Слабости вольного сердца

      Наверное, кто-нибудь всё-таки считает настоящей пыткой просыпаться от истошных криков петухов за окном. А вот во дворце Достоевского каждый раз поджидала бесконечная участь слепящего в глаза солнца из беспощадно распахиваемых настежь окон.       — Фёдор Михайлович, пора вставать, Ваш завтрак уже подан, — привычно извещает Иван, поправляя только что раздвинутые шторы.       Солнечный свет озарил комнату, но вместо мотивации к подъёму дал только повод поморщить нос и перевернуться на другой бок, натянув повыше одеяло. Из-за спины слышались неторопливые размеренные шаги: Ваня подошёл к шкафу за одеждой. Ещё несколько лет назад подобные моменты в более детском восприятии казались незамысловатой игрой. Целью было как можно дольше оставаться «незаметным» на своей кровати, пытаясь продлить желанный сон. Такой трюк практически никогда не прокатывал в своём идеальном раскладе — проспать ещё пару часов, — но внушал на это мимолётную надежду. Годы шли, и острое ощущение азарта пропало, зато где-то внутри теплилась надежда, более взросло именуемая «ленью».       — Блюда сейчас остынут, — подытоживает Иван, не впечатлённый отсутствием реакции, проходя через подобную картину каждое утро.       — Я не голоден, — хрипловато бормочет Фёдор, не первый раз готовый отказаться от завтрака ради сна. Хотя на деле его здоровью не хватало ни того, ни другого.       Многозначительный вздох раздаётся настолько близко, что Достоевский смекает следующий ход, крепче сжав на себе одеяло, чтобы его так просто не смогли стащить.       — В следующий раз пойдёте к общему столу, если отказываетесь есть самостоятельно, — с напущенной строгостью предупреждает Гончаров, вздёрнув край одеяла.       Если бы Фёдору за такие «угрозы» давали хотя бы по одной квадратной сажени земли, то её бы уже вполне хватило на возведение ещё одного дворца. С неохотным стоном Фёдор наконец потягивается, перевернувшись на спину. На половину лица опять начинает светить солнце, стоило Ване сдвинуться на пол шага в сторону.       — Как прошла ночь? — подавляя подступающий зевок, интересуется Достоевский, вновь блаженно прикрыв глаза, выуживая остатки нескольких мгновений в кровати.       Последовало многозначительное молчание, вынудившее Фёдора приоткрыть один глаз, чтобы взглянуть на строгое выражение лица Гончарова, пытавшегося подобрать слова, которые явно не несли бы в себе ничего хорошего.       — Да ладно, не может быть всё настолько плохо, — Фёдор садится на кровати, скинув одеяло в сторону.       — Ещё как может, — возмущённо цедит Иван, всем своим видом показывая, будто ему плюнули в лицо, что заставляло сдерживать невольную улыбку. — Имею право доложить, что этот, — небольшая пауза, чтобы вовремя прикусить язык, вспомнив вчерашний разговор, — Николай Васильевич, — каждый слог выделялся с особым пренебрежением, — всё ещё позволяет себе прямо сейчас нежиться в постели.       — Правда? — с притворным интересом протянул Достоевский, свесив ноги с края кровати.       — Да это неприемлемо! — настаивает Гончаров, помогая Фёдору стянуть ночную рубаху. — И главное, его будить, а он подушкой кидается!       — Это тебя так задело?       — Задело — не задело, а это совесть надо иметь? Ему и кров, и милость, а он что такого ради этого сделал? — на внимательный взгляд Достоевского Иван поморщился. — И накрывать ему на стол уже никто не будет, даже не вздумайте поощрять его лень!       — И не надо накрывать, — вдруг спокойно констатирует Фёдор, просовывая руки в проймы жилета. — Вчера был поздний ужин, к тому же я не поощряю лень, — с особым акцентом он почти передразнивает чужую манеру речи, — так что останется без завтрака. — Ваня задерживает долгий испытующий взгляд на Достоевском, словно не веря, что всё это обходится так легко. — Надеюсь, Вы останетесь довольны моими методами воспитания, Иван Александрович, я ведь учусь у лучших, — Фёдор встаёт и, театрально сделав реверанс, проходит вдоль комнаты к столу. Это приподнятое настроение явно не несёт в себе ничего хорошего. Ваня тихо фыркает на демонстрацию чужой беспечности, но не смеет боле возражать.

***

      Нет, ну ты представляешь, он ведь меня действительно отговаривал от такой нелепой глупости как служба. Он поверил в это. А ещё сам хочет, чтобы я остался. И дело ведь совсем не в семейной драме, уж я-то вижу. Хотя и в этом вопросе он ещё совсем «зелёный». Никого не слушает, но это к лучшему. Так мило нагоняет ужаса о дворце, а ведь прок в его словах, наверное, тоже есть. Просто он сам видит местный устав таким, как бы правильно выразиться, ужасающим. А ведь это вам даже не плеть по оголённой коже… Но ему это стоит знать лишь как сказку, сказку, на которую «только он в силах повлиять». Рассказать ему о радуге за городом — проще простого. Не нравится мне только, что учится он довольно быстро, здесь важно не упустить момент и раскрыть объятия, когда он сам же посчитает, что всё играет против него. Само действие ничего не стоит, но вот его уместность… Я обещал, что сделаю это — значит сделаю. Сейчас у меня есть время присмотреться, а заодно уже не так прямолинейно прощупать границы.

***

      Николай лениво вертел кружку на пальце, скучающе отсиживаясь в уголке кухни, пока Гончаров расхаживал из стороны в сторону вместе с поварами. Это и называется «быть занятым важными делами»? Но уж явно не Гоголю об этом судить, которого отстранили от дел сразу же, как он едва ни спалил какое-то там блюдо, подбавив огоньку в печке.       — Как ты в доме всё это время жил и дух так и не испустил с такими-то умениями?! — ворчал Иван, звонко шлёпнув по шаловливой ручке, в который раз потянувшейся в сторону свежих булочек с изюмом. Коля, в знак своей обиды, дул губы и невинно хлопал глазками на каждый прилетающий упрёк. Тут даже грех не уточнить, что с течением времени ему всё больше хотелось специально побесить Гончарова, но он тактично сдерживался, довольствуясь уже имеющейся недовольной гримасой на чужом лице.       Вскоре Гоголя привлекла совсем иная картина. Развернувшись на своём стульчике вполоборота, он выглянул в небольшое оконце. Вид из него выходил на небольшой внутренний дворик, на котором — какое совпадение — ровно по расписанию проходила Федина вечерняя тренировка по фехтованию. Он был облачён в белый костюм и вот уже как минимум несколько минут повторял один и тот же выпад, пока тренер, успевший надоесть на расстоянии даже Николаю, всё неодобрительно покачивал головой.       Зависнув на однотипном, но небезынтересном зрелище, Коля не сразу распознал женские голоса, вдруг стремительно заполонившие кухню.       — Ваше Высочество, Варвара Михайловна, ну Вам же сказали… — сразу несколько фрейлин суетились подле девушки, которая, очевидно, не желала брать их во внимание.       — Да-да, я услышала и с первого раза, — деловито отмахнулась она, как от назойливых блошек, критическим взглядом осматривая помещение кухни. Даже учитывая то, что все женщины говорили в пол голоса, из-за их количества создавалось ощущение настоящего балагана, наблюдая за которым, Николай невольно поморщился. — Но я сказала, что хочу стакан морса, и уверена в том, что Сашенька не откажет мне в этой услуге сию же минуту, — Варя посмотрела милейшим, но крайне требовательным взглядом на повара, как бы демонстрируя своё ожидание скрещенными на груди руками.       Тот без промедления кивнул, шагнув куда-то в сторону и застучав банками с замороженными ягодами. Видя чужую расторопность, Варвара наконец смягчилась, деловито поправив ухоженные волосы, заплетённые в две толстые косы. В них же были умело вплетены ленты, а редкими жемчужинками у корней явно были незамысловатые шпильки. Работа умелых рук служанок, которым следовало наводить красоту Её Высочеству каждое утро, да так, чтобы оно ещё и нигде вдруг не мешалось в течение дня и до самой ночи.       Но Варвара и сама была хороша собой. Чем дольше Николай присматривался, тем больше подмечал как бы очевидных, но не всегда примечаемых на первый взгляд деталей. Помимо стандартных черт для любой уважающей себя знатной дамы вроде бледности и худобы, хорошо заметной по её изящно-тонким запястьям, она обладала большими округлыми глазами с длинными ресницами, аккуратным вздёрнутым носиком, кокетливой родинкой почти у самых губ, прямой осанкой и рядом таких природных качеств, которые Гоголь предпочёл бы не видеть ввиду всех правил приличия. А предпочёл бы он так, потому что заострённые скулы, плавность даже самых элементарных движений необыкновенно нежной руки, не знающей мозолей и ссадин, метающий гром и молнии взгляд, который каким-то чудом всё равно сохранял в себе некую холодность, — всё это ему сразу же навевало мысль о схожести с Фёдором. Но уж с кем с кем, а сравнивать Фёдора с девушкой ему совсем не хотелось, даже зная естественность таких совпадений, заключавшуюся в кровных узах. Именно поэтому Гоголь вновь отвернулся к окну, продолжив беспристрастно наблюдать за тренировкой несчастного фехтовального выпада, всё ещё крутя фарфоровую кружку на пальце.       Где-то на фоне послышался звук поставленного стакана на стол — это Ваня управился с внезапным запросом девушки раньше повара, который только и пробубнил что-то вроде: «когда только успел?» Что конкретно движело эффективной многозадачностью Гончарова, остаётся тонким вопросом. Можно подумать, что он так предан своему делу, стремится всем, везде и во всём угодить. Или на худой конец решил заранее избежать возникновения дополнительных проблем, желая поскорее спровадить Её Высочество с кухни. И в том, и в другом варианте как будто есть свой смысл, но ответом должно было послужить нечто среднее, более глубокое, чем обычное исполнение обязанностей прислуги.       — Благодарю, Ваня, — тут же одобрительно прощебетала Варя, едва ни хлопнув в ладоши, всего на мгновение потеряв толику холодной собранности, которую так стремилась выставить напоказ. Сообразив об этом самостоятельно, она чуть кашлянула в ладонь, прежде чем взять стакан с прохладным морсом, смакуя ягодный вкус.       Гоголь прищурился, задумчиво начав оглядывать кухню через отверстие для ручки кружки, зажмурив шрамированный глаз. Казалось, уже перед самым выходом девушек, когда каждый из присутствовавших успел облегчённо выдохнуть, Варвара окинула последним оценивающим взглядом кухню и вдруг остановила его прямо на Коле, скептически, или, скорее, с любопытством, вскинув бровь. В этот же момент фарфоровая чашка выскальзывает из рук Николая, со звоном падая и разбиваясь об пол.       — А это кто? Почему ничем не занят? — тут же спросила Варя, обращаясь как бы сразу ко всем, сама того не заметив, ненароком отсрочив мгновенную смерть Гоголя от Ивана, чьё лицо тут же перекосила дьявольски-убийственная гримаса.       — Потому что бездельник непутёвый, — цедит сквозь зубы Ваня, крайне сдержанно для своих испытуемых эмоций бросив в его сторону остро-презрительный взгляд, натирая губкой какое-то несчастное блюдце до невыносимого скрипа.       Николай хотел было раскрыть рот, но его умысел ляпнуть что-то невпопад раскусили наперёд, пригрозив хмурыми бровями, как если бы малолетнему ребёнку рослый мужик пригрозил своим тяжёлым кулаком. Поэтому он промолчал, вместо этого выдав какой-то замысловатый жест руками.       — Это что же, — Варя почти с изумлением проследила за этим движением, изучая каждую бросающуюся во внимание деталь нового обитателя дома, в том числе подобный клейму шрамированный глаз. — Он немой что ли? Или забили его до потери речи?       — Ага, если б немой, — Гончаров наконец выпускает из своих пальцев затёртое до блеска блюдце, всем своим видом показывая, что если б не воспитание, то он бы сейчас откровенно закатил глаза. — Этот грамоте не знает, вот и кривляется. На западе сейчас, слышали, болезнь такую начинают описывать, «синдром дауна» называется.       — Да эта грамота тебе в самых просвещённых снах не снилась! — в конце концов вспыхнул Коля, всплеснув руками. — Тоже мне, сравнил, — юноша надулся как обиженный ребёнок, сложив руки на груди и сдув лезущую в глаза прядь белёсых волос. — Ваше Высочество, — вдруг, обращаясь к Варваре, Гоголь мгновенно меняется в лице на чистейшей воды любезность и в некотором роде даже пристыженность. — Это значило, что Вы обворожительны, словно сияющее солнце на рассвете дня. — Он очаровательно хлопает ресничками, а затем более официально расправляет плечи и даже поднимается со своего стула, сделав несколько шагов к Варваре, чтобы оставить почтительный поцелуй на тыльной стороне её ладони. Как по команде служанки глубоко вздохнули, а сама Варя, кажется, была польщена таким жестом.       — Вообще-то, я ещё не замужем, — приличия ради произнесла девушка, но Николай прекрасно ощущал чужое смущение и испытуемое удовольствие от происходящего. Будь у неё в руке сейчас веер, она бы непременно раскрыла его, спрятав нижнюю часть лица, опуская стеснительный и поднимая кокетливый взгляд, как делала любая молодая девушка её происхождения.       Ещё несколько любезностей, казалось, окончательно растопили девичье сердце, но совсем не радовали невольных свидетелей данной сцены. Узнав чужое имя, Варвара загорелась ещё большим любопытством, немедленно уточнив, не тот ли он Коля, о котором слухи только-только поползли, да зато с какой скоростью, по её словам, что верилось мало-мальски. Да вот только на деле начаться всё могло с кучера, свидетеля того события, а оттуда за ужином из уст в уста поперетекало, и до фрейлин совсем недалеко. Те в свою очередь, как можно было заметить, близки с самой Варей, слово за слово, вот так и дошло.       — Федю всё никак нигде не застать, знаешь… — девушка вдруг сделала маленький шаг вперёд, понизив голос и наклонив голову вбок, будто хотела поделиться каким-то секретом, — он немногословен. А нам, людям, всё так интересно узнать, когда и как ты так сумел произвести такое, — она сделала паузу, подбирая как бы уже очевидное слово, пока Гоголь почувствовал какой-то необъяснимый холодок в теле, — впечатление?       — Варвара Михайловна, — раздаётся невозмутимый голос Гончарова, не отводящего взгляд от аккуратно расставленной на столе посуды. — У Вас ещё идёт занятие, полагаю, Ваш гувернёр уже заждался.       — Верно, — поразительно легко отзывается Варя, расправив плечи, напоследок пристально посмотрев Николаю в глаза, прежде чем развернуться к своим фрейлинам, всё ещё ожидающим у выхода из кухни. — Интрига тоже добродетель, но недолговременная, — девушка легко прошла к дверям и, обернувшись, произнесла ещё одни слова благодарности Ване за сделанный напиток.       Коля, наконец, вдохнул полной грудью, когда девичьи голоса окончательно стихли. Он метнул быстрый взгляд к осколкам кружки на полу, а затем на Ивана, который ещё не соизволил повернуться к нему лицом. В мгновение ока Гоголь прошмыгнул вдруг к выходу, совсем не смутившись строгому «стоять», брошенному уже куда-то в спину. Резко завернув к лестнице и проверив, что впереди никого нет, рванул вниз по ступеням, наугад ориентируясь, где мог находиться выход во внутренний дворик, где всё ещё должна была проходить тренировка Фёдора. В конце концов, толкнув большую тяжёлую дверь, которая, очевидно, открывалась вообще в другую сторону, судя по тому, как Николая чуть не пришиб этой же дверью к стене идущий навстречу мужчина — тот самый фехтмейстер, — бросив в его сторону косой взгляд, но ничего не сказав и даже любезно придержав дверь, чтобы юноша всё же шмыгнул мимо него на улицу.       Гоголь чувствует запах свежей весенней травы, делая несколько шагов по направлению к небольшой деревянной скамейке, на которой заприметил Достоевского, уже стянувшего с себя защитную маску и перчатки, задумчиво теребящего пальцами ручку сабли. Где-то на полушаге Коля резко сворачивает в сторону, подняв с земли довольно прочную палку, и лишь затем подходит вплотную, привлекая чужое внимание ткнув этой же палкой чужую саблю.       Фёдор мгновенно выходит из глубин какого-то своего мыслительного процесса, подняв голову и тут же прищурившись, так как возвышающаяся фигура стояла прямо против направления вечерних солнечных лучей.       — На этот раз ты явно не заблудился, — подметил Достоевский, расслабленно опустив всё это время находившиеся в напряжении плечи.       — Я вызываю Вас на дуэль, — заявляет Николай, вновь ткнув кончиком своей палки саблю, пока на лице у него медленно расплывалась озорная улыбка. Фёдор вскинул бровь, но крепче взялся за рукоять тренировочного оружия, скрестив тупую сторону острия с не самым прочным деревянным «инструментом», чтобы не разрубить его пополам и не обезоружить противника вот так сразу.       — У Вас несерьёзное оружие, молодой человек, — в такт чужой внезапной интеллигенции протягивает Фёдор.       — В бою все средства хороши, не так ли? — Гоголь делает шаг назад, заложив свободную руку за спину, пока оппонент поднимался на ноги.       — Итак, — Достоевский выпрямил спину и принял боевую стойку, позволяя собеседнику не спеша её скопировать. — Что ты натворил?       — Прошло всего пол дня, — Николай надувает губы, уклоняясь от первого выпада.       — Пусть так. Но я хотел бы знать заранее, если вдруг сейчас за тобой явится какой-нибудь разгневанный «хвост», — разворот, за которым следует чужой выпад с палкой. На секунду почему-то кажется, что Коля напросто дурачится своими расхлебястанными действиями.       — У Ивана Александровича, к слову, в этом деле талант, — подчёркивает Гоголь, покрепче перехватив импровизированное оружие в руке и на сей раз совершив неплохое, даже очень элегантное движение, отразив удар.       — Так что-то случилось? — строго спрашивает Фёдор, отступив от новой атаки назад вполоборота. — Что у вас с Ваней?       — Совсем ничего, — отзывается Коля, в моменте даже умудрившись пожать плечами, не прерывая серию атакующих действий. — Плошки да поварёшки. Ты мне совсем не доверяешь!       — Уж не меньше, чем все остальные во дворце, — Фёдор собирался вновь перехватить инициативу дуэли на себя, но Николай поразительно ловко отразил выпад и продолжил своё наступление.       — Кто тебе внушил, что за мной нужен присмотр, как за диковинным зверьком? — вопрос прозвучал совершенно легко, но крайне метко проскользнул Достоевскому в сознание, почти заставив замешкаться. Будь у противника такая же настоящая сабля, вероятно, последовавший удар стал бы последним. А так, несмотря на приложенную силу, палка разломалась на две части, встретившись с металлическим остриём в чужой руке. — Я просто соскучился, — наконец мягко и непринуждённо выдыхает Гоголь, сдув мешающую прядь со лба и отступив шаг назад для почтительного поклона. Он посмотрел на остаток деревяшки в руке и небрежно отбросил его в сторону. — Ты победил, но не зря отрабатываешь выпад, — юноша улыбнулся, отряхивая ладони.       — А ты прямо знаток, — протягивает Фёдор, откровенно не ожидавший ни таких умений, ни чуть сбивающих с толку слов.       — Ну да, — без малейших зазрений совести подтверждает Гоголь, разведя руками.       Достоевский тихо фыркнул, не выражая той же заразительной улыбки, какую сейчас в полной мере демонстрировал Коля. Жирно ему будет поощрений и без того ничуть не хромающей самооценки.       — Если серьёзно, тебе немного не хватает силы в толчке сзади стоящей ноги, — как бы между делом добавляет Николай, поводив мыском ботинка по земле с заложенными за спину руками. — Оно должно тебе помогать, а не ты должен пытаться извлечь из этого пользу.       Фёдор выгибает бровь, остановив руку на пол пути, чтобы отложить саблю на лавку.       — С чего ты взял? — с лёгким недоверием спрашивает Достоевский.       — Ну, ты немного заваливаешься вперёд раньше, чем оттолкнёшься, поэтому силы в ударе намного меньше. Тот усатый сударь должен был это сказать, разве нет?       — Не совсем, — Фёдор на мгновение задумался. Под своим вопросом он подразумевал немного другое и уже собирался уточнить, как вдруг Гоголь шагнул к нему вперёд, оказываясь почти вплотную, и положил руку на его локоть.       — Я помогу, если позволишь.       Что-то щёлкнуло внутри, и Достоевский коротко кивнул, переваривая мягкость в чужом тоне. Его фехтмейстер, да и большинство преподавателей, придерживались мнений, что совершаемая учеником ошибка, после усвоения всей теории, должна быть найдена и устранена самостоятельно. Поэтому сколько ни бейся — дальше без этого не двинешься. А теперь вдруг появляется Николай, который вот так просто выкладывает всё как есть. При чём по-настоящему стало интересно, откуда ему владеть такими тонкостями, проведя всю жизнь в одной деревне, работая, если так можно было назвать его отлынивающую деятельность, на поле.       Но сейчас он с видом критического профессионализма задал Фёдору уже, пожалуй, ненавистную стойку для выпада, встав сам сзади вплотную, что аж где-то над ухом ощущалось его ровное спокойное дыхание. Николай аккуратно провёл пальцами от плеча до локтя, тем самым немного приподняв чужую руку, в которой покоилась тренировочная сабля. Достоевский замер в таком положении, не решаясь даже сглотнуть, когда сзади послышалось тихое:       — Вот так. А теперь выпад, только ты сначала оттолкнись, а потом уже выставляй руку вперёд. Даже если прыжка не получится, точки опоры ценнее этого, — как бы в подтверждение собственных слов Гоголь, едва касаясь, обхватил чужое тонкое запястье, оставаясь сзади, точно страхуя, будто это шаг в бездну, а не самое базовое упражнение из всего искусства фехтования.       Улыбку Николая не видно, но она определённо ощущается затылком. При первом выпаде Коля совершает шаг вперёд за Фёдором, доводя правильность позы до самого конца. Бросает какое-то мелкое замечание, которое, вероятно, вырвалось совсем не всерьёз, но внезапно строгий и решительный вид Достоевского требовал сейчас же довести дело до идеала. Гоголь едва удержался от того, чтобы не присвистнуть на столь величественный вид сдвинутых к переносице бровей, явно совсем недовольных самим собой. Однако пришлось натянуть маску не менее серьёзного выражения лица, придавая оппоненту уверенности, встав позади него для новой попытки.       Но однако ж тут же эта маска сошла на нет, когда при касании грудью спины плечи Фёдора отчётливо вздрогнули. Теперь Коле точно не показалось, и он стал обращать большее внимание на чужое напряжение. За второй попыткой последовала и третья, и четвёртая. А Фёдор так и становился как дрожащая натянутая струна в руках Гоголя не то от усталости, не то от волнения, требуя повтора ещё раз и ещё.       «Слово Его Высочества — закон» — мысленно репетировал Николай своё псевдо-оправдание происходящего, ненароком посмотрев в сторону кухонного окна, откуда сам же ранее наблюдал за этим двориком. С их стороны невозможно было определить, кто именно следил за ними из дворца, но отчётливый силуэт там явно прослеживался. Всего на секунду стоило погрузиться в свои мысли, а Фёдор уже свершил новый выпад, вопросительно оглянувшись на не шелохнувшегося Гоголя.       — У тебя замечательно выходит, Федь, — ободряюще произносит он, тут же положив ладонь на чужое плечо, но в этот раз не чтобы направить, а мягко похлопать, хотя в его случае, скорее, погладить, в поддерживающем жесте.       Достоевский на первый взгляд не шибко оценил эти слова. Он глубоко вдохнул и выпрямил плечи — что-то, по его мнению, оставалось недостаточно хорошим, но продолжать упражнение не стал. Возможно, потеря чужого интереса сказалась на этом. Естественно, не по мнению самого Фёдора, а по предположениям Николая, наблюдающего, как Достоевский небрежно откидывает саблю на скамью, совсем не заботясь, кто потом уберёт оружие на место, и направляется к двери.       — Правду говорю! — Гоголь старается подкрепить свои слова, помельтешив следом и резко остановившись, когда собеседник обернулся с обескураживающе вопросительным видом.       — Спасибо, — ровно произнёс Фёдор, очевидно, уловив в чужом тоне оттенок волнения. — Послать тебя за Ваней или сам справишься? — как-бы невзначай спрашивает Фёдор, придержав за собой дверь.       — Справлюсь с…? — Коля оживлённо юркает за Федей и в моменте до него доходит смысл задаваемого вопроса, ответом на который служит весь его формальный смысл нахождения во дворце с приписанной должностью. Естественно, вполне ожидаемый ответ, судя по чужой полуулыбке, не заставляет себя долго ждать.

***

      — Сам Иоганн Гёте? — в пол голоса спрашивает Николай, тыкнув пальцем в один из корешков многочисленных библиотечных книг.       — Да, это же классика, — слова эхом отдаются по пустому залу. Время было уже позднее, семья Достоевских, наверное, заканчивала ужин, а Фёдор увиливал от подобных заседаний как от огня, имея «наглость» укрываться даже не в собственных покоях. Он устроился в мягком кресле, не спеша листая страницы, как вдруг с подозрением поднял глаза на Гоголя. — Ты читаешь названия?       — Ага, — не задумавшись, отозвался Николай и только после продолжительного взгляда в свою сторону повернул голову к собеседнику. — Читать проще, чем писать, — поясняет он, неоднозначно махнув в воздухе кистью руки и тут же начав поправлять рукав своей рубашки. — Я, может, и безграмотей, но что-то да умею, а всё что говорят…       — Я не это хотел сказать, — Фёдор отвёл взгляд, машинально ожидая, что его переспросят, но этот чертёнок многозначительно молчал, хлопая своими белёсыми ресничками. — Если у тебя с чем-то подобным возникнут проблемы, я могу распорядиться, чтобы тебя обучили, — Гоголь заинтересованно вскидывает брови.       — Это взамен на помощь с фехтованием?       — Вовсе нет. Во-первых, эти навыки могут понадобиться на твоей должности, если, конечно, ты решил здесь задержаться, — Достоевский вновь опускает взгляд в книгу. — А во-вторых, да, та помощь не входила в твои обязанности, так что моё предложение можно расценить как услуга за услугу, но рано или поздно оно бы прозвучало и без этого.       — Интересно… — протягивает Коля, заложив руки за спину и шаркнув мыском ботинка по полу. — Научишь каллиграфическим почерком буквы выводить? — с полупрозрачной иронией интересуется он.       — Ты думаешь, я лично займусь этим? — строго парирует Фёдор, чтобы угомонить чужой загорающийся пыл.       — Только не Ваня! — тут же страдальчески выдал Гоголь, театрально положив руку на сердце и отступив пару шагов назад, будто теряет сознание.       — В дверь не врежься, — Достоевский не поднял на него взгляда, но как чувствовал, что в следующую секунду она распахнётся и заставит Гоголя отшатнуться в сторону.       — Вспомнишь дождик, вот и тучка, — буркнул Коля, сложив руки на груди, пока Гончаров целенаправленно шествовал ближе к Фёдору. Ваня тут же повернул голову на брошенные слова, сверкнув острым предупреждающим взглядом. — Ах, покорнейше прошу прощения, Иван Александрович, — по слогам отчеканил юноша, отвесив наигранно низкий поклон. Тот, кажется, даже скривился от этой картины, но немедленно обратил внимание обратно на Фёдора.       — Ваше Высочество, ужин подан в Ваши покои, позвольте Вас сопроводить.       — Благодарю, — Достоевский откладывает раскрытую книгу на небольшой столик, а сам поднимается, чтобы проследовать к выходу.       — Фёдор Михайлович, — в пол тона начинает Иван, как только они вдвоём прошли в коридор, а Николай по какой-то причине задержался в библиотечном помещении. — Мне полагается знать, где Вы находитесь, а не обходить весь дворец. Только никаких возражений. Любые иные ситуации не предполагали Ваше нахождение ещё и в столь… неприемлемой компании.       — Неприемлемой? — Фёдор почти улыбнулся при такой иронично меткой формулировке.       — Очень неприемлемой, — подытожил Гончаров, мимолётно оглянувшись за спину. — Насколько понимаю, Вы сегодня подпустили его к своему шкафу, — выражение лица Достоевского непроницательное, мол: «само собой, нужно же было переодеться после фехтования». — Я не досчитался одной из Ваших рубашек, — наконец извещает Ваня, посмотрев в чужие глаза многозначительным взглядом, подразумевая такую трагедию, что не сравнится даже с каким-нибудь подсыпанным ядом в чашку чая.       — Ничего страшного, — начал было Фёдор, но его тут же перебили.       — О, это очень страшно. По дворцу шастают карманники, а нам теперь закрывать на это глаза?       — У твоего карманника карманов то даже нет, чтобы прикарманивать. К слову, как обстоит вопрос о выделении дополнительной комнаты? Или, считаешь, лучше сначала поставить задачу пошива очередной рубашки?       — Импортная ткань, чистейший шёлк! — Иван откровенно негодовал оттого, что его напросто отказываются воспринимать всерьёз. Да и слышать такое от Фёдора, ответственного и расчётливого Фёдора, это казалось пиком какого-то внезапного маразма.       Где-то позади хлопнула дверь, и послышались лёгкие догоняющие шаги.       — Даже вычесть эту сумму у него неоткуда, но я обязательно припишу это ещё и к разбитой кружке, — фыркнул Гончаров, вздёрнув нос, уже совсем не стесняясь заявлять обо всём прямо при виновнике.       Федя мельком глянул на догнавшего их Колю, чьё выражение лица было определённо заинтересованным, но не настолько решительным, чтобы переспросить, о чём речь. Это тебе не у соседа невзначай выяснять, чем он кур по утрам кормит.       — Как раз спрашивал про обустройство ещё одних покоев, — Достоевский отстал от Вани па пол шага, чтобы Гоголь не плёлся один за ними мёртвым грузом. — Мне показалось, что всё-таки пока вам вдвоём не ужиться.       — У конюха пусть спросит, у нас вроде свободные стойла оставались, — бросил Иван через плечо, затылком чувствуя снисходительный взгляд Фёдора, пропустившего колкость в адрес Николая мимо ушей.       Коле хотелось ответить, очень хотелось. Но в отличие от Гончарова он столкнулся с предупреждающим выражением лица Его Высочества напрямую, отчего пришлось молча прикусить язык. Всё это однажды окупится, должно окупиться. А сейчас приходится довольствоваться лишь тем, что прямо за спиной у Вани, в прямом смысле этого выражения, Достоевский пригласил его заглянуть к себе после ужина. Очевидно, от такого предложения невозможно отказаться, как и от того, чтобы ни высунуть язык в сторону Ивана, пока тот даже не подозревает, какую маленькую битву успел проиграть.