Неправильные пчелы

      Лука возился в огороде: стоял конец мая, после недели гроз и ливней погода установилась солнечная, и на грядках попёрли сорняки. Он сидел на перевёрнутом ведре и остервенело выдирал ни в чём не повинную лишнюю растительность.       С Андреем они снова не общались. Вот уже два дня тот не звонил, а сам идти на контакт Лука боялся. Зря он сказал ту фразу в их последнем разговоре, но иначе он не мог: понимал, что начинает вязнуть в этих странных отношениях, чувствовал, что интерес Князева к нему уже выходит за рамки хоть такой своеобразной, но дружбы, и думал, что не имеет права давать ему надежду на что-то большее. Андрей должен был понять, что Лука готов только к такому вот телефонному формату отношений. А что делать с собственными чувствами, внезапно затопившими всё нутро, он не знал. До боли хотелось узнать, каково это, когда тебя любят и принимают, и Лука раз за разом прокручивал в голове подкинутую Андреем сцену, в которой тот обнимал его со спины и нежно целовал в шею. Но в итоге он запретил себе и это: к чему мечтать о том, что никогда не сбудется.       Он переместился к концу грядки с огурцами и резко встал, собрал в ведро выполотые сорняки, выбросил их за низкую ограду на краю участка и пошёл в дом. В ванной долго оттирал грязные руки мыльной губкой, пока кожа на пальцах не покраснела. Промокнул кисти полотенцем и несмело посмотрелся в зеркало. Прикрыл ладонью одну сторону лица, потом — другую, покачал головой, вспомнив злые слова матери, вздохнул и ушёл на кухню.       Он выпил чая и, взяв камеру, пошёл на луг, где мирно паслись его лошадки. Он решил сделать несколько снимков, чтобы дать объявление и попытаться найти ещё хотя бы пару клиентов на иппотерапию. Денег, что приходили от аренды квартиры, и того, что он сам зарабатывал мёдом и продуктами, вполне хватало на жизнь, и даже оставалось, но на покупку запчастей для машины ушла значительная часть накоплений, и ему хотелось немного подзаработать.       Солнце клонилось к реке, а такой угол света для фотосъёмки считался самым удачным. Лука подошёл к лошадям, поворковал с ними, погладил обеих по сильным шеям, ласково провёл ладонью по доверчиво подставленным мордам. Он сфотографировал лошадей на фоне реки и леса, вместе и по отдельности, а потом опустился на траву. Луг был усеян распустившимися полевыми цветами, и аромат майского разнотравья стоял такой густой, что Лука несколько раз глубоко втянул носом.       Он начал собирать ромашки и плести из них венок, добавляя в него травинки и листики, а закончив, нахлобучил себе на голову. Лёг на живот, подложив под щёку вытянутую вперед руку, и стал смотреть сквозь травинки. С цветка на цветок перелетали пчёлки, перенося на своих мохнатых лапках шарики с пыльцой, по стеблю какого-то колоска поднималась вверх божья коровка. «Бо-жа-я коровка, чёр-на-я головка» — начал шептать Лука, провожая её взглядом, но та, не дождавшись окончания детской песенки, добралась до верхушки колоска и улетела.       Лука перевел взгляд на лежавшую тут же камеру. Протянул к ней руку, развернул объективом к себе и, поколебавшись, нажал кнопку спуска до половины. Дождался сигнала автофокуса, закрыл глаза и вдавил палец до конца.

***

      Андрей мрачно втыкал в телефон, бездумно пролистывая ленту соцсетей. Он пришёл с утра, тихо буркнул приветствие механикам и Стасу, поднялся в офис и развалился на диванчике. Котов, пришедший минут через пятнадцать, уставился на друга и какое-то время молча его разглядывал.       — Ну чего? — взорвался Андрей, не выдержав его пристального взгляда.       — Да так, — ответил тот, подходя ближе к дивану и усаживаясь рядом. — Что с тобой происходит, Дрю? — обеспокоенно спросил друг, мягко опуская ладонь на его загривок и чуть сжимая пальцами шею.       Андрей только пожал плечами, опустил голову и тяжко вздохнул.       — Я такой идиот… — протянул он.       — Это из-за своего Луки ты так убиваешься?       — Если бы моего, — пробурчал Андрей.       — Вообще-то, знаешь ли, пиздец как стрёмно видеть тебя в таком состоянии. Ты то с лыбой до ушей, то взглядом убить готов. — Стас помолчал немного и добавил: — Скажи мне, что он того стоит.       Андрей поднял голову и посмотрел другу в глаза.       — Я сам ничего не понимаю. Жуть, как хочу познакомиться с ним в реале, потому что, кажется, я влюбился…       — Влюби-и-ился, — с улыбкой протянул Стас.       — Но он не дается никак. Не знаю, что может быть с ним не так. Он точно не инвалид, руки-ноги должны быть на месте, работает же на своем участке как-то… В последнем разговоре сказал, что он — урод… Ну что там может быть? Уши большие? Зубы кривые? Слишком толстый? Слишком худой? Ну что? Чтобы вот так, до ужаса бояться встретиться.       — Не знаю, Дрю, все что угодно может быть, на самом деле. Болезнь какая-то, или изъяны во внешности, шрам или ещё что-то, — ответил друг, вставая с дивана и подходя к рабочему столу. Включил комп, уселся на стул и спросил: — Форум проверял сегодня?       — Нет ещё, — ответил Андрей и вернулся мыслями к Луке.       — Ух ты! — воскликнул Котов через пару минут. — Тут тебе кое-что пришло. Уверен, ты захочешь на это посмотреть.       Андрей соскочил с дивана и подлетел к монитору, на котором была увеличена фотография лежавшего в траве парня.       — Что это? — спросил он, впрочем, уже догадываясь.       — Ник «ПчёлкаМайя» тебе ни о чём не говорит? — со смешком ответил Стас.       Андрей плюхнулся ему на колени, стул под двойным весом жалобно скрипнул, а Котов от неожиданности крякнул, но тут же положил подбородок ему на плечо, и оба с интересом стали разглядывать изображение.       Это была часть головы, снятая со странного ракурса, как будто сверху. На первом плане растрёпанные светлые волосы пшеничного оттенка, и в них — венок из ромашек. Лицо было видно только наполовину, потому что Лука лежал щекой на вытянутой к камере руке. Прямая светлая бровь и закрытый глаз с длинными ресницами частично были скрыты чёлкой. Прямой нос и, вроде бы, тонкие губы. По всему лицу — россыпь светлых веснушек. Большую часть изображения занимала невероятная пшеничная макушка с венком в волосах, но Андрею и этого было достаточно, чтобы понять, что он окончательно влюбился. Он выдохнул и тронул пальцем монитор, проводя по изображению Луки.       — Какой красивый, скажи? — прошептал он, повернув голову через плечо.       — Не знаю, — ответил Стас, пожав плечами, — мне всегда брюнетки больше нравились. — Он потрепал его по макушке, потом резко спихнул с коленей и проворчал: — Все яйца мне отдавил, лосяра.       Андрей чувствовал, как на лицо наползает совершенно идиотская улыбка. Он посмотрел на друга и, внезапно смутившись, произнёс:       — Я пойду, ладно? Позвоню ему.       Дождался понимающей улыбки Стаса, свистнул Бо и вышел в парк.

***

      Держа в одной руке дымарь, Лука оторопело смотрел на опустевший улей. Да что он сделал не так?! Почему семья улетела? Остался молодняк, ещё не умеющий летать, осталась приличная кладка, из которой пчёлы тут же принялись выводить кандидаток в будущие королевы, но основной рабочий состав семьи с прежней маткой улетел. Лука осмотрел деревья в саду — не осел ли рой где поблизости, но ничего не обнаружил. Он закрыл улей и, откинув с головы маску-сетку, устало плюхнулся на скамейку. Чувствовал себя как Алиса, которой нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть… Никаких сил на это не хватит.       Он свесил голову вниз и запустил пальцы в длинные волнистые волосы — эти лохмы давно пора было обкромсать. Обычно раз в год перед летом он брил голову «под ноль», но этой весной со стрижкой почему-то затянул.       Звук подъезжающей машины заставил его встрепенуться и, соскочив со скамейки, побежать к калитке. В его тупик заезжали редко, но за последние две недели эту машину он видел уже в третий раз. Она останавливалась на краю участка, после чего двое мужчин пробирались вдоль забора к лугу, доставали из кожаного портфеля какие-то бумаги, тыкали пальцами то в них, то в окрестности, негромко переговаривались и что-то писали или рисовали на своих бумажках, а потом уезжали, едва завидев Луку, мрачно наблюдавшего за ними из-за забора.       Он примерно догадывался, зачем они приезжают: деревня хоть и находилась далеко от железнодорожной станции и любой крупной трассы, но места здесь были живописными, и недавно построившиеся неподалеку дачный и коттеджный посёлки привлекли к себе внимание возможных застройщиков. Ещё при жизни дедушки сюда приезжали люди с проектом большого жилого комплекса, разговаривали с ним, уговаривали продать участки, но Егор Юрьевич наотрез отказался, да и с деревенской землёй тогда возникли какие-то проблемы, и проект замяли. А сейчас, видимо, пытались возобновить.       Лука до ужаса боялся, что у него могут забрать землю, ведь, по сути, кроме этого дома у него ничего не было, а вариант возвращения в Москву он даже не рассматривал — настолько сильными были связанные с ней негативные воспоминания.       Он всё стоял у ворот и мрачно смотрел на дорогу, по которой на своей большой чёрной машине уехали незнакомцы. Звонок мобильного он услышал не сразу, а, достав пиликающий телефон и увидев на дисплее номер Андрея, почему-то так растрогался, что едва не расплакался.       — Привет, — сказал он в трубку и сам услышал, как жалобно прозвучал его голос.       — Лука? Ты в порядке?       — Я… — начал было он. Так захотелось вдруг разделить с кем-то свои страхи, но он не знал, имеет ли право грузить Андрея своими проблемами, поэтому зажмурился, пару раз глубоко вздохнул, но потом всё же тихо признался: — Я — не очень.       — Что случилось?       — У меня рой улетел.       — Что? Как это? Это очень плохо?       Лука повернулся к дому и сел на ступеньку веранды.       — Понимаешь, пчёлы, они же очень умные, — начал говорить он, — они же… как семья. Их тысячи в улье, ты знал? А они все как единый организм, у них уникальная система взаимодействия, они общаются, разговаривают и так… сонастроены друг с другом. Знаешь, — Лука понимал, что его начинает нести, но он уже не мог остановиться, — знаешь, какая цель у каждой пчелиной семьи?       — Какая? — спросил Андрей.       — Обеспечить в улье условия для здорового потомства. Не для нас мед или пыльцу собирать, понимаешь? Им до нас вообще дела нет. Для них главное — это их семья, они за неё жизнь готовы отдать, если чувствуют угрозу. Ты знал, что пчела умирает после того, как выпускает жало?       — Нет.       — Она знает, что умрёт, но в тот момент она об этом не думает, она просто жалит. Ей больно, потому что с жалом у нее вырывается часть кишечника, понимаешь? Но защитить семью для неё важнее, чем сохранить собственную жизнь. Пчела никогда не нападет первой, но если есть угроза — она пожертвует собой без промедления, еще и другим просигналит об опасности. А ты знал, что пчёлы могут даже королеву убить, если она не соответствует больше потребностям семьи?       — Нет, — совсем тихо повторил Андрей.       — Самое важное для них — это продолжение рода, и если мать не может больше обеспечить улей здоровым потомством, — её убивают и выращивают новую матку… Все, все ради семьи, Андрей, понимаешь?       Лука всхлипнул и замолчал, прикрыв глаза дрожащей рукой.

***

      Андрей внимательно слушал этот отчаянный монолог и чувствовал, что за ним скрывалось нечто гораздо большее, чем сожаление об улетевшем рое: в конце концов, Лука не первый год занимался пчеловодством, и подобная неприятность не могла настолько его расстроить.       А вот слово «семья» из уст Луки каждый раз отзывалось в его груди тупой болью. Он ничего не знал о его родителях, только то, что в четырнадцать лет он почему-то переехал из Москвы в деревню к дедушке. Иногда ему казалось, что Лука, с его свободным знанием английского и французского, с его классической музыкой и тонной прочитанных книг не очень подходил для жизни в деревне. С другой стороны, он всегда так тепло и вкусно рассказывал о своем доме и всём, что его окружало, что Андрей верил: более гармоничного места для него не может быть.       И вот эта, на грани истерики, лекция о пчёлах, об их мудрости и сплочённости… Андрей чувствовал, что за ней стоит тоска самого Луки по семье, по тому, чтобы и за него мог кто-то вот так, пусть не жизнь отдать, но побороться. И понял это Андрей каким-то внутренним, внезапно обострившимся после знакомства с Лукой, чутьём.       А ещё, прислушиваясь к собственному заходящемуся в бешеном ритме сердцу, он почувствовал, что парень не просто расстроен, а напуган, и это никак не связано с пчёлами. Тут же вспомнился сон, в котором он видел вроде бы Луку и ощущал окутавшую его мутную угрозу.       Андрей огляделся по сторонам и обнаружил, что стоит посреди одной из парковых дорожек, крепко прижимая к уху трубку и прислушиваясь к тихим всхлипам. Перед ним сидит Бо, забавно склонив голову набок и вывалив из пасти язык, и непонимающе смотрит на хозяина: чего, мол, стоим, кого ждем? Андрей шагнул прочь с дорожки и стал пробираться к деревьям, чтобы скрыться от любых чужих взглядов. Собственно, единственное место, где он действительно хотел сейчас оказаться, — рядом с Лукой, чтобы крепко-крепко его обнять, успокоить и дать понять, что он не один. Уже не один.       Андрей прислонился спиной к молоденькой осинке, вздохнул и тихонько позвал:       — Лука… Лучик…       — Как ты меня назвал? — услышал он в трубке судорожный вдох.       — Лу-Лучик, — неуверенно повторил Андрей. — Ну, ласково чтобы.       — Меня так дедушка называл, — тихо прошелестел Лука. Он уже не всхлипывал, только глубоко шумно дышал и периодически шмыгал носом.       — Ты скучаешь по нему?       — Очень…       — Я… Я знаю, тебе не нравится, когда я так говорю, но я хочу, чтобы ты знал: ты не одинок, слышишь? У тебя есть я! Только скажи, и я приеду к тебе. Куда скажешь. В любое место.       — Андрей…       — Подожди, пожалуйста. Я не знаю, как объяснить тебе, как доказать, что я говорю это совершенно искренне. Лучик, я… я видел твою фотографию и не знаю, что именно в себе ты считаешь уродским, но пожалуйста, просто поверь, мне вообще всё равно, как ты выглядишь, мне… душа твоя важна, понимаешь? А душа у тебя прекрасная, я это знаю. Потому что… Потому что невозможно так любить и чувствовать природу, смотреть за пчелами, подкармливать оленят и видеть красоту вокруг, если нет этой красоты внутри. — Андрей понял, что уже с минуту трёт о джинсы горящую ладонь. Он поднял руку, растопырил пальцы и уставился на центр ладони, и его вдруг осенило: — Скажи, ты сейчас чувствуешь тепло в ладони? — И ни капли не удивился, услышав неуверенное:       — Да.