Слабости вольного сердца

      Поездка и впрямь стала ещё более невыносимой чем ранее. Фёдор всё также смотрел в окно, не обращая внимания на недовольные переглядки со стороны отца, а, порой, и вовсе едкие комментарии, но это напоминало лишь сплошное ребячество. Много ума не надо, чтобы понять, что Михаил просто выждет момента, когда вся упёртость Фёдора однажды выйдет ему боком, несмотря на то, сколько раз он был прав, а до сей поры это было примерно… всегда.       Авторитет, видите ли, не позволяет признавать превосходство над собой старшему Достоевскому, потому что, в случае чего, всё равно ведь мог опираться исключительно на мыслительный процесс сына. Логике эти действия поддавались только с наличием непробиваемого эго.       Фёдору это почти никогда не мешало добиваться лично поставленных целей, за исключением таких ситуаций. Кто бы мог подумать, что на обычную просьбу тоже нужно было составлять непоколебимое алиби. А теперь стоит задача сохранить правоту своих слов, мирно пристроив «юношу с улицы», желательно не пустив на корм ещё более жестокому действию служебной иерархии, просто потому что в этом случае своеобразный семейный спор тоже будет проигран.       Карета, казалось бы, ехала уже целую вечность, пока, наконец, в поле зрения вновь ни показался город. У Фёдора уже несколько раз успевала затечь рука, которой он подпирал щёку, к слову, на которой то и дело проявлялся красноватый отпечаток как раз-таки от руки. Это навевало на него даже несколько заспанный вид, но на деле прогрессировала просто неимоверная скука.       Михаилу же вполне могло показаться, что это очередное проявление характера — своим, по его мнению, «угрюмым» видом, Фёдор обозначает личную границу. С одной стороны, это его возмущало, а с другой, подобное даже похвально. И вот, на таких двояких мнениях и мыслях строилось всё его отношение к сыну. Дурацкие качели, готовые в любой момент превратиться в чёртово колесо.       Надо ли говорить, с каким облегчением Фёдор покинул карету и зашёл во дворец, скрываясь из виду среди бесконечно длинных и петляющих коридоров. Вероятно, он получит выговор за самовольное поведение, но, во-первых, это будет потом, а во-вторых, кому нужны лишние скандалы? Конечно, можно оклеветать Фёдора в систематической «развязности», но в том то и её прелесть, что все привыкли видеть его таким, так что суровых нагоняев не последует, а пропустить упрёки мимо ушей — проще простого.       Вот и вырисовываются у Достоевского его новые проблемы последствия такого поведения, как только он открывает дверь в свою комнату.       — Слушай, Ва- — уже знакомый парень осёкся резко мотнув головой в сторону двери. — Ваше Высочество! — он отвешивает энергичный поклон, предварительно вскочив с самой царской кровати.       Что за наглость? — думает Фёдор, затворяя за собой дверь.       — Здравствуй, — неестественно аккуратно для самого себя произносит Достоевский, на деле ещё не решив, как относиться ко всей этой ситуации в целом. С одной стороны, словно не хочет спугнуть «дикого» зверька, а с другой, больно ему надо вообще здесь церемониться. Но, так или иначе, уже сейчас он будто чем-то обязан этому парню, хотя вообще-то как раз наоборот. Мерзкое чувство. По истине мерзкое. — Пока в речах можешь так не церемониться, но за посягательство на господскую кровать слуг плетью дерут, как щенков, — строго озвучивает Фёдор, когда, пройдя пару шагов к окну, чтобы его закрыть, видит, что белобрысый так и замер в, на вид, не самой удобной позе поклона.       — О, спасибо! — как-то невпопад ляпает Коля, бесшумно где-то про себя сглотнув. — Или лучше «благодарю»? — он в упор уставился на Фёдора, которому казалось, что он наблюдает ещё более неестественное театральное выступление, в котором он не должен был участвовать. — Наверное да, но не думаю, что буду об этом помнить… А ещё, теперь я понял, почему именно «Фёдор»! На самом деле сразу было понятно, что ты не из крестьянских. Ой, то есть «Вы», верно? А я вообще подумал, что меня на казнь какую-нибудь везут! Я ж не знал… но ты вернулся! — слова сами вылетают на каком-то бешеном адреналине, не изменяя привычному тону, хотя после угрозы сердце колотилось как бешеное.       — Что значит «сразу понятно»? — уточняет Достоевский, не заостряя внимание на пустой болтовне.       — Ну ты… То есть Вы — вновь исправляется Николай, — у Вас поставленная речь, но ты взялся из неоткуда — Вы, — Фёдор трёт переносицу, потому что эта несуразная формальность уже его самого начинала раздражать и звучала из чужих уст как-то жалко. — В соседних деревнях я бы точно Вас знал.       — А что, если бы я не выходил из дому?       — Ну, в том направлении, куда ты, Вы, уходили, не было деревенских поселений, по крайней мере до которых реально дойти в одиночку пешком. Там был только город-       — Может, у дворянина-помещика в городе?       — Но т- Вы сказали из села!.. — наступает небольшая пауза, Фёдор не то что бы сейчас имел повод об этом беспокоиться, но наблюдательность этого юноши не могла теперь ускользнуть из его внимания. Ну, или эта информация лишь учтёт промахи Достоевского на будущее. А сам Коля, поморгав глазками и сообразив, что всё идёт достаточно мирно и лично его взашей гнать не собираются, снова расслабился. — А ещё твоё. Ваше коль--       — Да ради Бога, говори на «ты», — не выдерживает Достоевский, процедив это сквозь зубы и махнув рукой, проходя к своей постели, стягивая с себя расшитый блестящими украшениями плащ и успевшие надоесть ничуть не тёплые, но обязательные в его одеянии, тканевые перчатки. А эта фраза вызывает у Николая мимолётную ухмылочку.       — Твоё кольцо, Федь, — вот так сразу с «Его Высочества» на «Федь». — Таких колец в кузнице не каждый дворянин себе позволить может, не то что такой, например, как я. У нас же, вон, так, железки, — Николай непроизвольно потеребил свою серёжку на левом ухе, — а твоё, вон, как блестит! Словно звезда на небосводе! Камнями обрамлено, да ведь? Мне так и не удалось полностью рассмотреть.       Как раз в этот момент Фёдор стягивал перчатки и непроизвольно посмотрел на то самое украшение. Его он носил и под перчатками, как и поступали большинство богатых людей, и когда он переодевался в крестьянскую одежду, то лишь стягивал перчатки, упуская из внимания давно теплившееся на пальце кольцо.       Как можно было так просчитаться?       Это до абсурда глупо.       Теряешь хватку, Фёдор, твои стратегические связки прогорают.       — С ума ведь сойти! — выдыхает Николай, воспользовавшись моментом, чтобы ещё более бесцеремонно взять его за запястье и начать вертеть как вздумается, рассматривая украшение. — Оно ведь наверняка неимоверную цену стоит!       Фёдор рефлекторно напрягает руку, и, кажется, Коля вполне успел расценить это как намёк, чтобы примирительно убрать свои руки за спину.       — А где Ваня? — наконец вздыхает Достоевский, потерев пальцами висок, словно у него успела разболеться голова.       — Я не знаю, но, наверное, где-то внизу, — поводив глазами по потолку, отвечает Николай.       — А ты зде-       — Он отправил меня отнести сюда покрывала, и, вообще, он та-а-ак много говорил, и ещё тут совсем заблудиться можно в этих одинаковых коридорах! — перебивает парень, видимо, ожидавший этого вопроса.       — Отправил одного? — Фёдор приподнимает бровь, раз уж Николай у них тут своеобразный «гость», это просто нецелесообразно и никак не вяжется с ответственностью Ивана.       — Да! — сразу восклицает он, отчасти обидчивым тоном. — После того, как он назвал мою одежду тряпичным мешком, он повздорил с прачкой, кажется, и впихнул мне покрывала! Я всю голову сломал, пока искал, где вообще комната!       Фёдор тихо хмыкнул, представив эту картину, но опять же, это отклонялось от привычной ответственности Ивана, а потому стоило спросить об этом и его самого.       К слову, об одежде, естественно, за столько-то времени, новому обитателю дворца выделили подобающую одежду, и видеть его в расшитом светлом жилете, одетым поверх рюшчатой рубашки, вместо колхозной потёртой рубахи, было необычно. Хотя, наверное, со стороны Николая, видеть Фёдора во всех этих узорчатых элементах одежды тоже было более, чем любопытно.       — А, мог бы я поинтересоваться, — уже медленнее начинает новую фразу Николай, — на всё, конечно, твоя воля, но какими судьбами ты в деревне-то оказался? В самом деле, дело может не моё, но для чего я здесь, тоже хотел узнать. Не имею права твою милость отвергать, но всё равно не понимаю.       Достоевский прекрасно уловил мысль, но не сказать, что мог бы дать корректный ответ. Что самому себе, что кому-либо. «Обстоятельства» — понятие неустойчивое, да и к импульсивным действиям в частоте своей, Фёдор был не склонен, а тут вся ситуация натянутая и трещит по швам абсурдности.       В этот момент в дверь ритмично постучали, и короткого «войдите» было достаточно для того, чтобы её звучно распахнули, и в комнату вошёл Иван Гончаров.       — С прибытием, Ваше Высочество! Вы бы сообщили через кого-нибудь о возвращении, я бы сразу к вам явился! — затворив за собой двери, Иван проходит ближе к кровати, где присел Фёдор, самостоятельно оттягивающими движениями расправляясь с застёжками на поверх рубахи надетом камзоле.       — Изволь, я только что вошёл сюда, — отзывается Фёдор, а Гончаров обращает внимание на переминающегося с ноги на ногу Николая, упорно смотрящего в сторону.       — А ты здесь какого лешего забыл? На секунду взгляд отведёшь, а его след простыл! Вообще, что себе позволяешь? Ни толку, ни помощи Его Высочеству никакой! Да разве можно стоять без дела, должной работы не выполняя, перед Его Высочеством? — Гончаров подходит ближе. Явно его высказываниям предшествуют ещё какие-то обстоятельства, но сейчас, как минимум, играет роль тот факт, что краткий «инструктаж» по поведению перед представителями императорской семьи был озвучен во всех надлежащих подробностях. У всех господ, конечно, нрав разный, но более чем заметно, что Достоевскому неудобно ломать голову над мудрёными застёжками самостоятельно. Хоть выглядит это не так сложно, но в его случае непривычно, да и работа дворецкого заключалась в подобных действиях помощи по умолчанию. — Неслух, нельзя было не отходить от меня, когда тебе было велено? — Иван смотрел на несколько пристыженного Колю, а сам уже склонился над Фёдором, чтобы оказать должные почести.       — Николай Гоголь, — вдруг произносит Достоевский, и оба оппонента теперь уставились на него. — Для тебя, Вань, Николай Гоголь, — спокойно констатирует он, чтобы определить рамки уважения к обеим сторонам. — Или тебе лучше Николай Васильевич? — спрашивает Фёдор, уже обратившись к самому Коле.       Фёдор не был бы Фёдором, если бы не разузнал одним глазком формальную информацию полных фамилии, имени, отчества от генерала ещё в карете. В конце концов, у него были сведения о крепостных, и грех не воспользоваться этой возможностью.       Было непонятно, что именно творилось у Достоевского в голове в этот момент. Он взял на заметку, что услышанный расклад текущих событий от Николая был либо выдуман, либо приукрашен, судя по словам Вани. Уж кого-кого тут надо бы пристыдить, а на устах прозвучала защита в пользу малознакомого мальчонки. Николай как-то даже нервно хихикнул.       Изначально, от недавних событий, Коля не понимал смысла во всём происходящем и понятия не имел, чего ожидать. Сначала было откровенно страшно, не каждый день влипаешь в подобные авантюры да с членами царской семьи, и всё это походило либо на изысканную верную смерть, либо на что-то вовсе непонятное и неизведанное. А для чего ещё какой-то крестьянин во дворце? Похоже на несмешную шутку в бредовом сне.       Этому Фёдору скучно стало? Какой-то план в виде привоза Коли в царский обитель существовал с самого начала? С самой первой встречи?       Пугала неизвестность и ощущение какого-то подвоха. Вот так просто на службу во дворце вместо военной присяги, на которую изначально его, между прочим, приняли! Но последнее слово почему-то стояло за Фёдором, и чëрт его знает, что у него ещё там в голове.       Происходящее в данную минуту всё ещё сбивало парня с толку. С одной стороны, это было прямо-таки почётно, учитывая, видимо, уже прошлое положение его жизни, но не могло же быть всё так просто. В конце концов, сам Николай не просил всего того, что происходит и во что с трудом верится, а его тут ещё отчитывают за то, чем он никогда в жизни не занимался. Он хотел на волю, но явно не таким образом. Из одной золотой клетки в другую.       — Как вам, проще? — осторожно подбирая слова, произносит Гоголь, учитывая своё шаткое положение в виде «сделаешь не то, и голову с плеч», на которое прямо намекнул Фёдор минутами ранее.       Почему-то такое виденье ситуации приходило в голову только рядом с кем-то вроде этого Ивана, который нагонял серьёзности и официальности, пугая больше, чем даже сам Фёдор. У Николая никак не получалось воспринимать Достоевского должным образом, между ними уже сложилась иная идиллия и переубедить самого себя в духе «вот, смотрите, Его Высочество, бойтесь его слова» не получалось. Да и сам Фёдор, если таил в себе какие-то замыслы, то всё равно в глазах Николая никак не выглядел устрашающим, вот Гоголь и терялся в обращениях и манере поведения. Чувствовал он это наперёд.       Гончаров выглядел, откровенно говоря, оскорблённо, недоверчиво щуря глаза на Николая и мысленно гадая, что Фёдору приглянулось в этом… Товаре, если честно отзываться о крепостных. Только рук ещё об это марать не хватало. Да и царь-батюшка явно недоволен этим. Неприятностей не оберёшься, толку ноль, а если в придачу окажется, что он какой-нибудь воришка, то Гончаров ручается саморучно вышвырнуть его восвояси. Нашёлся тут какой-то проходимец, и сразу Его Высочеству под крылышко, едва ли ни на высшую должность, ничем этого не заслужив. И Иван уверен, что этого мнения придерживается большинство обитателей дворца, ну или как минимум будут, как только весть разлетится.       — Хорошо, — кивает Фёдор, продолжив ворошить несчастную застёжку на груди, отказавшись от помощи Гончарова. — Я в состоянии сделать это сам, я не просил о помощи Николая, так что чем он будет заниматься, решать буду я. Благодарю, Ваня, за беспокойство. Ты уже подумал о том, какую комнату стоит выделить для Николая?       Гоголь, слушая это, всё ещё не ощущал реальность реальностью. С чего такая щедрость? Прекрасно было видно, как Ивану этот разговор вовсе казался дерзостью, как его губы вытянулись в тонкую линию, но перечить он просто не мог.       — Комнату? Ваше Высочество, это неразумно. В конце концов, дворец не резиновый! В комнатах прислуг и служащих достаточно свободного места, — фыркает Гончаров.       — Значит расположишь его у себя, — невозмутимо продолжает Достоевский. — В твоих покоях, по сравнению с «комнатами слуг и служащих», как-то слишком пусто. И там не кишит кровавая иерархия, а я настоятельно прошу тебя не пускать Николая на корм отцовым людям или Вариным фрейлинам. Ты это должен прекрасно понимать, — поясняет Фёдор, а Гоголь где-то на фоне нервно сглатывает уже второй раз. Конечно, очевидно, что ему тут не рады, да и сам он не то что бы стремился к чему-то подобному.       — Да как так можно! — возражает Иван, едва ни задыхаясь подступившим возмущением.       — Если хочешь — расположи прямо здесь, или, может, найдутся ещё варианты? — ох, Иван бы озвучил вариант, но воспитание не позволяет. Какой вообще сейчас резон Фёдору, так «поднимать» в чьих-то глазах этого отпрыска?       — Я Вас понял, Фёдор Михайлович, — собрав всю свою гордость в стиснутых зубах, говорит Гончаров.       — Вань, я думаю, у тебя без того хватает дел, не смею тебя задерживать.       Иван вполне мог расценить эту фразу, как нечто добивающее его чувство собственного достоинства, потому что это сравнимо с тем, что его напросто вытворяют из покоев куда подальше, одновременно с наконец-то щёлкнувшей застёжкой на камзоле. Его осадили, но никаких обид, как таковых, это вызвать не могло.       Слишком уж давно Гончаров знает Фёдора Достоевского, у которого всегда есть какой-то подтекст на уме. Он не злоупотребляет властью и уж точно не намерен вот так резко «портить» отношения с Иваном. За этим точно стоит что-то другое, и чтобы разобраться в том, что именно, Достоевский сам поведает Гончарову, если на то пойдут обстоятельства, без лишних ушей. И неудивительно, что Иван знает это, как и знает то, что на это же знание рассчитывает Фёдор.       Гончаров почтительно кивает головой и, медленно цокая своей обувью, направляется к выходу из комнаты. Мгновение — Николай пробегается взглядом по обоим людям, оценивая относится ли фраза и к нему, так как вроде диалог окончен, но в то же время личного обращения не было.       — Останься, мы ещё не договорили, — будто прочитав мысли, озвучивает Достоевский, а затем Иван исчезает за входной дверью, вновь оставляя их наедине.       Удивительно, что по ходу всего диалога, Николай не чувствовал себя прямо-таки «неудобно», когда речь шла о нём, но самому сказать было нечего. В его жизни обычно в порядке вещей, если что-то о твоей судьбе решают за тебя и даже при тебе. Но всё равно было неприятное послевкусие того, что ты зависишь от кого-либо, не имея права выбирать что-то сам. Это отрезало любые понятия «свободы», возвращая в реалии того, как к тебе относятся как к вещи. Всю сознательную жизнь так и было. Суть его происхождения заключена в этом. Но понятия «привыкнуть» и «желать», совершенно несовместимы. Ты сколько угодно можешь это терпеть, но оно не значит, что в какой-то момент тебе удалось убедить себя в том, что в собственных моралях это нормально. Твоё желание освободиться никуда не денется.       — Я говорил тебе, что не стоит идти в рекруты, — произносит Фёдор, возвращая собеседника к реальности.       — Неужели это твоё наказание? — Коля хоть и немного, но вновь оживляется в не давящей обстановке, подсознательно воспринимая Фёдора, как себе равного, а Достоевский и не подавал виду, что его это не устраивает.       — Скорее благословение, — серьёзно выдаёт Фёдор. — При чём Божье, не иначе. Тебе очень повезло.       — Не думаю, что это так, — Гоголь поднимает взгляд, встречаясь с холодным блеском пронизывающих самую душу глаз, в которых мелькает как минимум осуждение. — Ох, нет, не пойми меня неправильно, Федь! Я безмерно благодарен, что меня не повесили от нечего делать, но ведь не бывает ценных даров просто так? Вроде не новый год и не крещение, — Николай примирительно выставляет перед собой ладони.       — Что же, неужели думаешь, что я тебя, к примеру, плясать на потеху заставлю, м? — Фёдор хмыкает, отложив большую часть верхней уличной одежды в сторону. — Просто считай, что тебе повезло, — добавляет он, опять понизив серьёзный тон.       — Эх, в степи под звёздным небом, наверное, тоже повезло бы, — вздыхает Николай, в кои-то веки хотя бы оперевшись об стену, вместо того, что шататься с мысков на пятки.       — А потом звёздное небо оказывается тучей огнестрельных пуль, под которыми шансы выжить приравниваются к нулю, — констатирует Фёдор куда более реалистичное развитие событий в рекрутских войсках. — Не там ты, Коля, ищешь свободы, не там, — произносит Достоевский, попадая прямо в яблочко, но на основе всех их разговоров, несложно понять, чего жаждет молодой крепостной крестьянин, погрязший в своих фантазиях.       Повисает небольшая пауза. Николай смотрит на Фёдора, а тот невозмутимо куда-то себе под ноги, немного опустив голову. Настолько филигранного попадания в свои мысли Гоголь ещё не от кого не слышал, хоть и мог сутками напролёт говорить кому-либо одно простое высказывание — свобода.       — Здесь, во дворце, тебя никто не держит. Напротив, отсюда легко вылететь прямиком на улицу, но и рядовым в войска ты уже не попадёшь. Перекупку между дворянами тоже можно устроить, там, может, и будут платить больше, но возьмись за голову и подумай: надо ли оно тебе? Сейчас, по определённым обстоятельствам, ты находишься максимально близко к «центру» управления страной, золотая свита, ключ к более, чем роскошным условиям существования. Я бы на твоём месте воспользовался этой возможностью, — констатирует Фёдор, — за такие должности люди борются, так что если такой расклад тебя ещё и не радует, то можешь идти куда душа благоволит. Потому что за твои поступки под этой крышей отвечаю не только я, но и в первую очередь твоя собственная голова.       Достоевский направляет пронзительный взгляд на Николая. Все эти морали с тем «как лучше» или «хуже» зачитывать достаточно тошно, но, видимо, необходимо. Как-никак брать на себя ответственность за малознакомого человека было рискованно с самого начала, и если тот ещё и не желает принимать «помощь» от Фёдора, который тоже много чем рискует, то толку не будет, это только всем усложнит жизнь. Мало того, обитатели дворца предсказуемо будут вставлять палки в колёса, а поднимать права власти тому, кто этого не хочет — совсем дохлый никому не сдавшийся номер.       Гоголя и это вполне заставляет задуматься: его жизнь не сахар, да и выбирать не приходилось, но настолько странные обстоятельства, в которых он сейчас находился, были полны необъяснимой фальши.       — Федь, а зачем тогда это тебе? — решается озвучить Николай, когда любой другой бы на его месте, наверное, рассыпался бы в благодарностях, и этому «кому-то» было бы всё равно, чем руководствовался почти правитель, даря билетик в богатую жизнь какому-то… человеку с улицы? — Не пойми меня неправильно, это вообще чудо — узнать, что твой друг — Его Высочество! Но что-то мне подсказывает, что где-то притаились люди с огнестрельным оружием или что-то в этом духе, так что, если желаете пустить мне пулю в голову, лучше… — Гоголь прерывается, немного озадаченно посмотрев на Фёдора, который отчего-то прикрыл часть лица ладонью, за которой отчётливо виднелась полуулыбка, столь редкостная в разговорах, что не отметить её в этот момент было просто невозможно.       — Я бы не удивился, если бы это было так, только без моего ведома, — отвечает Достоевский, затем вновь меняется в лице на спокойное и даже серьёзное выражение.       — Так всё же, с какого момента ты?.. — Николай мысленно может и оценил юмор, но до сих пор не видел всей картины в целом, так что о своём положении легко отзываться пока не мог.       — Сегодняшняя поездка — одно сплошное недоразумение. И я, настоятельно прошу, то, что было до этого дня, было и остаётся между нами. За теми разговорами не стояло никаких планов вселенского масштаба, если ты об этом. Так что никому боле этого знать не надо, — проясняет Фёдор, заведомо зная, что Николаю насчёт этих встреч стоит придержать язык за зубами, опять же рискуя создать проблемы и Достоевскому и самому себе.       — Так ты что, незаконно выходит? — с таким нескрываемым восторгом произносит Гоголь, что прямо так и видно, как блещет парень смышлёностью и… восхищением? Фёдор же бросает на него пронзительный недовольный взгляд, в духе «может ещё погромче крикнешь?», и Николай неловко прокашлялся в кулак. — Не ну Федь, это же так здорово! Я думал все вы — люди набожные, сами бы не пошли так никуда! А ты, вон, — от этих слов лицо оппонента становилось только мрачнее, и Гоголь честно старался прикусить язык. — А по дороге тебе ж тем более было опасно! — вдруг спохватился он. — Нельзя же так! Я вообще знал, что тебе одному нельзя, сколько ж тебе идти по темноте пришлось! И ты ведь вернулся потом ещё раз…       Слушая всё это, Достоевский склонялся к двум мнениям: либо у парня нервы сдали во всей этой непривычной обстановке, хотя сам Фёдор и так сделал всё, что возможно, дабы она была непринудительной, либо у Гоголя вдруг язык развязался именно оттого, что вдруг несказанно осмелел. Ко второму мнению он склонялся явно больше.       Фёдор поднимается на ноги, аккуратно сложив свою верхнюю одежду и пройдя мимо продолжающего болтать Гоголя, открыл створки шкафа, чтобы пристроить туда вещи. Конечно, гардероб был не маленький и не единственный, но визуально было прекрасно видно кучу различных дорогих тканей, меж которых было не так просто запихнуть ещё одну.       — Тем не менее, я здесь, — констатирует Достоевский, как-бы «к слову», затворяя дверцы шкафа. — И, если ты тоже остаёшься здесь, — а Фёдор был почти уверен, что это так, — то прошу внимательно относиться к моим словам.       — О, я о-о-очень внимателен, Федя, — следует энергичный кивок, усиливая его заявление.       — Ты можешь пока сесть, если хочешь, — говорит Достоевский, указав на небольшой диван, стоявший около окна. Не нужно быть гением, чтобы заметить, как Гоголь, кажется, сейчас в три погибели согнётся или оставит вмятину на стене, которую выбрал в качестве опоры.       — Благодарствую! — тот сразу пользуется предложением, устраиваясь на предложенном месте, как-бы неосознанно проводя рукой по бархатистой ткани, на которую даже дышать было как-то неудобно.       — Как я сказал, многие в данной ситуации будут так и теплиться идеей подставить палки в колёса, — в частности, как предполагает Фёдор, его отец, — и будут делать это с помощью своих приближённых, так или иначе, тех, кто легко разносит сплетни и чаще пересекается с тобой, — Достоевский знает, что в случае с его собственной репутацией или правотой его мнения и сценой протеста сегодня ничего особо не случится в любом случае, хоть для остальных это как раз и являлось ключевым побуждениям к возможным сплетням. Звучит, как чистой воды бред, но в их реалиях жизни это ничуть не преувеличение, особенно когда Фёдор знает, что эта его выходка должна быть неприемлемой и достаточно возмутительной, а когда поползут слухи — так вообще переврут и сделают хоть врагом народа, хоть сыном Божьим. — Покушаться могут как они, так и их господа, но постоянно изолировать тебя — не выход…       — Федь, — осторожно вклинивается Гоголь, хлопая белёсыми ресницами, особенно, когда собеседник говорит с таким серьёзным видом. — Это точно не бои на выживание? — он нервно хихикнул, ощущая, будто ему в далёком детстве повествуют сказку о лешем, водяном и прочей ереси.       — Они самые, — бросает Достоевский. Не только Николаю чудно слышать такое, и не до конца осмысливать всё положение вещей. — Если коротко, то я прошу тебя: по возможности не с кем разговоры не заводить, если кто-то из царской семьи — должное уважение оказать, на вопросы отвечать, но лишнего не сказать, лучше ко мне направлять. Слушай то, что я тебе говорить буду, у других, так или иначе, прав приказы отдавать в отношении тебя — нету. Просьбы — да, настоятельный приказ — не связывайся, ко мне отсылай. А вообще, слушай Ваню, желательно его поля зрения и держись, он — моё доверенное лицо.       — Он такой злюка, — протягивает Гоголь, смотря куда-то в сторону. Вообще, сам факт существования правил — это нормально, даже полезно быть посвящённым в них, но, откровенно говоря, в такой форме ему давно их не излагали, и уровень концентрации внимания был минимальным.       — Он — один из немногих, кого тебе следует слушать. Формально вы занимаете одну должность, и, очевидно, тебе нужно у него поучиться. Ваня дельные вещи говорит, — Коля бесшумно фыркает, но всё ещё старается внимать речам Фёдора. — Если сейчас я не акцентирую внимание на основных твоих обязанностях, то в дальнейшем этого не избежать. Просто предупреждаю, что Ваня идёт тебе как живой пример на будущее. Про покушения и воровство я не вижу надобности упоминать, — Гоголь сделал такое кислое лицо, словно обиделся. А вообще, его и впрямь задевали подобные слова, но, наверное, если бы с ним говорил не Фёдор, с которым они неформально как-то, но знакомы, ему, вероятно, указали бы на этот пункт в более грубой форме. — Но будь готов, что на это будут указывать тебе другие, — точное попадание.       Конечно, тащить крестьянина, фактически раба, второсортный товар — себе дороже, тем более подпуская так близко. Можно ожидать чего угодно, от воровства до приставленного к горлу ножа, и это вполне объяснимо, но всё равно такое очень неприятно слышать. В какой бы форме они ни были поданы — суть остаётся та же. Суть в сущности происхождения человека. Нельзя утверждать, что большинство людей с улиц не воспользуются шансом, попав в такие хоромы и что-нибудь в уме не переклинит.       Возможно, происходящее противоречиво, но с такими мыслями Николай улыбается. Он в целом не сбавлял яркость своего полунервного-полувесёлого настроя: сначала от абсурдности происходящего, теперь же от полного осознания, что всё это не сон.       — Ты голоден? — только на этом вопросе блондин позволяет себе вернуть и вновь сфокусировать взгляд на Достоевском. Говорил ли он вообще что-то до этого? Выпасть из реальности оказывается так просто…       — Пожалуй, скорее да, чем нет, — наклоняя голову в бок, отвечает Николай.       — Тогда идём, уже вечер — общая обедня давно закончилась, — констатирует Фёдор и разворачивается, направившись к выходу из комнаты.       Основные приёмы пищи, от лица Фёдора, осуществлялись совместно с членами семьи. Естественно, этого можно избежать, попросив еды прямо до комнаты, как это и происходило в большинстве случаев касательно старших детей и нередко самого царя, но на постоянной основе это было неуважительно. Приближённые обычно едят в это же время, а затем только идёт готовка блюд для более низших чинов, а «царская» обедня в этот момент пустует. Собственно, чтобы не пришлось ждать целую вечность своего «внепланового» приёма пищи, Достоевский самолично озвучит просьбу, ведь для царской семьи, понятное дело, очереди не существует. Да и отправлять Гоголя шататься здесь одного — один из худших вариантов событий на данный момент.       Николай сразу поднимается на ноги и идёт следом за Фёдором. Он весь день пребывания здесь внимательно озирался по сторонам и разглядывал каждую мелочь до едва ли ни каждой пылинки, витающей в воздухе. Бесконечные стены и коридоры, освещаемые керосиновыми лампами, казались столь огромными, что в них можно запросто утонуть, не то что элементарно заблудиться. В каких-то уголках дворца бурлила жизнь, а здесь и сейчас, казалось, стало мертвенно тихо, отчего стук обуви, разносящийся бездонным эхо, был похож на удары грома. Даже дышать было непривычно, что уж скрывать.       В один момент Достоевский останавливается, а Гоголь, видимо, засмотрелся на… стену? Потому что он едва ни впечатался в Фёдора, немного толкнув его с тихим «прости», пока тот вроде не особо обратил внимания на это, или не подал виду открывая одну из широких дверей.       Это помещение было трапезной. Посередине комнаты располагался длинный и между прочим огромный стол. Вдоль него, естественно, стояли сиденья — где-то стулья, где-то кресла, а в самом его конце такое сиденьище, что по меркам Николая, запросто можно спутать с официальным царским троном с дорогой обивкой и резными подлокотниками. Казалось, что чем дольше Коля здесь находился, тем больше ему сносило крышу, и его в этом плане выдавала глуповатая улыбка, не сползающая с лица. Истинный восторг.       Пока Гоголь опять витал где-то далеко от реальности, Фёдор велел сесть и подождать, а сам скрылся за ещё одной дверью, откуда веяло теплом, вероятно, от кухонного пара и печей.       Стоит ли говорить, что этот ужин впоследствие стал одним из самых необычных в жизни Николая? У и без того взбудораженного Гоголя чуть челюсть не отпала, когда ему подали жаркое из трески, которую крестьяне себе позволить не могли, да с такой подачей, словно расписная картина. Будто только что и приготовили, сняв с огня, да и вовсе не удивительно, если так оно и было.       По началу даже кусок в горло не лез и было максимально неудобно, несмотря на то, что подсознание давало знать о чувстве голода. Фёдор ограничился лишь чашкой чая, и почти гробовая тишина не то что бы давила, но создавала какое-то чувство неуюта по крайней мере Николаю.       Фёдор сидел рядом, и его, похоже, всё устраивало. Тишина для него — не признак тяжести. Гоголь молчал только из-за мыслей вроде «а вообще можно говорить?». Кроме них двоих в помещении никого не было, но всё равно создавалось ощущение, что кто-то наблюдает. И ранее такие широкие стены, создающие большое пространство, теперь словно начали сужаться и давить своей величественной массой.       — Если завтра захочешь что-то другое — скажи Ване, и он договорится, — как-бы к слову произносит Достоевский, спустя немалое количество времени, искусно считывая напряжение собеседника.       Гоголь кивает, параллельно запивая плотный ужин, также любезно предложенным чаем.       Вскоре, природная коммуникабельность берёт верх над мимолётной скованностью, и к концу трапезы Николай всё же стремится заполнить тишину своими монологами, пускай и не всегда удобными. А то в тишине совсем с ума сойти можно было. К тому же, в конце концов, не такой уж Фёдор и чужой ему человек, наверное.       Да, в их отношениях значительную роль сыграли обстоятельства, в которых они познакомились. Николай, естественно, предполагал, что не только он не знал подобающую форму обращения, но оставаться в духе напряжения и начинать сначала ему вовсе не хотелось, и, как уже можно наблюдать, Достоевский был не против.       Иначе Гоголь бы не сидел с ним за одним столом.       И будем откровенны: если бы Николаю не позволили так «упростить» общение, а требовали на постоянной основе выказывать всю официальность, которую он только может себе позволить, то его давно бы сами сослали за бестактность, и ещё спасибо скажет, если с головой на плечах. Гоголь всю жизнь был человеком простым, он ничего не мог с собой поделать. Происхождения, как такого, не стыдился, — да и не перед кем особо, среди таких же людей из деревни. Но контроль — жуть как не любил. Среди своих у Гоголя было беззаботное детство, относительно тех критериев жизни, которые вообще представлялись. Понятное дело, что сам он не пальцем деланный и много всего в хозяйстве делать умел, тем более, что в доме жил только с немой матерью. А раз в месяц проявить уважение к помещику — без проблем. Какие-нибудь важные персоны к ним не заезжали, и, собственно, не за чем было. Так что вся жизнь и общение были построены на простом языке, на разнообразных обращениях, на чём-то таком… явно не царском. Такие расклады даже предугадать нельзя, нельзя подготовиться, и вот те на.       Николаю нравится много говорить, и его слушают, не пресекают, поэтому он продолжает, позволяет себе продолжить. Фёдор в его глазах с самого начала казался человеком серьёзным, а теперь Гоголь сходится на мыслях, что с таким статусом ему это очень даже идёт. Также он считал его человеком скованным, и в целом, наверное, так и было, но ему же приходится «вести беседы с серьёзными богатыми дяденьками» — именно так и выразился Николай, когда уже напрямую стал спрашивать что-то касательно настоящей жизни Фёдора. Он даже стал засчитывать себе мысленные призовые очки, когда после его вопросов проявлялась какая-либо очевидная эмоция. И наблюдать за этим было интересно.       Такое времяпрепровождение определённо нравилось Гоголю, конечно, кому такое не понравится, но никак не момент сгущения ночи, когда, так или иначе, его действительно подселили к Гончарову, предположительно временно, зато предоставив целую кровать. Жаловаться, вообще-то, было особо не на что. А вот на кое-кого сполна хотелось. Просто в тот момент ещё до конца не сформулировалась нужная мысль.       Вот и здравствуй новая жизнь, приносящая кучу новых хлопот.