Одуванчик из-под асфальта

Родной город встретил меня радостными новостями – несколько месяцев назад на заводе подняли зарплату, и подняли достаточно хорошо, чего не случалось уже долгое время. Вместе с деньгами расцвёл и город: кто купил себе новые ботинки, кто стал выглядеть румянее, кто побаловал своих детей, из-за чего те стали меньше бить стёкла от скуки. В моей комнате появился небольшой пакет с леденцами. Сьюзен даже попробовала приготовить ром. Стало как-то легче дышать. До середины лета я провела время в бесконечном отдыхе – быстро прибиралась в зале и спешила то на речку, то в соседнюю деревню, где меня уже ждали другие ребята и Реган. Обычно, до самого вечера, мы ловили лягушек, прятались в тени деревьев от жары или помогали на ферме, где, впрочем, больше баловались, чем работали. - Ну дай хоть попробовать! - Нет. Я вперилась недовольным взглядом в спину Сьюзен, но та была непреклонна. Разве сложно было угостить меня ромом в честь прошедшего дня рождения? Тринадцать лет – это ведь самое время для экспериментов! И лучше, если они пройдут под присмотром взрослого, чем среди точно таких же детей на заброшках. - Нет и точка. – Женщину мои аргументы никак не убедили, и она продолжила крутиться за стойкой. – Ром слишком крепкий. Оставалось только вздохнуть. Хоть уже вечерело, воздух всё равно остался тёплым. Где-то за окном вдали играла гитара. На руках сидел младший брат и с интересом грыз бублик. Он, на радость окружающим, рос достаточно тихим и спокойным ребёнком, а потому часто бродил где-то в зале или сидел на стуле, рассматривая немногочисленные детские книжки. - Хавва! – Он посмотрел на меня и улыбнулся. - Хан-на. Я же знаю, ты можешь, просто издеваешься. Ну Сьюзен, хоть пиво-то мне можно? У тебя им все полки забиты! - Нет. Подожди до вечера. - Почему-у-у? - На площадь пойдём. – Поняв, что я ничего не поняла, женщина отложила стакан в сторону и цыкнула. – Вот как значит ты меня всю неделю слушала? Директор завода организует праздник для всего города. Говорит, рабочие в этом году перевыполнили план или что-то в таком роде. Соберёмся все, поедим, выпьем, потанцуем. Давно так не собирались. Она продолжала говорить, что с собой принесут соседи, но я уже не слушала. Лёгкий холодок засел в душу, и повеяло от него солёным бризом. Я огляделась по сторонам, точно ожидая опасности, но всё было спокойно. Незнакомка предупреждала о празднике, но забывшись в летнем тепле, я не думала, что он случится так скоро. И чего, кстати, мне вообще следовало ожидать? Громкий стук в дверь заставил подпрыгнуть на стуле. В дверной проём просунулась знакомая лохматая голова. - Здрасьте, мисс! – Реган улыбнулся во весь рот. Казалось, он был готов лопнуть от радости. – Мы там уже потихоньку собираемся! - Хорошо, мы скоро будем. Ханна, достань сумку. - Вам помочь? - Нет, справимся. - Ла-а-дно. Ханна, брат там целый ящик кукурузы принёс, давай скорее! – Тихий смешок и топот ног скрылись за дверью. Я неопределённо хмыкнула. Что уж точно вышло на славу, так это костёр. Пламя взметалось на несколько метров вверх, опаляя своими тёплыми языками, и к его причудливому танцу присоединились остальные. Громко звучала гитара, и в такт ей хлопки. Воздух наполнился разговорами и смехом. Кто-то отдавал всего себя еде, кто-то громко болтал, прикладываясь к бутылке, а дети столпились у костра и прыгали, весело крича. Небо окрашивалось нежной примесью оранжевого и розового цвета. - Эх, хорошо всё-таки! – Дедушка причмокнул и улыбнулся. – Вот бы каждый день так гулять, да? - Пожалуй. – Я пожала плечами, отправляя в рот половинку жареной картошки. Было не столько тревожно, сколько удивительно – никогда, пожалуй, я не видела, чтобы вечно хмурые и тихие люди с таким весельем отплясывали у костра и шутили друг с другом. Даже отец, обычно не произносящий никаких звуков, глухо посмеивался среди товарищей, и под его густой бородой пробивалась улыбка. Стивен весело лепетал с малышами помладше. С Дейзи ему было бы ещё веселее, но мать ещё в конце весны отправила её к тёте в другой город – ей наконец хватило денег оплатить девочке школу. Все сомнения пропали в ту же секунду, как на плечи легли тёплые руки. - Ханна, ну пошли, пошли! – Реган заливался смехом, заражённый всеобщим весельем. Его брат был здесь, что несомненно радовало его ещё больше. – Давай потанцуем! Со смехом его ладони схватили мои и потянули вверх. Потянули прямо к костру, к детям, что танцевали со своими тенями. - Я ж не умею! - Думаешь, я умею? Мы глупо закружились. Реган мелодично цыкал и кивал головой, точно изображал из себя некое подобие ковбоя, и от его глупостей неизбежно клокотал смех в груди. Я закружилась, босоногая, чувствуя, как жар опаляет щёки. На мгновение показалось, будто в отблеске пламени появилась фигура молодой девушки. Она плясала с чувством, вздымая правую руку вверх и беззаботно смеясь, тогда как левая её была скрыта огнём. Её платье, переливающееся огненными языками, будто жило своей жизнью, извиваясь, как змея. Девушка вскинула голову вверх, пересеклась со мной взглядом и задорно подмигнула. Или это и была я? Реган громко рассмеялся. Он картинно резко снял с себя шляпу и подкинул её вверх, лишь затем, чтобы поймать с ещё большим рвением. Не знаю, кого он изображал в тот момент, но от его счастливой улыбки в груди разлилось нежным теплом. Сделав шаг вперёд, я поймала шляпу и увильнула за спину, хитро прищурившись. Мальчик замер на мгновение, а затем потянулся за мной с широкой улыбкой. Хотя, казалось бы, как можно было улыбаться ещё шире? До захода солнца мы прожили в радостном забвении. А с наступлением ночи погрязли в страшной реальности. Улицы были покрыты осколками стекла и каплями крови. Во всём городе не осталось ни одного целого стекла и забора. До рассвета никто и не вздумал выйти, боясь встретиться лицом с кулаками разъярённых мужчин. Во всеобщем веселье никто не обратил внимание на то, что хозяина завода среди горожан не было. Когда же под середину ночи кто-то постучал к нему в дверь, желая поблагодарить за столь чудесный праздник, его внутри квартиры не оказалось. А когда несколько ещё не в стельку пьяных человек решили дойти до фабрики, их встретила пустота. На фабрике ничего не было. Деревянные шкафчики, инструменты, личные вещи, униформа, лампочки, табуретки – всё пропало. Остался или откровенный хлам, или тяжёлое оборудование, которое нельзя было так просто увезти. Только многочисленные полосы грузовиков грязью зияли на земле. На пол часа город затаился и набирал тревогу. Кто-то расталкивал спящих, кто-то не мог поверить. Несколько раз люди бегали от площади до фабрики, обшаривали каждый угол, но всё было неизменно. Затем волнение начало набирать обороты. Ошарашенные, преданные и пьяные люди сбились в кучу, пытаясь понять, что им делать дальше и где искать работу – завод был единственным местом для многих людей на ближайшие километры вокруг, не считая маленькой лесопилки. Но ответа ни у кого не нашлось. А когда страх не находит выхода, он обращается в нечто более страшное. Гнев. Реган успел забежать к нам перед самым началом погрома. Рукав его куртки был порван, а у старшего брата по губе текла кровь, но отделались оно довольно легко. До утра с улицы слышались крики и дребезг. Люди били стены, били друг друга, проклинали чёртов городок и свою судьбу, и чем больше они злились, тем становилось громче. Несколько часов они колотились в двери, швырялись пустыми бутылками и ломали заборы. Только наш дом, среди всей улицы, остался нетронутым. В дрожащем пламени свечек мы, и успевшие скрыться у нас женщин с детьми просидели всю ночь, вслушиваясь в крики зла и боли. Когда по утру удалось выглянуть наружу, всё было разгромлено. Некогда тихие, родные улицы покрылись слоем пыли и грязи, и от чего то казались ещё более заброшенными, чем обычно. Мёртвая тишина застыла в пропахшем алкоголем воздухе, и было в этом утре столько безнадёжного, что стало понятно сразу – город умирает. И его уже не спасти. Несколько дней прошли как в тумане. Кто-то собирался вместе и пропивали свой разум до потери сознания, после изрыгая город проклятьями и криками. Кто-то, кто был поумнее, спешно собирали вещи и один за другим покидали мертвеющий городок. Кто-то, не в силах бросить родных на кладбище, остался догнивать вместе с ними. Самой большой проблемой довольно скоро стали дети. Одни в конец разругались с семьёй, другие, не до конца понимая произошедшего, под воздействием страха бежали. Постепенно они сбились в группу, гордо прозвали себя «Охотниками» и начали мародёрствовать. Без стыда они обчищали дома один за другим, посыпая всех бранью, и ничуть не боялись воровать даже у пьяниц. Пошёл слух, что когда родной город им надоест, они направятся в ближайший, чтобы продолжить свой разбой, одна пока до этого дела не доходило. Да и не было, честно говоря, гарантий, что они переживут зиму в одиночку. Меня, впрочем, их судьбы волновали меньше всего. В первую же ночь встал холодеющий душу вопрос – и что теперь делать дальше? Бросать паб и уходить? Но куда? На какие деньги? За несколько часов до рассвета Сьюзан успела выплакаться два раза, вдоволь наругаться и дрожащей рукой записать те вещи, которые можно было бы продать. Я выгребла все запасы, которые только были. Дед молча выложил на стол несколько стерлингов и 52 пенса. Вслед за ним, поколебавшись, свои скудные запасы выложили и соседки. Им, одиноким, податься было некуда. В соседней деревне, к ироничному счастью, два месяца назад из-за старой бани сгорела улица из пяти домов. Три из них обратились в угли, но два, хоть и потрепало, всё ещё стояли. Со всеобщими вложениями их как раз и удалось купить. Ну, почти самостоятельно. За прошедшие годы я так и не смогла понять своего отца. Мне всегда казалось, что за скорлупой равнодушия он скрывает лишь раздражение, тоску и несбыточные мечты. Но похоже, где-то под слоем отрешённости ещё осталась эмпатия. Практически все свои деньги, долгие годы лежавшие без дела, он отдал Сьюзен, благодаря чему наше общество беглецов переселилось в хоть и скудно, но обставленные дома. Один дом отдали двум семьям с маленькими детьми и вменяемыми мужами, другой – нам и ещё одной девушке, совсем молодой, что не повезло забеременеть аккурат к началу событий. Несколько дней после переезда я заставала её ночами сидящей на лавке и вытирающей слёзы. Сам же отец почти сразу уехал вместе с теми людьми, у кого голова работала быстрее всего. Они, сжигая все мосты, бесстрашно смотрели вперёд и собирались отправиться на поиски нового дома. И пусть несостоявшийся родитель оставлял позади двоих детей и отца, прозрачно обещав писать, все понимали, что он не вернётся. Слишком радостной и вымученной казалась его улыбка, когда он шагнул вперёд, оставляя позади прожитые впустую годы. Даже злиться на него отчего-то не получалось. Сьюзен оправилась от потери быстрее всех. Собрав в кучу напуганных и взволнованных женщин, она начала активно обивать пороги тех немногочисленных рабочих мест, что были в деревне. Кто-то устроился швеёй в небольшое ателье, кто-то пошёл в «подмастерье», большинство ушло на две фермы, где особенно была нужна помощь со сбором урожая, на счастье, опыт имелся. Сама Сьюзен, не теряя внезапной уверенности, напросилась к глуховатой старушке на той же ферме, где, сгребая в кучу всё что осталось от паба, начала делать вино и сидр из яблок. Благо, тех было завались. И хоть производство её только набирало обороты, постепенно за стаканом-другим приходило всё больше работяг. Не иначе, как в женщине всё же было что-то магическое. Дед ушёл на лесопилку. И пусть одной рукой работал он медленнее остальных, компенсировал это дело бородатыми анекдотами и историями из молодости, которые всем пришлись по вкусу не хуже сидра. В общем, старики адаптировались достаточно быстро, что не могло не радовать. А я, дико уставшая и ещё не до конца отошедшая от произошедшего, вновь села на поезд.