поцеловавшись. Но годы шли, и трахаться хотелось страшно. Первое время от спермоизлияния в мозг его спасала стандартная мастурбация на порно. В какой-то момент Чан понял, что стабильно представляет себя на месте того, кто снизу, и быстро смирившись со своей сущностью пассива, начал пробовать что-то новое. Первое «что-то новое» он заказал через интернет-магазин при помощи своей школьной подруги Черён, взяв с неё клятву на крови, что та ни одной живой душе не расскажет про его приобретение. Открыв для себя мир секс-игрушек, Чан понял, что с их помощью задачу можно выполнить проще, быстрее и приятнее, нежели используя лишь собственные пальцы, и окончательно перестал париться по поводу отсутствия в своей жизни романтики. Автономная физическая разрядка помогала ему расслабиться и перестать грузиться по херне вот уже много лет — и последний раз вовсе не стал исключением.

***

Решение дать себе расслабиться вечером, было стратегически абсолютно правильным. Утром Чан проснулся за полчаса до будильника, помылся, побрился, выпил бутылочку йогурта без добавок, прыгнул в машину и поехал в участок, предвкушая первый полноценный рабочий день в Ынчхвоне. Конечно, здание полиции за ночь краше не стало, но ужаса от его вида сеульский инспектор в этот раз не испытал, кивнул бодрствующему охраннику на входе и прошёл через турникет, уткнувшись в свой блокнот с чек-листом расследования. — Эй, чел. Чан по инерции сделал ещё два шага вперёд и только тогда понял, что обращаются к нему. Он обернулся и наткнулся взглядом на проржавевшую решётку тёмного обезьянника. Присмотревшись, понял, что за ней кто-то сидит. — Что? — осторожно спросил он. На прикрученной к стене лавке сидел парень с очень красивыми чертами лица и длинными тёмными волосами. Он вальяжно вытянул вперёд длинные ноги в обтягивающих чёрных джинсах и элегантно поправлял дорогой шёлковый шарф, но несмотря на люксовое облачение, выглядел он так, будто его нашли на помойке. — Ты тут новый? — с каменной физиономией поинтересовался красавчик. — Можно сказать и так, — Чан убирал блокнот в карман и стряхнул с плеча невидимую пылинку: дурацкая привычка, прицепившаяся к нему ещё с института и позволявшая казаться важнее, — меня прислали из Сеула, чтобы… — Выпусти меня, — парню, очевидно, было совсем неинтересно, зачем его прислали из Сеула. — Я здесь случайно. — Не могу, — холодно ответил Чан, окинув его недоверчивым взглядом. — Раз вас сюда посадили, значит, на то есть основания. — А если я скажу «пожалуйста»? У меня в багажнике собака умирает. — Мне жаль, но нет. Это не в моих полномочиях. Чавкнув жвачкой, доведённой до состояния почти жидкой массы, парень решил перейти к плану «б». — Ты знаешь, кто мой отец? Чан усмехнулся: уже не в первый раз слышал эту фразу. — При всём уважении, меня не интересует, кто ваш отец. — Блин, чувак, — парень закатил глаза и ещё сильнее сполз затылком по стенке, почти упираясь копчиком в край лавки. — Мне очень надо идти. Говорю же, они меня с кем-то спутали. — Так, Хёнджин, ты опять за своё? — шеф Ынкван появился будто из воздуха и встал рядом, как обычно, добродушно улыбаясь. Чан суетливо отдал честь, но Ынкван лишь беззаботно махнул рукой и заглянул за решётку. — Хван, не стыдно тебе новому человеку мозги пудрить? — пожурил он. — Очень стыдно, шеф, — скривил губы парень из обезьянника. — Можно я пойду? — Подумал над своим поведением? — тон Ынквана был слишком комичен, чтобы воспринимать его всерьёз, но ключи с пояса он всё же снял, подбирая нужный. — Не будешь больше пьяным за руль садиться? — Не буду, шеф, — Хёнджин встал с лавки, подошёл к решётке и просунул длинные жилистые руки между прутьями. — Честно. — Ну, иди-иди, — дверь щёлкнула, и суперинтендант распахнул её, выпуская пленника на свободу. — Только ни капли за рулём, понял? Ключи на проходной забери. Чан во все глаза наблюдал за происходящим. Хёнджин — высокий и ещё более эффектный вблизи — потянулся, лениво зевнул, изящной рукой помахал шефу и поплёлся к выходу, на ходу разминая поясницу. — Вот ведь засранец мелкий, — захохотал Ынкван, качая головой, но увидев огромный вопрос на лбу Чана, пояснил: — Это Хван Хёнджин, сын главного судьи. Постоянно косячит и к нам попадает. В этот раз сел пьяным за руль, дорожный знак снёс, на ногах едва держался, и парни из дорожных сюда его приволокли. Хоть проспался — уже хорошо. — Он управлял транспортным средством в нетрезвом виде, и вы его отпустили? — осторожно уточнил Чан, стараясь не показаться слишком резким. — Ну, сейчас-то он трезвый, — пожал плечами Ынкван. — Пойдём, хочу с тобой кое-что обсудить. Чан шёл за начальником к кабинету, всё ещё пребывая в недоумении от произошедшего. На ироничное «доброе утро, инспектор» со стороны одного из коллег он лишь отстранённо кивнул и краем глаза заметил темноволосую макушку Чанбина, который, несмотря на ранний час, уже находился на рабочем месте. Он явно был умнее, чем хотел казаться, и прекрасно понимал, что инспектору его поздние пробуждения явно не понравятся. — Ну как, есть результаты? — спросил Ынкван, ставя перед Чаном кружку с кипятком, в котором плавал зелёный чайный пакетик. — Так точно, — гордо ответил Чан, жестом фокусника вынимая из кармана блокнот. — После осмотра последнего зафиксированного места преступления была найдена улика в виде обрезка сигары. Она сразу же передана эксперту для дальнейшего анализа. — Ясно, хорошая работа, — без особого энтузиазма сказал Ынкван, тыкая чайной ложкой в пакетик. — А с Чанбином у вас как? Отчёт остался без внимания, и это слегка обескураживало. Щёлкнув ручкой, Чан закрыл блокнот, и лицо его снова приняло привычное каменное выражение. — У меня есть вопросы к его квалификации, — прямо сказал Чан. — Я не вижу от него должной инициативы в расследовании. Вчера вечером он отказался участвовать в следственных мероприятиях… — Да я не совсем об этом, — перебил Ынкван. И только теперь Чан понял, почему тут все были такими бесцеремонными и откуда ноги росли: какой начальник — такие и подчинённые. — Я имею в виду, не возникло ли у вас с ним каких-то проблем… личного характера. — Не понимаю, о чём вы. — Ну, я не знаю, как у вас в Сеуле, а у нас хоть городок небольшой, но люди тут без предрассудков, — Ынкван смотрел ему в глаза так, будто пытался передать какую-то тайную информацию напрямую из подкорки мозга. Чан понятия не имел, чего от него хотят, и начал слегка раздражаться. — Чанбин тут все знают и уважают. Он хороший парень. Просто рос без отца, хулиганом был тем ещё, но за голову взялся и стал приличным человеком. Так что я тебя просто по-человечески прошу: относись к нему непредвзято. Жизнь у него и так непростая. — Меня не интересует его жизнь, — резко ответил Чан. — И мои претензии к нему закончатся тогда, когда он начнёт выполнять свою работу. — Ты говоришь, этот засранец отказался помогать тебе? — Ынкван сменил тон едва ли не в прыжке, а Чан вздохнул: тяжело. — Как так получилось? — После того как мы нашли улику, он уехал домой, сославшись на окончание рабочего дня, тем самым замедлив получение результатов экспертизы. — Ну, если рабочий день действительно закончился, предъявить ему ничего не могу, — улыбнулся Ынкван, вроде бы сочувственно, но не слишком уж искренне. — У нас тут карьеристов нет, все обычные работяги, перерабатывать без доплат никто не хочет. Только Минхо иногда остаётся на ночь — ему нравится сверхурочно трупам кишки сшивать. Вы, столичные, устроены иначе, поэтому тебя сюда и пригласили. Так что здесь я тебе не помощник, но если Чанбин что-то учудит — обращайся ко мне напрямую. — Надеюсь, необходимости в этом не возникнет, — Чан понял намёк. Ынкван почти открытым текстом просил его не доносить отцу, но никаких обещаний инспектор дать не мог. — Разрешите идти? — Да, иди. А, и ещё, — окликнул суперинтендант, когда рука Чана уже коснулась дверной ручки, — сегодня в участок приедет мэр. Хочет увидеть нашу новую «звёздочку», так что имей в виду. Давай, удачной работы. Я тоже кое-какими делами займусь. «Новую звёздочку» слегка передёрнуло от такого обращения, но перечить старшим по званию Чан не привык, поэтому бросил короткое «так точно» и покинул кабинет. Проходя мимо стены, отделяющей кабинет шефа от общего офиса, он заметил через маленькое окошко, как Ынкван, распустив галстук и скинув форменный пиджак, лёжа грудью на столе, увлечённо смотрел в телефоне какую-то дораму. Теперь Чан надеялся хотя бы на адекватность мэра. В участке было много полицейских, но никто даже головы не поднял, когда он появился в зоне видимости. Устав от попыток добиться уважения к собственной персоне, он молча прошёл к столу и на секунду задержался у него, глядя на Со Чанбина, который лежал щекой на поверхности и смотрел в пространство. Мышцы на его спине неприлично выпирали, заставляя Чана отвести взгляд. — Минхо уже взял окурок в работу, господин инспектор, — вместо приветствия произнёс Чанбин, когда Чан уселся на своё место. — Кровь на полу оказалась свиной. — Значит, ждём результатов по сигаре, — Чану было досадно, что Чанбин оказался прав насчёт следов крови, но он постарался скрыть разочарование и, с деловым видом, пододвинул к себе органайзер с документами. — Это что? — Попросил парней достать для тебя информацию по всем случаям употребления и распространения наркотиков за последние десять лет, — Чанбин повернул голову и уткнулся острым подбородком в стол. — Наслаждайся. Чан даже растерялся немного из-за добровольной инициативы со стороны старшего полицейского, открыл увесистую папку и на первой же странице увидел данные десятилетней давности. — Спасибо. — Пожалуйста. Слышал, что мэр приедет? — Да, суперинтендант сказал. — Господи, тебе не лень это выговаривать? — Ты о чём? — Чан на секунду поднял взгляд от бумаг. — О «су-пер-ин-тен-дан-те», — Чанбин глазами указал в сторону кабинета начальника. — Называй его «шеф», и всё. — Не могу. Не положено. Чанбин закатил глаза и потянулся, как большой чёрный кот, вытягивая руки на столе. — Странный ты, инспектор Бан. Проглотив этот неожиданно обидный эпитет, Чан вернулся к чтению. Он вовсе не считал себя странным, разве что временами придирчивым и излишне серьёзным. По правде говоря, если уж кто-то и мог развешивать подобные ярлыки, то уж точно не работники этого отдела: наблюдая за ними из-за перегородки, Чан мог лишь гадать, по какому принципу их вообще приняли на работу. Ли Минхёк и Ли Чансоб были словно две стороны одной монеты. Минхёк явно знал себе цену, разглядывал своё отражение во всех глянцевых поверхностях и выглядел, как принц из сказки. Чансоб же был его полной противоположностью: всё, что он делал — это вселял уныние в души окружающих, постоянно ныл о том, как хочет поесть и пойти домой обнимать свою страшенную собаку, фотографию которой Чан теперь боялся увидеть в кошмарах. Чхве Сан и Сон Минги внешне тоже были разными: Минги — добрый здоровяк с простодушной улыбкой, Сан — поменьше и плечистее, но мозг они, кажется, делили пополам. Получив вызов на пульт, они сразу же начали спорить, кто пойдёт следить за тем, чтобы спасатели аккуратно извлекли голову застрявшего ребёнка из унитаза в строительном магазине. Проигравший Минги пожаловался, что в их машине закончился бензин, попросил у Чанбина его красавицу, и, получив отказ, уныло отправился к Ынквану клянчить деньги из бюджета. В общем, все надежды Чан возлагал только на мэра: наедине с новыми коллегами он всерьёз рисковал деградировать. Глава города, Ян Чонин, оказался молодым и энергичным парнем в синем щегольском костюме и с широкой, слегка смущённой улыбкой. По прибытию он сразу выцепил Чана для личного разговора, угостил его фруктовой жвачкой, расспросил про прогресс расследования и попросил быть на связи. — В случае чего звоните мне напрямую, — сунул Чану в карман визитку, улыбаясь так, что на щеках проступали убийственно очаровательные ямочки. — Знаю, что местные полицейские могут быть проблемой. Я со многими знаком ещё со школы и понимаю, о чём говорю. — Конечно, — кивнул Чан, поглядывая на парочку телохранителей, застывших за спиной мэра. — Думаю, мне пригодится ваша помощь, господин мэр. — Конечно, — кивнул Чан, поглядывая на пару телохранителей, застывших за спиной мэра. — Думаю, ваша помощь мне пригодится, господин мэр. — Чем смогу. Надеюсь, благодаря вашему профессионализму наш город избавится от этих мерзавцев. Ян взял его руку и энергично потряс, слегка кланяясь; перед уходом он на секунду заглянул в кабинет суперинтенданта, громко пожелал отделу хорошего дня и уехал. Чан вернулся за свой стол и, пока Чанбин сосредоточенно играл в «резиночки», вбил номер мэра в список контактов. Теперь у него хотя бы был толковый союзник. Отдел на время затих, но ненадолго: из подземелий судмеда появился Ким Сынмин, остановился у столов Чанбина и Чана и долго тупил в смартфон, прежде чем невинно спросить: — Чанбин-хён, можешь рассказать мне про свой первый секс? — Чего? — Чанбин медленно перевёл взгляд на Сынмина, который терпеливо сжал губы в тонкую полоску. — Ты ничего не перепутал, Сынмин-а? У бабули своей спроси. — Да я бы спросил, — Сынмин что-то подчистил в заметках и напечатал заново, — но мне не нужна точка зрения женщины. Понимаешь, у меня одно произведение набирает популярность, и там парень… Чан уткнулся носом в записи, стараясь не выдать своего смущения. Что вообще за разговорчики на рабочем месте? — Так, Ким Сынмин, иди отсюда, потом узнаешь, кого Бин, когда и в какой позе, — подоспевший Минхо хлопнул Сынмина по жопе, и тот, ворча, направился донимать других полицейских. — Короче, слушайте, мои хорошие: сигару я со всех сторон посмотрел, облизал, понюхал, и скажу так: это очень дорогая хуйня, но следов на ней никаких, кроме органики парнокопытного. — А если человеческим языком? — Чанбин стряхнул канцелярскую резинку с пальцев, взял клочок бумаги и карандаш и впервые за память Чана решил что-то зафиксировать для расследования. — Её обоссал козёл. Или коза, — Минхо перевернул один из листков заключения на планшете и кивнул. — Да, скорее всего, коза. Короче, если хотите что-то выжать из этого огрызка, ориентируйтесь на то, что сигара, скорее всего, пиздецки дорогая, явно колумбийская, что-то вроде «Монте Кристо», но это не точно. — У вас в городе есть магазин, где можно достать такие сигары? — спросил Чан, внезапно вспомнив, что ещё совсем недавно был инициативным копом, готовым всем показать, где раки зимуют. После вопроса Сынмина про секс вернуться в привычный панцирь оказалось не так-то просто: да, вот такой он, неёбанный неудачник, и тут ничего не поделаешь. — Есть пара табачек, где их могут продавать, — ответил Чанбин, взглянув на часы. — Можем заехать. — Отлично, поехали, — с напором сказал Чан, но его напарник явно был менее воодушевлён. — Давай сначала пожрём, — вздохнул он. — Я скоро сдохну от голода.

***

Чон Уён жил беззаботно, как перекати-поле: постоянной работы не имел и перебивался случайными подработками, где придётся. Сейчас он трудился в фургончике с едой, хозяин которого лёг на операцию, и готовил обеды для всех желающих за скромную, но достаточно жизнеспособную зарплату. — О, мои хот-доги, — напевал он, переворачивая сосиски на гриле. — Любимые хот-доги, жарю вас весь день, как гангста-рэперы жарят своих сук… Люблю свои хот-доги и жарю целый день! Место, где стоял трейлер, было малопроходимым, поэтому первый за час клиент потенциальный клиент вызвал у Уёна радость. Но, увидев, кто это, он моментально захотел катапультироваться как можно дальше. — Здорóво, — засунув свой чердак прямо внутрь трейлера, Чанбин покрутил головой, осматривая кухоньку. — Ты с каких пор тут? — А ты что тут забыл? — Уён инстинктивно сделал шаг назад, упираясь задницей в посудомойку и бессильно опустив кухонные щипцы. — Участок же за три пизды отсюда. — Мне тут нравится, — коротко сказал Чанбин, опершись локтем на карниз. Он кивнул Чану, стоявшему рядом, словно говоря, что всё под контролем. — Сообрази нам два хот-дога, Уён-а. И смотри, чтобы вкус был как всегда. В счёт долга твоего запиши. — Я за свою еду заплачу сам, — вмешался Чан, подходя к окошку и заставляя Чанбина сдвинуться. Он достал портмоне. — Сколько с меня? — Слушай, чувак… не знаю, кто ты такой, — Уён нервно переворачивал подгорающие сосиски, глядя на него то ли с опаской, то ли с мысленной просьбой набрать сто девятнадцать. — Но из-за тебя мой процент может ещё сильнее вырасти. Так что давай я просто сделаю две булки вам, и вы идёте кушать. Окей? Пока хот-доги готовились, Чан пытался понять: полицейский при обеде всё ещё на службе или уже нет, и можно ли считать стража порядка, дающего деньги в долг под процент, коррумпированным. Процесс готовки занял минут семь, и всё это время они с Чанбином стояли друг напротив друга возле высокого ржавого стола без сидений, слушая тихое шкворчание масла из трейлера. — О чём думаешь? Чан откусил кончик сосиски и медленно пережёвывал, под пристальным взглядом старшего полицейского. Эта способность Чанбина смотреть прямо в душу, не меняя лица, выбивала инспектора из колеи. Он явно не боялся Чана, не уважал и не презирал — ему было безразлично, и всем своим видом Со Чанбин показывал, что всё это он делает исключительно по долгу службы. Вопрос был задан, скорее, чтобы заполнить неловкое молчание, чем ради настоящей беседы, но Чан дурачком не был и не собирался вестись на такие трюки. — О сигаре, — соврал он, вытирая губы салфеткой. — Понятно, — Чанбин рёбром бутылки ударил о металлический стол, и пробка со звонким звуком отлетела в сторону. — Я, кстати, в прошлые выходные был в Пусане, в баре, и, кажется, видел там Донсока. — Это тот, который в «Поезде в Пусан»? — спросил Чан, но быстро добавил, спохватившись: — И как это связано с делом? — Никак, — невозмутимо ответил Чанбин. — Просто рассказываю. Чану казалось, что Чанбин своими беседами ни о чём просто пытается сгладить углы после вчерашнего конфликта. Возможно, на него повлиял Ынкван, а может, он сам додумался, что с посланцем из Сеула враждовать не стоит. В любом случае, инспектору это было только на руку. Дальше они ели молча. Под палящим солнцем на открытой площадке стало жарковато, и Чанбин скинул куртку с плеч. Чан, наблюдая за ним, запил сухую булку тремя большими глотками воды. Ему нравились большие мужчины — не сам Чанбин, конечно, но типаж полностью соответствовал его вкусу. Только личная неприязнь мешала инспектору растаять при виде перекатывающихся под кожей мышц. А ещё Чанбин ел как свинья, капая кетчупом на стол, что, на удивление, помогало абстрагироваться от залипательной мускулатуры. — Привет, Бин-а! Чан оглянулся и заметил метров в десяти от них стайку девушек лет двадцати-двадцати пяти. Они шли прямо к ним, шептались, пихались локтями, а одна — самая смелая — махала Чанбину рукой. — Привет, девчонки, — благодушно ответил Чанбин, прикладываясь к бутылке пива. Девушки покраснели, захихикали и ускорили шаг, проходя мимо. Чан, откусив хот-дог вместе с бумажной обёрткой, начал громко отплёвываться. В голову пришла мысль, что Чанбин, вероятно, переспал с каждой из них, возможно, не по разу. Он был приятен внешне, явно проводил много часов в качалке; к тому же у него была та самая пресловутая аура загадочности, из-за которой представительницы прекрасного пола наверняка давали ему на первом же свидании, и Чана это ни капли не удивляло, потому что… — Уён-а! — зычно гаркнул Чанбин. В трейлере что-то громко упало. — Хот-дог заебись, так что можешь вычеркнуть пятьдесят косарей со своего долга. Сегодня я добрый. Короче, да, он был весьма привлекательным, только вёл себя не как офицер полиции, и Чану приходилось прилагать усилия, чтобы закрывать на это глаза. С рапортом, или хотя бы устным докладом отцу, он решил повременить: процедура отстранения сотрудника от дела ещё больше замедлила бы расследование. К тому же сегодня старший полицейский даже проявлял зачатки интереса к делу, что вселяло в исполнительное сердце Чана надежду на продуктивное сотрудничество. — Давай заедем ещё кое-куда — и сразу в магазин, — сказал Чанбин, накидывая спущенную до локтей кожанку обратно на покатые плечи. — У нас ещё есть время, да? — Длительность обеда составляет ровно час, который почти прошёл, — ответил Чан. — Даже если задержимся на шесть-семь минут, в участок вовремя не успеем. — Значит, попрошу шефа вычесть проёбанное время из моей зарплаты, — устало усмехнулся Чанбин, глядя на Чана из-под кудрявой, как у ризеншнауцера, чёлки. — Устраивает тебя такой вариант, господин инспектор? Спорить было бесполезно, и Чан кивнул. О том, что ему самому, честно говоря, хотелось лишний раз прокатиться на чанбиновой машине, он, естественно, не сказал.

***

Чан рос без матери. Она ушла из семьи, когда ему было пять, и, по словам отца, нашла себе нового мужчину, которому её прошлое с ними было неинтересно. С тех пор Чан её ни разу не видел. В детстве он говорил всем, что мама с ними не живёт, чуть позже — что мама ушла. Взрослый Чан утверждал, что у него нет матери, и давно уже не испытывал ни сожалений, ни тоски. Но когда они подъехали к приземистому дому на небольшом пригорке и Чанбин окликнул женщину, курившую на пластиковом стуле, назвав её мамой, в желудке Чана вновь зажглось давно забытое, неприятное чувство зависти — такое сильное, что захотелось остаться в машине. Но он сдержался, не повёл себя как экзальтированная девчонка, и вышел следом, шагая позади Чанбина, с грустью наблюдая, как женщина, кинув окурок на землю, потушила его носком туфли и с радостной улыбкой направилась к ним. — Ты чего так рано? — спросила она, обнимая сына и громко хлопая его по могучей спине. — Я же говорила, что мне не срочно. Мать Чанбина была маленькая, хрупкая и выглядела ненамного старше собственного сына, что навело Чана на две мысли: либо она просто выглядела так, либо родила слишком рано. На ней была белая вытянутая футболка с надписью «Я люблю Париж», от неё сильно пахло застарелым табаком, и Чан, который в принципе не любил табачный дым, остался стоять в стороне. — Что, не всех мужиков успела спрятать? — хмыкнул Чанбин. — Я ненадолго, как видишь, за мной хвост. — О-о-о! — мать буквально отпихнула сына в сторону и внимательно посмотрела на Чана, словно на какое-то диковинное животное. — Это тот инспектор из Сеула, да? Симпатичный. — Мам, не начинай, — попросил Чанбин, шагая к дому. — Полка на кухне? — Ага, только в шкаф в коридоре не заглядывай, — крикнула она через плечо. — И дуру свою здоровенную забери, она на стиралке сидит. Слышишь, Бин-и? — Да слышу, слышу, — ответил Чанбин и громко хлопнул дверью, оставляя Чана на растерзание. Мать осмотрела его, уперев руки в боки, и скептически скривила губы, словно Чан пришёл позировать — хотя он и сам не понимал, почему не остался сидеть в машине. — Странно, вроде не похож на зануду, даже волосы крашеные, — женщина выпятила нижнюю губу. — А я сына постричься заставить не могу, ходит с чёлкой, как дурачок. Чан кивнул, не зная, что сказать. Если Чанбин уже рассказывал о нём матери, то слово «зануда» было самым безобидным, что могло прозвучать. — Хотя он у меня красавчик, — добавила женщина, и Чан снова кивнул. Это не значило, что он соглашался с её оценкой — просто оставался вежливым. — Как он тебе вообще? — Нормально, — Чответил Чан, почувствовав резкое смущение: он даже перед отцом собственным так не нервничал, как перед матерью своего напарника. — Работаем. Чан оттянул ворот рубашки: воздуха на широкой просторной улице отчего-то вдруг стало слишком мало. Женщина засмеялась, лукаво глядя на него. — Я ведь его одна растила, — неожиданно сказала она, и инспектор снова ощутил острое желание спрятаться в машине. — Его отец по малолетке напоил меня, использовал, а как узнал, что я беременна, — смылся. Только его и видели. Я в пятнадцать родила и одна сына поднимала, как могла, последнее отдавала. Зато вон какой вырос: не бросает меня, в прошлом году в Париж возил, — женщина гордо вытянула края выгоревшей футболки с облезлой Эйфелевой башней, — хочет перевезти меня в другой дом, но мне и тут хорошо. Мой сын — хороший парень, так что не будь к нему слишком строгим, ладно, инспектор? Как тебя зовут, кстати? — Ч-Чан, — сказал он, запоздало поклонившись. — Бан Чан. Пока его напарник возился в доме, инспектор успел просмотреть детские фото Чанбина на телефоне его матери и обмолвиться парой слов о жизни в столице. И когда старший полицейский снова появился в дверях дома, Чан впервые по-настоящему обрадовался его возвращению. Одной рукой Чанбин нёс два куска доски, а другой — огромную прямо гигантскую плюшевую Хелло Китти. — Эта поебень разломилась на две части, я новую куплю, — он показал обломки полки, которую должен был починить, и мимоходом чмокнул маму в щёку. — А за Китти спасибо, ты спасла ей жизнь. — Я же говорила, что в химчистке её бы угробили, а у меня она как новая стала. Только завтра с полкой не приходи, у меня гости будут, — мама подтянула Чанбина за задний карман джинсов и украдкой запихала туда ленту из посеребрённых квадратных пакетиков. — Блять, мам, серьёзно? — Чанбин, переложив Китти под другую подмышку, ощупал карман, убеждаясь, что мать дала ему именно то, о чём он думает. — Я сам себе гандоны не куплю? Чан стоял рядом, не зная, куда деться от стыда. Чанбин, судя по порозовевшим кончикам ушей, чувствовал себя немногим лучше. — Просто чтобы были, — мама снова обняла его и ласково похлопала по заднице, — мне так спокойнее, понял? — Себе оставь, — попытался переложить презервативы обратно к маме Чанбин, но она отбросила его руку. — Мало ли куда твой сантехник трубу свою после тебя пихает, или кто он там у тебя. — Уже не сантехник, а автомеханик, но об этом потом. Не спорь, Бин, чистота — залог здоровья. Не хочу потом тебе писюльку перевязывать. — Ещё скажи, что тебе внуки не нужны. Мать, смеясь, обняла его ещё раз, потом проделала то же самое с ошарашенным Чаном, который едва ли помнил, что такое материнские объятия, и проводила их, пожелав удачного дня на службе. Промямлив что-то в ответ, Чан забрался в машину и только после этого позволил себе выдохнуть. — Так, теперь в табачку, — усаживаясь за руль, Чанбин бросил взгляд назад, чтобы убедиться, что с плюшевой игрушкой на заднем сидении всё в порядке. — Надеюсь, мама тебе не наговорила какой-нибудь обидной хуйни, потому что она может. — Нет, — отвечает Чан. — Она славная. Отношения Чанбина с матерью казались инспектору странными, но ему было не с чем сравнить. У Чанбина хотя бы была мать, а ещё, по всей видимости, насыщенная сексуальная жизнь. А у инспектора из Сеула не было ни того, ни другого. Чан был отличником, активистом и вообще хорошим мальчиком, а Чанбин — сельским раздолбаем-безотцовщиной, но деньги, статус и любовь почему-то падали именно на него. Это фрустрировало. — У меня нет мамы, — бездумно сказал Чан. Чанбин, потянувшийся к приборной панели за солнцезащитными очками, замер. Чан покосился на него, жалея, что выдал что-то настолько личное парню, с которым их связывало лишь вынужденное сотрудничество. Чанбин, нахмурившись, снова посмотрел ему прямо в лицо, сканируя, словно сраный рентген. — Неудивительно, — наконец произнёс он, встряхнул очки, раскрыл дужки и нацепил их на нос, глядя в зеркало заднего вида. — Настоящего мужчину может вырастить только женщина. Да что ты, блять, говоришь, подумал Чан, но произнёс только: — Меня воспитывал офицер. Не думаю, что ты имеешь об этом хоть какое-то представление. — Не имею, — согласился Чанбин. — Мой батя — космонавт. Чан не мог понять, правда ли Чанбин такой тупой или просто прикалывается, но склонялся всё-таки к первому. Внезапный разговор о родне напоминал ему спор двух школьников, меряющихся, у кого родители круче. И он, как ни крути, проиграл. Отец растил его в холодной атмосфере дисциплины, где нежностям места не было. А мама Чанбина, похоже, любила сына со всей той теплотой, которой Чану всегда катастрофически не хватало. Он думал об этом всю дорогу до сигарного ларька, напрочь забыв о работе. Ни в первом, ни во втором магазине таких сигар не было — продавцы лишь подтвердили слова Минхо: штука оказалась очень дорогой — только толку с этого было мало. — Ну, хуйня какая-то, — выходя из магазина, Чанбин распаковал пачку сигарет и протянул одну Чану, но тот отказался. — Тупик, получается. — Да, — Чан смотрел на темнеющее небо. Он столько надежд возлагал на эту находку, а в итоге потерял целый день, непедагогично позволив Чанбину мотаться по городу. — Не грузись, найдём что-нибудь ещё, — Чанбин похлопал его по плечу, и Чан вздрогнул. Он не привык к прикосновениям, объятиям и одобрительным хлопкам, а за последние сутки получил уже, наверное, годовую порцию этого всего. — Слушай, давай без панибратства, окей? — буркнул он, потирая ушибленное плечо: лапа у Чанбина была тяжёлая, как у медведя. — Как скажешь, — отозвался тот, убирая «Зиппо» в чехол и затягиваясь сигаретой с запахом вишни. — Ты, кстати, что вечером делаешь? — Ничего, — автоматически ответил Чан. — А что? — На свидание тебя позвать хочу. Чану показалось, что у него остановилось сердце. Он медленно повернул голову: Чанбин, выпустив изо рта колечко дыма и наблюдал за ним, пока оно полностью не растворилось в воздухе. — Шутка, — произнёс он спустя бесконечную секунду. У Чана за это время пульс успел подскочить ударов на пятьдесят, он даже за пистолет зачем-то схватился, потому что ситуация была критическая. — Я сейчас накатаю на тебя рапорт за недозволительное поведение, посмотрим, кто тут шутник. Подобное поведение со стороны напарника он считал недопустимым. Потому что никто и никогда раньше не приглашал его на свидание. Даже в шутку. Ни разу. — Остынь, господин инспектор, — Чанбин внимательно посмотрел на него. — Ты чего так разнервничался? Это же просто шутка. Чан шумно сглотнул. — Ничего, — он спустился с низких ступенек магазина, чтобы не стоять с Со плечом к плечу. — Попрошу впредь воздержаться от неуместных шуток и не задавать мне личных вопросов. Поехали в участок. На обратном пути Чанбин не проронил ни слова, врубив свой доисторический рэп. Но Чану было всё равно. Он был расстроен и подавлен из-за идиотской шутки — скорее всего ненароком, но всё же, напарник задело что-то очень личное внутри него, и инспектору нужно было время, чтобы вернуться в рабочий режим. Ещё хуже было то, что они ни капли не продвинулись в расследовании. Значит, он уже два дня торчал в этом городе зря. Возвращаясь в отдел, Чан решил остаться подольше и прошерстить все материалы заново. Но его планам не суждено было сбыться — внутри здания полиции Ынчхвона его ждал сюрприз. Когда он появился в пустующем на первый взгляд офисе, раздался оглушительный хлопок. Чану на миг показалось, что в него сейчас будут стрелять, и он уже готов был открыть встречный огонь, но брызги конфетти и радостный вой коллег моментально разубедили его. Полицейские, громко крича, повысыпались из-за своих столов, как черти из табакерки. Минги, громко топая, подскочил к нему и нацепил на голову колпак. — С назначением, инспектор! — весело заорал он. — Простите, что раньше не поздравили, не ожидали, что вы так резко прибудете. А где Минхёк-хён? — Судя по свечению за углом — там, — Чансоб указал пальцем в сторону маленького коридорчика возле подсобки. — Минхёк, там нет зеркала, во что ты там втыкаешь? — Я договорился! — сообщил Минхёк, вразвалочку выходя к народу и сжимая в руке телефон. — Инспектор, давайте на выход! — Куда? — Чан, застывший посреди всей этой вакханалии, впервые вспомнил, что умеет говорить, и посмотрел на Чанбина, как на предателя. Паскудник явно всё знал, поэтому и спрашивал про «свидание»: действительно прощупывал, нет ли у инспектора планов на вечер. Значит, не издевался — и Чан немного расслабился. — А Юнхо с Чонхо будут? — Нет, они на дежурстве. — Они когда-нибудь бывают не на дежурстве? — Вы их различаете, кстати? — Вместе — да, а когда по одному встречаю — путаю. — А Минхо где? — Да спит уже, наверное. — Чансоб, у тебя мой телефон? — Да откуда, блять? — А, он у Чанбина в жопе. — Сука, какой ты смешной, Минхёк. Чан безуспешно пытался выяснить, куда они идут, потому что никого его вопросы не волновали: полицейские просто смотались с работы, хотя до окончания трудового дня оставалось ещё пятнадцать минут. Чанбин, который всё это время шёл следом за инспектором, в ответ на вопросительный взгляд просто указал ему на его собственную машину. — Парни безлошадные, так что просто поедешь за мной, — пояснил он. Инспектор почему-то даже не подумал не подчиниться. Возможно, он вёл себя не очень профессионально, но, что скрывать, ему было приятно такое внимание со стороны коллег — в родном отделе его этим не баловали.

***

— Мы что, пойдём туда? — Чан ткнул пальцем в огромную неоновую вывеску в виде дамы с выдающимися буферами и мигающими лампочками-сосками, одна из которых истерически мерцала, готовясь перегореть. Он раз за разом перечитывал название заведения, надеясь, что просто разучился читать. — В «Милкис-Тиддис»? — Ага, — кивнул Чанбин и поставил «Додж» на сигнализацию. — Не переживай, заведение приличное, ничего тут не подцепишь. — Да я не… — Чан чувствовал, как кто-то давит ему между лопаток, заставляя шагать вперёд, и слабо упирался пятками в землю, пытаясь найти хоть какой-то путь отхода из этого места, которое даже называлось безграмотно. — Я просто даже в штатское переодеться не успел… — Сними жилет и иди в рубашке, как я, — Минхёк разминал шею, будто готовясь к марафону. — Все, кто здесь работает, знают, что мы копы. Шифроваться не нужно. — Всё равно как-то… — Ты что, в стриптиз-клубе никогда не был? — насмешливо спросил Чанбин, и Чан понял, что время для бессовестной лжи, наконец, настало. — Был. Конечно был. Его совершенно не волновало, что придётся смотреть на полуголых танцующих женщин. Волновало то, что они его совершенно не возбуждали — а это могли заметить коллеги, в первую очередь Чанбин. И если Чанбин это увидит, он либо решит, что инспектор из Сеула импотент, либо поймёт, что он гей. Такого позора Бан просто не пережил бы. Собрав волю в кулак, он обернулся к Чанбину и с бравадой произнёс: — Посмотрим, где лучше: у вас или в Сеуле. Охранники на входе вежливо поклонились, открывая перед гостями двери. Клуб встретил их полумраком, сладковатым запахом дыма, размытыми силуэтами посетителей и «Candy Shop», гремящим на всю громкость. Когда перед глазами мелькнула первая стриптизёрша в тонюсеньких трусах, Чана начало слегка тошнить, но он заставлял себя шагать вперёд, подавляя волнение и списывая испарину на лбу на душность помещения. — Где мы сядем? — он бросил взгляд к самому концу зала, где вдалеке от сцены стояли манящие своей мягкостью пустующие диваны. — Да подожди ты, «сядем», — усмехнулся Чанбин, протискиваясь сквозь дрыгающихся под музыку посетителей. — Мы здесь не задержимся. Нам дальше. Они миновали зал и вышли к лестнице, скрытой за тяжёлой бархатной ширмой. От неё тянулся тёмный коридор, освещённый люминесцентными розовыми светильниками вдоль стен, который вёл к единственной двери в самом конце. Рядом с ней, как и у парадного входа, дежурил охранник. Увидев гостей, он без лишних слов приложил к замку кодовый ключ, и дверь, коротко пискнув, отворилась. И вот тут Чан охуел по-настоящему. Зал был меньше верхнего, тише и темнее. Здесь играла какая-то тихая инструментальная музыка, мужчины сидели преимущественно за баром или на полукруглых диванах, погружённые в разговоры. Между ними курсировали девушки с подносами и фужерами. Полностью голые. — Это, — выдохнул Чан, поборов желание закрыть глаза ладонями, словно ребёнок, случайно ставший свидетелем чего-то запретного. — Это что…? — Вип-зал, — спокойно произнёс Чансоб. — Сто лет сюда не заглядывал. Надеюсь, они сейчас подают что-то горячее, а не только закуски. Я бы супа заказал. — Тебе лишь бы пожрать, Соб-и, — усмехнулся Минхёк, обводя девушек хищным взглядом. — Посмотри лучше, какие цыпочки… — О, или курочку в бульоне… — Всё нормально, инспектор? — Чанбин возник рядом в тот момент, когда Чан уже всерьёз подумывал сымитировать эпилептический припадок, лишь бы покинуть это место, не вызвав вопросов. — До Сеула мы всё-таки дотягиваем? — Дотягиваете, — с хрипотцой ответил Чан. — Только я не думал, что у вас тут… — Господи боже, кого я вижу? Женский голос прозвучал так громко, будто его обладательница говорила в микрофон или выступала в оперетте. Полицейские, словно по команде, остановились. К ним, широко раскинув руки, направлялась единственная не-голая в этом зале женщина. — Это же мой любимый мальчик! — минуя Чана, женщина в просторных бежевых одеждах подошла к Чанбину, схватила его за щёки своей длинной когтистой рукой, прижимаясь неприлично близко, и, не стесняясь, закинула ногу на его бедро. — Что, решил, наконец, оставить свои денежки у меня, или так и будешь возить их в большой город? — Когда найдёшь, что мне предложить, — улыбнулся Чанбин, положив руки даме на талию, — тогда и оставлю. В ответ он получил чмок в щёку, оставивший бордовый след от помады. — Мы к тебе нового коллегу привели, — добавил Чанбин. — Какой хорошенький, — женщина, всё ещё не отпуская Чанбина, оценивающе окинула взглядом Чана, который мялся на месте, пытаясь осмыслить их бурное приветствие, и протянула ему руку, усеянную браслетами и кольцами. — Хваса, хозяйка этого места. — Я Чан-и. Чан. Бан Чан, то есть, — разнервничавшись, Чан крепко пожал руку Хвасы вместо того, чтобы просто коснуться пальцев губами. — Милашка, — она театрально рассмеялась, лёгким касанием ногтя поцарапав Чана по носу, и наконец грациозно отошла от Чанбина. — Пойдёмте, мальчики, провожу вас на свободные места. Некоторые посетители — в основном немолодые толстосумы с блуждающими глазами — провожали полицейских настороженными взглядами. Чан же, с непривычки, на секунду задержал взгляд на одном из мужчин: на коленях у него сидела девчонка лет двадцати, напомнившая инспектору его преподавательницу по праву из академии, только вдвое моложе. — Не пялься, — Чанбин несильно дёрнул его за рукав, подталкивая вперёд. — Люди здесь разные, и все пришли отдохнуть. Мы не на службе. Чан изо всех сил пытался не пялиться, но куда бы ни падал его взгляд, там неизменно оказывалась чья-то обнажённая грудь. Сердце колотилось сильнее, чем когда-либо — сильнее него нервничал разве что Минги, но у него были совсем другие причины. — Ну что, Ги, сегодня в приват? — Минхёк подтянул младшего за шею так, что тот сложился в три погибели, и костяшками пальцев взъерошил его короткие волосы. — Я свой день рождения так не жду, как твой первый заход. Услышав слово «приват», Чан испуганно окинул взглядом зал. В каждую из обитых тёмным плисом стен были врезаны неприметные двери, выкрашенные в чёрный, без табличек и обозначений. — Это что, бордель? — прошептал он на ухо напарнику. Чанбин лишь посмотрел на него как на блаженного и спокойно кивнул в сторону полукруглого дивана, к которому их подвели. На низком столике уже стояла выпивка и закуски: очевидно, здесь их ждали и ценили. — Наслаждайтесь, — величественно бросила Хваса и растворилась в глубине зала. Чан, примостившись на краю диванчика, опустил глаза в пол; его красные от замешательства уши светились в полумраке ярче, чем неоновая иллюминация вокруг. — Пить будешь? — спросил Чанбин, протягивая ему стопку. — Не пью. Тут есть сок? — Сока у нас нет, зато есть сочные девочки, — облизнулся Минхёк, откидывая назад волнистую чёлку. — Фу, блять, Хёк, какой же ты жуткий, — пробубнил Чансоб, жуя кальмаров. — Сан-и, будешь соджу? — Угу. — Ставлю на то, что Сан уснёт после третьей рюмки…

***

Пока полицейские решали, кто и чем будет накидываться, Чан сидел, замерев, словно горгулья на парапете. Он нервно дёргал ногой, поднимая взгляд с пола лишь тогда, когда мимо проходила очередная девушка, едва не касаясь его обнажённым телом и думал о том, чтобы поскорее вернуться домой — не в халупу, предоставленную Ынкваном, а по-настоящему — в Сеул. — Сейчас вернусь, — внезапно бросил Чанбин и встал, направляясь к одной из девушек. Чан наблюдал за этим словно во сне, полном странной, почти сюрреалистичной тревоги: как Со тепло обнял девушку, сунул ей в руки купюры, а затем повёл её за руку прямо к нему. Чан застыл. Тревога била в затылок маленькими молоточками, будто предупреждая о надвигающемся позоре, но сделать он ничего не мог. По крайней мере, девушка была хоть немного одета. Когда Чанбин с его спутницей подошли к нему, Чан, собрав всю волю, вскочил с места с наигранной готовностью. Отказаться — значит, выдать себя с потрохами, а значит, будь что будет. — Меня зовут Йеджи, — без лишних разговоров, девушка взяла его за руку и потянула за собой. — Пойдём. Чан растерянно посмотрел на Чанбина. Тот стоял с гордым видом и только важно кивнул, мысленно желая инспектору удачи. Чан понял: настоящий ад только начинался. Его вели в приватную комнату. Ладонь, которую сжимала девушка, была холодной и влажной от волнения. Чан тащился за ней, как телёнок, лихорадочно пытаясь придумать причину отказаться, но всё было тщетно. Оказавшись внутри приватного кабинета, он просто вжался спиной в обитую бархатом стену, не зная, что сказать и что делать. — Чанбин предупредил, что ты зажатый, — хохотнула Йеджи, легко клюнув его в щёку, — но я не думала, что настолько. Проходи, садись. И не стесняйся так, я тебя не съем. Комната была небольшая и тёмная, заставленная мебелью. Сесть можно было либо в огромное мягкое кресло с широкими подлокотниками, либо на кинг-сайз кровать с балдахином. Чан выбрал первое. — Ты из Сеула, да? — спросила она, когда он устроился, подходя ближе и вставая напротив. В тёплом свете свечей Чан увидел: кроме халата на ней ничего не было. — Угу, — скрипящим от волнения голосом ответил он, и, чтобы девушка не подумала, что он глухонемой, добавил: — С папой живу. — Понятно, — едва сдержав смех, Йеджи опустилась к нему на колени и расслабила петлю галстука, за что Чан мысленно поблагодарил её: дышать стало чуть легче. — У тебя очень мягкие бёдра… — он не мог позволить себе бездействовать и неловко обхватил ладонью её ягодицу. Мертвый член в штанах по-прежнему мирно спал. Чан не испытывал ни намёка на возбуждение: что бы ни замышлял Чанбин, его план ещё на старте был обречён на провал. — Такие гладкие, хорошей формы… — Ты же полицейский, да? — Йеджи расстёгивала пуговицы его рубашки одну за другой, губами случайно касаясь шеи. Чан дёрнулся, будто его шарахнуло током. — Да, инспектор, — он вцепился руками в подлокотники и зажмурился, пытаясь представить на месте Йеджи какого-нибудь воображаемого парня, но девушка на его коленях была лёгкая, как пушинка, а ему нравились крепкие, накачанные мужчины, и… — Проведёшь мне инспекцию? — тихо выдохнула она ему на ухо, ладонью скользнув к паху, но не встретив ни намёка на твёрдость, остановилась. — О. Она потрогала ещё раз, в надежде вызвать хотя бы малейшую реакцию, но тщетно. Чан по-прежнему жмурился, и ему стоило титанических усилий приоткрыть хотя бы один глаз. — Извини… — пробормотал он, — просто… как бы это сказать… Это была настоящая катастрофа. — Я поняла, — Йеджи мягко улыбнулась, хотя Чан уже был готов к тому, что она начнёт смеяться над ним, — Чанбин не знает, да? Чан не до конца понял, что она имела в виду, но всё равно покачал головой, поджимая губы и чувствуя себя униженным и беспомощным. — Не говори ему только, ладно? — его голос звучал позорно жалко, но девушка лишь успокаивающе чмокнула его в лоб и принялась застёгивать пуговицы его расхристанной рубашки. — Всё, что происходит в приватных комнатах, остаётся в приватных комнатах, так что я — могила, — сказала она. — Посиди тут минут пятнадцать, чтобы не было подозрений, а я пока макияж поправлю. Ладушки, инспектор из Сеула, живущий с папой? Чан готов был провалиться сквозь землю от стыда. Пока Йеджи подправляла макияж, он прошёл тест личности на телефоне, снова заработав «логиста», и когда девушка подала знак, что можно идти, он пулей вылетел из комнаты. Коллег на старом месте уже не было, но обведя взглядом зал, Чан заметил их всех возле бара — кроме Минхёка, который, наверное, развлекался где-то за закрытой дверью. Полицейские явно умели отдыхать: Сан сидел с какой-то голой девчонкой в обнимку и, с улыбкой на лице, дремал на её груди. Чансоб что-то жевал, Чанбин и Минги — пили, но каждый по отдельности, сидя по разные стороны стойки. Место возле Чанбина было пустым, и Чан занял его, подозвал официанта и попросил воды. — О, ты уже, — Чанбин в три резких движения повернул голову и посмотрел на инспектора со слегка замутнённым любопытством. — Как прошло? — Отлично, — Чан проглотил комок в горле, опасаясь, что его нос от вранья сейчас вырастет сантиметров на двадцать. — Она милая. Йеджи действительно была хорошей, и Чан жалел, что не смог должным образом ответить на её старания и искренне надеялся, что она не расстроилась. Получив долгожданную воду, он жадно прикоснулся к стакану и стал пить, словно путник, пересёкший пустыню. Чанбин, не произнеся ни слова, опрокинул в себя ещё одну рюмку. Чан даже не удивился, что напарник не торчал в привате, как Минхёк: ещё свежа была в памяти пулемётная лента презервативов у него в кармане. Видимо, у Чанбина и без эскорта интима хватало с избытком. — Уён вернул тебе деньги, хён? — сонно спросил Сан, оторвавшись от нагретой груди, и сонно моргнул. — Он жаловался на днях, что ты его щемишь. — Не вернул, — Чанбин закурил уже третью сигарету за десять минут и устроился локтями на столешнице. — А будет ныть — повышу ставку. — Почему они вообще этим занимаются? — Минги обвёл зал очень грустным и очень пьяным взглядом. — Они же такие классные тут все… Время шло медленно. Чансоб не пил, но обжирался так, что спустя час пошёл блевать в туалет, а Минхёк вылетел из комнат минут через сорок, весь взмыленный и возбуждённый, схватил в баре бутылку шампанского и ушёл на второй круг. Чанбин встал с места лишь однажды, быстро перекинул пару слов с каким-то мужиком с водянистыми глазами, а затем вернулся к бару и продолжил пить — основательно и без перерывов. — Девчонки! — с грохотом отшвырнув барный стул, Минги взобрался на стойку, готовясь продолжить свой ораторский спич прямо там. — Посмотрите на себя! Жопами трясёте, стариков ублажаете… Вы такие молодые, красивые, вам ещё детей рожать, а вы… — Нам не пора? — с надеждой в голосе спросил Чан. Чанбин молчал, допивая последние пятьдесят грамм чего-то крепкого. Громко поставил рюмку на стол и хлопнул себя по бёдрам. — Да. Поехали, — сказал он и протянул руку, дёрнув Минги за штанину. — Слазь, Ги, мы уходим. — Я ещё не договорил! — закричал тот, но Чанбин лишь повторил: — Слазь, я сказал. Общими усилиями Сан и Минхёк стащили Минги со стойки. Тот, от переизбытка чувств, начал реветь прямо на полу. Он был страшно пьян, а Чанбин казался трезвым, но только до того момента, как встал. Весь путь до улицы он преодолевал, подпирая стены, облокачиваясь на друзей и периодически — на Чана, который проклинал этот вечер, день, город и Со Чанбина, который напился ни с того ни с сего, хотя утром всем им снова нужно быть в участке. — Я сам поведу, — заявил Чанбин, оказавшись на улице, и дёрнул дверь первой попавшейся машины. Та не поддалась. — Я как стекло. — Какое стекло? — Чан отцепил его руку от ручки. Чанбин попятился, споткнувшись о бордюр, чуть не упал, и Чану уже в который раз пришлось его ловить. — Ты даже не в свою машину ломишься… — Да доеду я! — вырываясь из чужих рук, Чанбин закружил на месте, в поисках своего «Доджа». — Тут недалеко, машина сама меня довезёт! Ты видел эту сексуалку? Это не машина, а произведение, блять, искусства… — Если ты на своём произведении искусства намотаешься на столб, мне придётся искать нового напарника, — сказал Чан, достав ключи от своего раритетного «Кадиллака» и помахал ими прямо перед носом Чанбина. — Едешь со мной, и это не обсуждается. Понял? Чан мечтал уже попасть домой, но напарник, бесы его дери, надрался в щи, и инспектор отчего-то чувствовал ответственность за его сохранность. Это бесило, потому что Чанбин всё ещё был ему абсолютно никем. Чан ругал себя за то, что повёлся на уговоры и согласился привести себя в клуб — место, которое по замыслу претило его внутреннему «я», ведь голожопых мужчин там, увы, не подавали. — Удачи, хён! — крикнули коллеги, решившие разойтись по домам пешком. — Хорошего вам вечера!

***

— Если Йеджи скажет мне, что ты её чем‑то обидел — я прострелю тебе голову. Машина наехала на кочку и подпрыгнула, гремя всеми расхлябанными болтами. Чан, вцепившись в руль и одновременно пытаясь ориентироваться в темноте, бросил быстрый взгляд на Чанбина, чтобы понять, шутит тот или нет — но лицо у Со было вечным стандартом: одинаковое при любых обстоятельствах. — Ты в курсе, что угрожаешь полицейскому? — Я тоже полицейский, — Чанбин прикрыл рот кулаком, словно пытаясь не рыгнуть. — И мы не на службе. — Ничего я ей не сделал, — Чан нервно дёрнул рычаг переключения передач. Он не боялся Чанбина, но пьяные люди — материя непредсказуемая. — Ты сам меня к ней отправил. Не помнишь, что ли? Я сперва вообще подумал, что ты её сутенёр. — Это с хуя ли? — возмутился Чанбин так, будто Йеджи была монашкой‑девственницей, а Чан посмел поставить под сомнение её репутацию. — Видел, как ты ей пачку денег всучил. Это попало точно в цель. Пойманный за руку, Чанбин замолчал — правда, ненадолго. — Это не связано с работой. Я просто ей помогаю, — он попытался открыть окно, но после первого же рывка послышался жалобный треск, и ручка стеклоподъёмника осталась у него в руке. — Блять. Я починю. — Просто сиди и не дёргайся, — сквозь зубы произнёс Чан и прибавил газ. — Мы почти приехали. Выдержки Чанбина хватило ровно на пару минут. Уже когда Чан мысленно отсчитывал метры до дома, Со вдруг отстегнулся, выпрямился, уткнулся стеклянным взглядом в лобовое стекло и заговорил. — Она растит сына одна. Я пытаюсь быть для него примером, но не получается. Потому что, когда человек начинает жить так, как хочет, всем вокруг кажется, что он поступает неправильно. А я просто следую своей природе, понимаешь? — Нет, — честно ответил Чан. Его даже радовало, что Чанбин осознаёт свою сложную натуру, но практической пользы от этого было ноль — ни в работе, ни в попытках Чана найти с ним общий язык. — Зачем ты вообще меня к ней отправил, если так печёшься о её благополучии? Чтобы наехать на меня потом было за что? — Я отправил тебя к ней, потому что ты кажешься мне безобидным городским ботаником, — невнятно, но откровенно произнёс Чанбин. — Она не хочет уходить с работы, и, благодаря Хвасе, сама выбирает, с кем ей быть. Но для этого мне нужно… Он вздохнул и закрыл глаза. — Короче, забей, — сказал Чанбин. — Йеджи очень близка мне, вот и всё. — Я ничего плохого ей не сделал, — повторил Чан, останавливая машину. — Я здесь вообще не для развлечений, если ты забыл. — Верю, — кивнул Чанбин и положил руку на его плечо, задержавшись чуть дольше, чем положено. Чан списал это на опьянение. Справа возвышался огромный жилой комплекс —, видимо, единственный такой в городе, огороженный высоким забором и украшенный громадной табличкой «частная собственность». Поняв, что Чанбин живёт здесь, Чан получил ещё один повод для удивления и новый материал для размышлений. — Бывай, инспектор, — старший полицейский открыл дверь и с трудом вылез наружу. — До завтра. Чанбин шатался, продвигаясь к воротам, а Чан смотрел ему вслед, раздумывая, сколько всего он, возможно, не видел в этом человеке. Чанбин был любящим сыном, заботливым другом, владельцем дорогущей машины и элитных апартаментов, полицейским не самого высокого ранга, ленивым засранцем и чертовски сильным мужчиной с широкими плечами, который только что сломал ему ручку стеклоподъёмника. И всё же, несмотря на то, что Чан продолжал считать его отвратительным полицейским и настоящей занозой в заднице, в Чанбине было что-то располагающее, так что, возможно, со временем они могли бы поладить. Но держать руку на пульсе всё равно стоило: отец всегда говорил, что у него напрочь отбита интуиция.