Аристарх

Уже ближе к вечеру столь бурного и насыщенного дня, вице-адмирал прислал к нам своего врача, как собственно и настаивала мама. Мужчина стоявший посреди нашей светлой гостиной выделялся как бледное серое пятно. Словно кусок обличенной стены под сорванными обоями на чердаке. Какой-то неказистый, худой, пусть и жилистый, да и вообще — шпала. Импозантностью и врачебным притягательством, знакомым мне по жизни вообще не отличался — скрученный-вздрюченный, локти по сторонам торчат из-под белого плаща, колени в другую сторону прогибаются, а на спине уже горбик прорисовывается. В руках — белый чемоданчик, аккуратный, чистый, пусть и потертый по углам, от долгого использования. Лицо — шуганное, словно и не в дозоре служит. Нос пяточком, морщины на лбу и повязка для волос где-то болтающаяся на макушки, придерживая скудные мышиные волосёнки, убирая с лица. Пусть зимы у нас и проходили по теплому, на осенний лад, но мужчина явно промерзал до костей от малейшего прохладного ветерка, от чего сразу на входе попросил закрыть окна, чтобы его не продуло. Как же он плавает в море, раз здоровьем такой слабый вышел? Наверно этот вопрос застыл на моем лице, раз ему стоило лишь раз увидеть меня, чтобы пожать плечами и покладисто кивнуть, приговаривая « — Бывает и так.» Общий осмотр мужчина вел подробно, выпрашивая у Руж всё, что вообще могло показаться важным касательно всего периода беременности. Стоило ему лишь узнать через пару минут опроса, что маменька находится на двадцатом месяце, то у уважаемого врача случился культурный шок. Мужчина на скоро пробормотал извинения и уточнил для порядка еще раз, не послышалось ему? Подтверждение данного срока ввело его в ступор, из которого он медленно выползал, переводя взгляд с матери на меня и обратно. — Не, — опровергла я его домыслы, сидя недалеко от мамы, чтобы не смущать обоих взрослых, — меня вынашивали нормальный срок. А ребеночек — это другое. Тут, так получилось. Так что, это не мамина особенность. Забавнее всего, смотреть как он пялиться на спокойную меня, которая отвечает за Руж. — А-а… ага. П-понятно. — что ему понятно было, меня не волновало, но какие-то выводы эта шпала сделал, смотря на нас. — П-продолжим пожалу-уй. А, он еще и заикается походу. И как такой под железным руководством Гарпа-то работает? Бедолага. В дальнейшем в опрос и осмотр я почти не вмешивалась, лишь один раз принесла мамин дневник наблюдений, в котором вставлены были и мои приписульки. Мужчина удовлетворенно покивал, вчитываясь в записи и изредка уточняя некоторые моменты. Он долго примерялся к срокам сопоставляя с нормальными и высчитывал примерное мамино состояние исходя из данных. Потом он что-то долго шептал маме, когда они оба прикрылись от меня руками, что-то бурно обсуждая и настороженно кивая в мою сторону. И нет, я не уйду, шепчите сколько хотите, не уйду! Скажите спасибо, что не выпытываю подробности ваших страшных секретиков. Я все-таки уважаю хоть какие-то границы личного пространства. За окном уже начинало темнеть, когда полный анамнез пациентки, в лице маман, был собран довольно подробно. Мистер Хидео Накамура — скомкано назвался он, когда вспомнил, что забыл представиться еще в самом начале разговора — пообещал заглянуть еще завтра, так же ближе к вечеру. Мужчина кажется был доволен проделанной работой, аккуратно собирая листы с информацией в свой чемоданчик, предварительно аккуратно помещая их в твердый уголок для документов. Подробно рассмотреть содержимое поклажи мне, конечно, не удалось, но даже так было видно, что внутри там царит порядок и отражение педантичной натуры, чего не скажешь по внешнему виду врача. Он попрощался в дверях и тихонько ушел, прикрыв за собой входную дверь. У истощенной таким насыщенным днем, Руж совсем не оставалось сил. — Энн, — ласково позвала она, сидя на диване. Её руки прикрывали животик, который без свитера все-таки был виден и давал впечатление ранних сроков. Сама мама выглядела измученной и истощенной. Ей так не хватало на щеках её яркого румянца, подаренного теплым солнцем и нежных ямочек, появляющихся при улыбке, что мне в последнее время было даже совестно светить своим довольным и здоровым видом. — Да, мамочка? — я тут же приросла к полу перед ней, перекатываясь с пятки на носок, заложив руки за спину. — Тебе принести чаю? Бутербродов? Воды? — Нет, — она попыталась улыбнуться, но вышло плоховато. — Принеси мне одеяло из спальни. Боюсь сегодня у меня не хватит сил подняться наверх. Моя маленькая Метелка не побоится спать одна сегодня? Я удивленно посмотрела на неё и насупилась под озадаченным взглядом. — Я буду спать тут. С тобой. И это не обсуждается. — я недовольно повернулась на пятках и пошла в мамину комнату. Где это видано, чтобы дотошная я, отказалась от создания благополучия маменьки? Сколько же можно уже? Позади меня раздался усталый вздох. Бу-бу-бу… Кикимера не ценят. Дальнейшее расположение в гостиной заняло порядком полу часа, пока я несколько раз ходила с этажа на этаж, принося те или иные вещи. Мама за это время нашла в себе силы умыться и привести себя в порядок перед сном, тяжело устраиваясь на горе принесенных подушек. Повторив за ней банные процедуры и прибрав за собакеном, я притащила его к нам в постель, пристраивая между нами. Ригель был совсем не против лежать в теплых и заботливых руках, доверчиво устраивая голову у меня на плече и полизывая изредка лицо. День был поистине тяжелым. Кажется с прибытием вице-адмирала Гарпа на Батериллу сложности никуда не денутся. Лишь бы не возросли.

***

— Эй, мелкая! — а в ответ тишина. — Я с кем разговариваю, маленькая поганка? Никакого уважения к старшим. Интересно, кто же это мог быть, такой совершенно беспардонный и громкий? Хм-м-м… наверное, это, противный старикан. — Мелкая! — все не унимался этот громогласный мужчина, сидя на пенечке и кушая мой пирожочек. Не для тебя, зараза, я его несла. А для себя! Чтобы перекусить позже. Вжу-ух! — Безапелляционное «нет» на любое ваше предложение или высказывание. Я вас боюсь и вы мне не нравитесь, Гарп-сан. — Я же сказал, зови меня «дед»! Вжи-их! — А мама вам тоже сказала, что у меня есть имя — Энн! — ну что ему неймётся-то а? Какой уже день этот расторопный дозорный ходит за мной хвостом и постоянно что-то спрашивает, да вызнает. — И чтобы вы меня не третировали! Ригель, укуси его! Мой мелкий — или уже не очень — песель задорно и уверенно бежал в сторону дозорного, громко лая на ходу. Приближаться совсем уж близко не решался, чувствует жопа, как и моя, что противник явно пугающий. Не стоит расслабляться. Обтяфкал с расстояния, поворчал еще для пущего вида и довольный собой вернулся ко мне, типо гляди, какой защитник у тебя. Ну золотце просто, что сказать. Мне, как бы, не очень нравится, что после нашего помпезного знакомства на нашей кухне, вице-адмирал стал частым гостем сие скромного обиталища Портгасов. Вот уже пару недель, к слову. И не сказала бы я, что мужик что-то разнюхивает. Скорее просто нервы делает. Ну какое ему «разнюхать»? Он одними лишь своими габаритами в, дофига метров роста, уже внушал опасность и не мог скрыться. А ведь он, кажется, и впрямь выше папы. Чертов великан! Чем такие как он и выше питаются? Это ж ого-го как высоко! Я устало утерла со лба пот и потерла глаза. Фух! Устала. Я обещала сама себе, что буду хоть немного заниматься тем, чему меня учили. Поэтому сейчас размахиваю деревянным мечом, отрабатывая те удары, которыми я уже более менее владею. Бум-бдышь-бах. — Мда. Так ты, ребенок, еще долго ничему не научишься. Зря время теряешь. — Гарп вальяжно закинул ногу на ногу и прокашлялся, скрывая смех. — Энн, а не ребенок. — не лезь ко мне, старикан. — И вообще или помогайте, хотя я сомневаюсь, что вы что-то умеете, или идите и не мешайте. Де-душ-ка. — по слогам выговорила я. Откинула с лица челку и чихнула. — Будь здорова, мелочь-тян! Блять… — Спасибо, о занудный старикан. А теперь не мешайте пожалуйста тренироваться, как вы могли заметить и без вас тошно живется. Дозорным тут, как в прочем и везде, сейчас не рады. — Хе-е. Тошно говоришь? Еще и слова такие знаешь. Мелочь-тян явно не умеет ценить то что имеет. Жива, здорова, всё в достатке, мамка под боком — а ей тошно. — Мужчина, цокнул и театрально обмахнул себя ладонью, словно душно ему в середине нашей «экваториальной» зимы. — Кому-то тошно от того, что есть нечего и умирает, а кому-то — от того что золото не слишком золотое и блестящее. Каждому свое, ста-ри-кан. — Я по привычке поправила пряди волос и зло, насколько могла, зыркнула на него. Надеюсь, это было достойно того, чтобы он меня услышал. Мне пришлось задрать голову, чтобы взглянуть ему в глаза. Да, он сидел на невысоком пне, и был относительно ниже своего привычного роста, но мне всё еще приходилось часто смотреть слишком высоко на взрослых. Его глаза были непроницаемы. Мне уже казалось канон-фанон пошел слишком давно боком и по кривой. Где же несерьезный наивный вице-адмирал, что решал все проблемы кулаками? Ах, да вот же он, сидит и в душу лезет с таким уверенным видом, как самый настоящий психолог. Может еще скажет, что эманации у меня в поле шалят? Вытекают не туда? Забавным мне больше показалось то, что глаза-то у Гарпа не карие, как казалось. Вот стою смотрю и вижу явную зеленцу вокруг зрачка. Или свет так что ли падает, что отливает какой-то ржавчиной. Точно! Бензинные разводы в луже! Самое то, конечно, сравнивать чьи-то глаза с разводами бензина, к черту общепринятые стандарты красоты. Пока я разглядывала его и немного отдыхала, Гарп делал по сути тоже самое, только более пристально, словно высматривая каждую родинку и каждую царапинку на лице и руках. Так и хотелось сказать «— Чего уставился, дядь?» но стальные гвозди этого мира еще не успели забить гробик с подписью «воспитание», так что границы дозволенного вижу. От его пристального внимания у меня даже мурашки по коже пошли и я не скрывая этого, поежилась и скорчила на лице то самое детское выражение лица, с высунутым языком, которое выражало все мое стойкое отвращение к нему. Словно он — тарелка с нелюбимой едой, от которой воротит за три версты. Не выдержав моей рожицы, он поправил лацканы своей белой униформы и отвел взгляд. Смахнул пылинки с рукавов. Все эти недели, что он наведывался к нам, всегда был при параде: словно вот только набриолиненный от трюмо отошел, галстук булавочкой заколол, туфли до блеска натер и всё — тушите свет! Вице-адмирал пошел аресты производить! Ну вот, правда, что ни день, так с иголочки, да с головы до пят! Если мне скажут, что он при таком параде и драться еще умеет, то всё — я в этом мире бизнес ноготочков открываю. В Маринфорде, прямиком у адмиралов под носом. Пусть записываются, в очередь встают. Покрытие им буду делать, длину убирать. Скажу, что так модно. Просто, ну вы посмотрите на него! Мужик! Бесишь, всем своим видом! Хватит пилить меня глазами! Иди пили себе ноготочки! Мы с Рейли в такие гляделки играли, тебе и не снилось — вокруг нас еще и Багги скакал, пытаясь меня рассмешить. И с Крокусом тоже — тот вообще не пробиваемый. — Так чем же тебе тошно живется, Энн-тян? — по имени? Какой прогресс от гляделок. — Ха-а-а, так надо было с вами в гляделки поиграть, что бы вы стали по имени меня называть, де-душ-ка-а? — Не дерзи, мелочь-тян. — вздохнул. — Мне вас с матерью еще увозить отсюда, а ты всё дерзишь. Жизнь твоей семьи и тебя сейчас зависит от меня и моих решений, мелочь. Вот и как тебя терпеть-то? С матерью хоть договориться можно. Вон, Накамура скажет сидеть не рыпаться, для здоровья вредно, так она и будет сидеть. Лишь бы дитё в порядке было. А ты, — он махнул рукой, словно открещиваясь, — ох, помело у тебя. Тяжело будет. Тяжело. Я хмыкнула и задрала нос, аки коза обидчивая, еще копытами постучу по чьей-то головешке и будет мне счастье. Нет у меня никакого помела, че он тут, выдумывает… ну подумаешь Метелкой зовут, но это другое. Это же зависит от того кто говорит. Раздражает. — Мне нормально. Всем. Блин. От. Меня. Нормально. — психанув, я начала по новой ударять по стволу дерева. От моих выпадов начали лететь щепки. Дерево выбранное сегодня врагом, нещадно затрещало. — Потому что, я, делаю людей, — бух, — вокруг себя, — дыщь, — умнее, — дыщь, — добрее и, — бах! — лучше! Под неожиданное кряканье мужика, с громким треском, враг был повержен. Многолетнее дерево, которое росло куда дольше, чем я бегаю по этому свету, явно ожидало другой участи. Но никак не той, в которой я расшибаю его к чертям собачьим, располовинивая повдоль так, что кусок на уровне моей головы был выбит из ствола, а выше — зияла трещина с мой кулак. Неловко получилось. Об ноги обеспокоенно затерся Ригель, привстав на лапы. Он активно пытался меня то ли облизать с головы до пят, то ли как-то прикусить одежду, отваживая от старикана. При всём при этом утробно порыкивал и даже хмурился. Оставалось лишь успокаивающе его поглаживать, не давая утянуть вслед за ним. Это всё Гарп виноват, да, он и никак иначе. Лезет тут в душу своими ручищами, что-то выискать пытается, суету наводит. Ему-то все интерес утолить хочется, а мне как-то нежелательно посвещать его в дела семейные и мои мозговые. А лезет же, настырный! Из колеи выбивает, а я уже отвыкла от такого рода стресса. Одно дело когда я над маменькой кудахчу как наседка, а другое — он. Субъект исключительно неизвестной этиологии. И вот теперь, стоило мне с рыком повернуться к нему и недовольно зыркнуть из-под выбившихся из косичек прядей, как его лицо растянулось в наглой улыбке. — Могешь, мелкая Энн-тян. Силой явно не только природа наградила. — Ры-ы-ы! Хватит звать меня мелкой! Мне не нравится то, как вы ко мне обращаетесь! Вы мне не нравитесь! — я громко закричала на взрослого, чего никогда себе не позволяла. На мужчину, на дозорного. На того, кто сейчас сидел и выводил меня из себя. Из глаз буквально брызнули несколько слез обиды. Ригель громко залаял. В голове неожиданно стало слишком тесно и громко. Сердце забилось в бешенной пляске и я чувствовала каждое его движение. Ту-дум, ту-дум, ту-дум! Мне показалось, даже кончики моих ушей запылали от чувства злости, что пыталось вырваться из груди. Какое-то невиданное до этого дня чувство всепоглощающей неизбежности и ненависти. Мне было просто тошно стоять в этот момент в этом месте. Эти чувства поднимались из самых глубин моей души, о которых я даже не подозревала. А моей ли души вообще? Моя ли душа сейчас закипает в этом теле, поднимаясь волнами к самым вершинам, разбиваясь об острые скалы-предохранители, которые трещат под таким напором? Этот необъяснимый ступор, вызванный тем, что я не могла даже понять, ощущения своего тела и эмоций таким, неестественным? Пугающим? Как пани… точно, меня кажется, накрыла паника. Вот как оказывается это может быть, под сильным гнетом волнений. Чертова рукоять деревяшки была так сильно сжата мной, что я ощутила некое жжение в ладони, а короткие ногти казалось сейчас продерут тонкую кожу под большим пальцем. Левой рукой я сжимала карман теплой жилетки, от чего пальцы утонули в мягкой вязке, спасая кожу от участи правой. Почему этот дозорный позволяет себе такое отношение? Мне плевать кем мы с мамой являемся в его глазах! Если принялся блять за просьбу отца, так выполняй без своих чертовых подъебов! Мы гражданские! Ни я, ни мать, ничего не сможем ему противопоставить! В голове вился целый ворох, да что там, улей мыслей и страхов. Почему-почему-почему-почему-почему? — Почему? — сиплость в моем голосе была такой неожиданной, что я даже прикрыла рот ладошкой. — Э? Что «почему»? — старикан даже не поменял позы. Как сидел развалившись на пеньке, протирая штаны так и сидит до сих пор. Как же он бесит. — Почему вы пришли только сейчас?! На кой черт, скажите, вы тут вообще нужны?! — отшвырнув со всей злобы меч куда подальше, я даже не заметила удивленного взгляда, что проводил полет деревяшки. — Зачем, зачем, зачем?! Да кому какая будет разница, что с нами будет?! Что будет с моей мамой, что будет со мной! — я нервно хохотнула. Дозорный нахмурился и опустил ногу, принимая более спокойное положение. Без пафоса так сказать. — Все-е-ем насра-ать. Плевать, просто плевать. Ну, умрем и умрем. Мир от этого только порадуется, статью накатают «Соулмейт Золотого Роджера погибла во имя любви. Дитя пирата сгинуло в пучине вод вслед за матерью, по приказу всенепременно вышеупомянутого храброго дозора. Читать продолжение душещипательной истории на пятой странице.» — нервы уже давно дали зеленый свет все-е-ем моим накопившимся гештальтам. Хреночки вам, а не адекватность. Профукала я её за эти полтора, почти два, года. Копилось-копилось, да невыкопилось! — Да мне даже говорить не нужно, во что превратится такая новость. Вон, — махнула я ладонью в сторону городка, позади которого, на склоне, мы сейчас были, — видела я как эти мирные и славные люди, радуются избавлению мира от чуть ли не самого Морского Дьявола. Я видела, как они в говно ужираются, — я закрыла глаза и отвернулась, чтобы не смотреть на него. Не видеть белой формы. — толкают песни и переделанные баллады о смерти отца. Поливают помоями совершенно незнакомого им человека и радуются… Я откинула косы, поправляя жилет. Слёз не было, из носа вот текло, да. Прям источник блять влаги. Все через него вышло, а не глаза. Утерла рукой и шмыгнула. Старикан молчал. Вот раньше бы молчал, а не сейчас. Совершенно не понимает, что перед ним ребенок, а не взрослый человек. Плевать, нет-нет, я сейчас совсем не могу мыслить как взрослая, не могу и все. Мой облик мне сейчас лишь на руку. Дети терпят не потому, что не понимают, а потому что боятся. Боятся потерять самых близких поэтому и молчат. Плачут, да, но боятся дальше. Какой был прекрасный день. До этой чертовой минуты. Я, собакен и наше классное настроение. Зыбкий снежок, слякоть под ногами, легкий ветер и мелкие редкие снежинки, что наконец-то решили припорошить наши улочки и показать хоть какое-то предновогоднее представление о чуде в этих теплых краях. Не важно что уже завтра, эта белесая насыпь скорее всего превратиться в серые лужицы, а другие дети, как и я будем прыгать по ним. Не важно, что скоро ветерок станет чуть холоднее, а мы с мамой в предновогодней суете будем готовить вкусный ужин, где я обязательно посажу её за стол и строго настрого запрещу ей лишний раз вставать; где Ригель будет петлять под столом, выпрашивая к себе в миску что-то мясное и вкусное. Всё это будет неважно, лишь бы эти чувства перестали глушить меня. Лишь бы мама просто стала прежней, чтобы мы обе наконец-то улыбались каждый день. — Я спрошу еще раз, вице-адмирал Гарп. Почему вы пришли только сейчас? Чем вы можете нам помочь? Ведь, объективно, при любом исходе беременности, мы бы и сами могли сбежать. С ваших же слов — у нас есть история. На первое время сойдет, никто не будет держать связь со штабом, ради плаксивой истории бывшего сослуживца и его больной жены с детьми. Мои волосы, — я взмахнула косами, все так же не поворачиваясь к нему лицом, — посмотрите на них. Они рыжие. Они сожжены кучей краски и безбожно испорчены, ради этой истории. А что же до ребенка? Нельзя загадать каким он будет. С таким сроком вообще не ясно как он родится-то. Может он будет болеть или мама заболеет. Мы обе очень боимся из-за этого. Но нам нужно держаться. Мне нужно быть рядом с мамой, поддерживать её, чтобы она знала, что она не одна. Что я всегда буду рядышком и буду её любить и помогать. Неважно насколько меня считают гением и что-то там пророчат, — я устало откинула зажатые в руке остатки меча, — всё это неважно, ведь я считаю, что главное чтобы мы все были здоровы и рядом. А ей всё хуже и хуже. Я же вижу, не слепая. Знали бы вы, какого это… Я опять утерла поток соплей из своего носа. Еще бы поток изо рта так же прекратить. — Вы даже не представляете, какого это: когда взрослый человек, твой родитель, замыкается в себе. Становится тенью прежнего себя и увядает, как еще нераскрывшийся бутон. Словно сорвали в поле, в ночи, и так он и завял не показав миру свою красоту, под солнцем. — я перевела дыхание. — Мама носит ребенка почти двадцать месяцев. Ни один человек на такое никогда не был способен. Мы подробно вели всё это время записи о её самочувствии. От момента когда папа умер, учитывая все сроки, до сегодняшнего дня. Каждый божий день. Я перелопатила столько медицинской литературы в местной библиотеке, что подозрения кажется закрались не только там. Повезло, что я тут как местная сумасшедшая, достопримечательность этакая, сказала что хочу быть врачом — так мне и поверили. Даже из личных коллекций пару книг давали почитать. Всего-то надо было мило улыбаться и задавать верные вопросы. Забавно наверно, когда ребенок, который сам считай еще десятка лет от рождения не променял, уже расспрашивает то о прилежаниях плода, то плаценты, то ищет проявления разных сроков. — еще один нервный смешок не смог удержаться во мне. — Люди такому слишком ярко удивляются. Мне же на руку. Стоило больших трудов обернуться к нему лицом. В глазах моих застыла усталость и пренебрежение. Я совершенно сейчас ни во что не ставила человека передо мной. И он это видел. Понимал. А я уже не собиралась скрывать. — А теперь она истощена. Я очень надеюсь, что ваш врач компетентен. Одними капельницами там точно не обойдется. Ей нужно будет лечиться. Средств у нас немного, но я думаю мы с ней сможем продержаться какое-то время, там же я смогу чем-то помогать. Раз голова у меня есть, то и руками буду что-то делать. Тем более она швея, меня азам учила. С такими навыками мы точно пристроимся где-нибудь. Я легонько поёжилась от неожиданного ветерка. Ведь одно дело когда двигаешься, а другое — стоишь и болтаешь в такую погоду. Неожиданно под моим взглядом Гарп, как-то, осунулся? И вот вроде бы широкий разворот плеч его, стал уже не таким прямым и раздавшимся; и руки его огромные, поникли на его коленях и лицо его опустилось куда-то к груди, закрываясь от моего взгляда. Неужели стыдно стало? Он промолчал. Ничего не стал говорить на мою тираду. Дозорный просто сидел и разглядывал то ли свои ладони, то ли глядел куда-то сквозь них, поочередно потирая большие пальцы рук. В этот момент от него словно повеяло чем-то серым и бездушным. Как-будто он в миг лишился всех своих красок. Я не стала дожидаться от него какого-либо ответа. Мне совершенно не было интересно что у него в голове. У меня у самой уже тремор пробивал как руки, так и ноги. Мне было стыдно обессилить перед таким человеком, поэтому я поспешила хоть немного взять себя в руки, чтобы побыстрее уйти. Ноги казались какими-то легкими, словно не моими. Я чуть было запнулась о них же, но мгновенно найдя равновесие и увиливая от резко протянутой руки, дала деру как можно дальше отсюда. Свистнула на ходу сквозь пальцы и дала команду Ригелю бежать за мной. Выше по склону, куда мы оба прибежали запыхавшиеся, на пригорке были небольшие заросли бирючины и густые кусты шиповника. Пробравшись сквозь них сама и пропуская своего друга и напарника вперёд, я устало шмякнулась. Мама бы точно тут меня не нашла. Тут был неплохой обзор на склон, почти не было деревьев. Но по краю, с южной стороны, как раз были удобные для меня заросли, которые почти круглогодично прятали в своей листве либо мелкую живность, либо мелких детей. Нет на острове ни одного места неизвестного хотя бы одному жителю. Мне же кто-то из старших показал, когда мы выходили на прогулку, кажется это была Лесли и её подруга Пин, а может и вся их группа знала об этому, ну не важно. Мы гуляли тут еще в прошлом году, когда они тащили меня на спине, а я бойко подгоняла их, обещая накормить бутербродами, если меня весь путь не будут опускать на землю. Сейчас у меня не было ни бутеров, ни воды. Да и рядом никого не было. Я поправила ворот жилетки, словно растягивая удавку и упала раскаленным лицом в прохладные руки. Сидя в густых зарослях, в тишине от людей, под гудение ветра и шум волн, на немного прохладной земле и успокаивая дрожь в теле — хочется думать лишь о чем-то далеком, невыполнимом и непредвиденном. О прекрасном и дающем надежду. А не о хмурых лицах моряков и одного в частности, от которого я только что сбежала. Мне не нравится так вот сбегать, мне не нравится плакать, даже если в этом нет ничего постыдного. Просто не нравится. Мне нравится улыбаться, чувствовать себя так, словно внутри распускаются самые прекрасные цветы. Быть ребенком, который сможет порадовать каждого, помочь каждому и уметь защищать. Это здорово! Ведь человек создан не для того, чтобы влачить цепи, а для того, чтобы расправить крылья. Почему какой бы перед человеком не раскрывался мир, каким бы не было человечество и его представители, в конечном итоге всегда есть какие-то «верхушки», которые руководят всем процессом. Что-то запрещают, кого-то убирают, что-то скрывают. Да, я мыслю утопично, но я просто хочу жить в мире, где всё хорошо. Где есть развитые люди, есть образование и медицина, все доброжелательны и относительно хорошие? По сравнению с некоторыми островами, Батерилла воплощает незыблемый рай, с другими — отсталая деревня. Словно тихая провинция, где-то в сотнях километров от крупного города. В своем роде, Прованс, вблизи Средиземного моря. Мечта половины романтиков, ценителей красоты и бутылочки молодого вина, откуда-нибудь с виноградников Ле-Бо-де-Прованс, под которое они будут сидеть томными вечерами и любоваться видами под тихие беседы и шепот свечей. Я сама удивилась, что вспомнила что-то из старого, родного мира, еще и так отчетливо в сравнении с настоящим. Конечно, на Батерилле нет виноградников, не цветет лаванда, не делают аромамасла, но даже тут есть запоминающиеся красоты. Вот под склоном, на котором я сижу, если подойти ближе можно увидеть в сезон цветения прекрасные деревья камелии, в садах — окультуренный миндаль, розовый цвет которого куда прекраснее любой вишни. Ближе к лету расцветают золотые кисти бобовника — они растут западнее от города и несколько в самом городе. Мы почти каждый год с мамой устраиваем пикники под ним, наслаждаясь их яркостью. Кто-то еще говорил, что садовник Фьорд — работающий при курортном центре у больницы — привез еще несколько месяцев назад новые саженцы деревьев. Пока они еще растут и приживаются, но через десяток лет обещают расцвести прекрасным васильковым цветом, с легким медовым ароматом. Такие мелочи, казалось бы, что создает природа, делают человека поистине ценителем красивого. Всё это наполняет нас чувствами и эмоциями. Заставляет жить, чтобы желать и через год и через два хотеть увидеть что-то, что заставит пусть и мимолетно, но улыбнуться. Даже если заметить краем глаза, пройти мимо, но порадоваться. Мама говорила, что в этом году мы не пропустим ни одно цветение. Что уже втроем будем сидеть под раскидистыми ветвями ярких цветов, пить теплый чай с молоком и смотреть на облака. Что будем показывать ребенку упавшие цветы и смеяться над ним вместе, как они с папой когда-то надо мной. Я размяла чуть затекшие от одной позы руки. Порывы ветра все еще немного наклоняли кустарники и чуть трепали мою макушку. Слегка подмерзнув и успокоившись, я расслабилась. Почесала мелкого между ушей и уткнулась куда-то ему в шею, забрасывая лапы на себя. Меня вновь облизала эта наглая моська. Не верьте людям, что говорят о заведомо злобных ретриверах! Они же просто душечки, главное надрессировать и воспитать. Мы вот друг-друга с ним воспитываем, помогаем. В частности, он у меня теперь антидепрессантом заделался. Лапочка. Зря я наверно от Гарпа убежала. И накричала. Нужно было вести себя наглее. Можно бы было… ах, что сейчас думать об этом! Уже поздно что-то менять. Это же не я столько лет работаю с людьми, в обязанности которых входит поддержание статуса и дисциплины. Я просто ребенок с маленьким секретом и всё… — Ладно, надо домой идти, — я аккуратнейшим образом, с трудом раздвигая колючие кусты, начала кряхтя выползать из своего укрытия, когда Ригель внаглую просочился передо мной, в аккурат раздвинутые тернии. — вот засранец же ты… Я вновь очень громко шмыгнула своим сопливым носом и поняла, что платочка то у меня нет. В другом кармане, а так нужен сейчас тут родненький. Я же задохнусь, если не просморкаюсь вот прям сейчас. А-ай, делать нечего, дотерплю. Покинув густые кусты, я отряхнула руки и джемпер от застрявших колючек. Тяжело вздохнула и прощелкала пальцами привлекая собаку к себе. — Рядом, рядом. — сказала я Ригелю, теребя ему холку. Он пусть и игриво, маленький всё же, но встал по левую сторону от меня и придерживаясь моего темпа, медленно затрусил рядышком. Пару раз я его одергивала, давая понять, что он убегает вперед меня, всё так же командуя ему «рядом», на что он виновато — на самом деле нет — возвращался, и требовал от меня похвалы. Хитрец. Как жаль, что я уже достаточно большая, а Ригель еще недостаточно большой. Я бы села на него как на пони, и поехали бы мы горами крутыми, путями пустыми, да до дому нашему родному. От истерики осталось как и всегда лишь чувство опустошения. Может поэтому организм её и выдает? Выкинул всё из головы, по орал, по плакал, все получили и идешь себе спокойно. Ничего уже не беспокоит, никого убивать уже не хочется. Красота. Спустившись другими тропинками, мы с собакеном вышли к побережью. Ленивый прибой ласково выносил редкие песчинки поверх гальки. Водоросли прибивались к берегу круглогодично, теплая температура прельщала даже сейчас, зимой, пойти помочить ножки, искупнуться как никак! Но знаем мы эту обманчивую погоду, пусть и легкая, но простуда была совсем не приятна сейчас. Вот весной, вот как потеплеет — так я в числе первых, да с пристани… держите меня семеро. Мелкие камушки игриво поблескивали в лучах солнца. Я подпинывала особо крупные или красивые в сторону берега, Ригель увлеченно перехватывал их и цепляя пастью относил к своему любимому дереву. У него там уже целый склад. Коллекционер тут нашелся, выбирает же еще по принципу какому-то. Увлеченно осматривает и уносит, помахивая в придачу хвостом. Все-таки это невероятный подарок, жить рядом с такой красотой. Меня всегда забавляли рассказы людей живущих у моря, о том, что они довольно редко бывают на пляже или вообще не купаются в воде. Я что раньше, что сейчас задаюсь вопросом « — Да как так?». Наверно наверстываю упущенное. Даже если не плаваю, то вот так, как сейчас, я гуляю с ребятами или Ригелем. Они кстати тоже не фанаты выползать чуть ли не каждый день к воде, а я вот наслаждаюсь этим. Хоть пару часов в день, иногда с книжкой на причале, иногда с играми на пляже, да как угодно — лишь дайте мне возможность выйти к морю! За такими тягучими и ленивыми мыслями, мы не спешно дошли до причала, огибая все возможные дороги. Вежливо поздоровавшись со всеми желающими и не совсем на причале, помахав рыбакам и разузнав про планируемый улов, я двинулась в сторону дома. Раздумья ушли в сторону сегодняшнего планируемого ужина и темы, касаемо вредного старикана-засранца, про которого хотелось наябедничать маме, но цензурно и без резкости...