Семья обетованная

      Фигура принца впечатляла своей мощью, поэтому весь экипаж, что смог увидеть его возрождение, глядел на него с благоговением и восторгом. В царской семье раньше не было столь могущественного голоса.       Император, внешне оставаясь спокойным, невольно поднял голову, возгордившись величием сына.       -Ты силен, - признал он. – Но уже поздно, процесс запущен. Ты не сможешь остановить неминуемое. Никто уже не сможет.       Императорский голос звучал громко, прокатившись по залу словно гром, однако его оттенки потеряли тот эффект, что вызывал сильнейший трепет в подданных. Команда и не обратила на него особого внимания, ожидая, что же скажет Димаш.       -Я сделаю все, что смогу, - произнес он. Его решимость запечаталась в стенах тронного зала.       За бортом грозные, фиолетовые тучи пучились, вздымались, раскачивались как живые великаны. Молнии яркими вспышками ослепляли последние минуты жизни этого мира. Гром сотрясал воздух, отмеряя секунды своим боем. У линии горизонта формировалась волна, вбирающая в себя всю воду, что проливалась ливнями, градом и снегом, не забывая и про те воды, которое на лето покидали этот участок планеты. С каждой минутой уменьшался просвет между небом и морем. От этого вида замирало сердце. Корабль с помощью воздушных мешков собирал звуковую волну из морских глубин и посылал ее на повсюду в воздушном пространстве. Высокий звук морских глубин, лишившийся обезболивающей водной массы, пронзал барабанные перепонки.       Димаш не думал ни секунды – он с самого начала знал, что у него есть оружие, способное изменить ход событий. Настало время не просто пробовать свои силы, а бесповоротно поверить в них, поверить в себя.       Он выбежал из тронного зала. Никто не останавливал его. Команда не могла, потому что знала, что не сможет противиться его воле, даже если поступит приказ задержать принца любой ценой. Император же впервые за долгое время не смог действовать решительно. Он почувствовал, что его парализовало одной единственной мыслью – «Как он похож на свою мать». Уголки губ невольно поднялись вверх.       Парень направился на верхнюю палубу, откуда попасть к самой верхней точки корабля. Он вылез из корабля прямо под взбесившуюся стихию и вверил свою жизнь в руки судьбы: одно неправильное движение, неверный шаг и он слетит вниз, как осенний лист, оторванный от ветви безжалостным ветром. На самом верху корабля располагалась ровная площадка, совсем небольшая, но на ней можно встать в полный рост и расправить легкие. Димаш вылез их узкого проема, зацепившись за выступ, и как скалолаз полез вверх, стараясь не ошибиться со следующим шагом. Цепляться приходилось за самые крохотные выступы, пальцы резались об острые края, ноги соскальзывали со стеклянной поверхности. Последний этап пути не давал иного шанса, кроме прыжка истиной веры – только так можно преодолеть оставшиеся 50 сантиметров подъема и зацепиться за выступ верхней платформы. Глубокий вдох и Димаш оттолкнулся от корабля, отпуская руки.       Едва не слетев вниз, он обеими руками схватился за край крыши и повис. Пальцы скользили, вынуждая перехватываться. Последние усилия, последний рывок – парень подтягивается сильными руками наверх, перекатывает туловище, а затем и тело на маленькую платформу, открытую всем капризам погоды. Он настолько высоко взобрался, что если он поднимет руку, то сможет упереться в небесную основу и расшевелить ее. Отсюда открывался потрясающий вид, завораживающий, безграничный. Если отсюда увидеть, как закатные лучи уходят вдаль, как растягиваются тени, как выплывает из горизонта луна, как рождается новое солнце, как проплывают над спокойствием пушистые облака – не нужно было бы мечтать о другом. Но сейчас взгляд упирался в растущую волну, на гребне которой собиралась белая пена.       Димаш закрыл глаза, чтобы прислушаться к своему внутреннему Я и успокоиться. Несколько секунд покоя и промедления, нужных для того, чтобы понять – как он, странник из других миров, может успокоить этот мир, как заставить его отвернуться от навязанной смерти. Время оказалось на стороне парня, оно замерло, как зритель в концертном зале, в ожидании начала песни. Димаш сосредоточился, поймал нить нужного настроения и запел.       В песне не было слов, лишь мелодия, исполняемая с чистой душой. Она началась с нежных, легких звуков, вуалью окутывающих слух. Скромные, невинные аккорды напоминали журчание кристального родника, переливающего свои воды в лучах рассветного солнца. Димаш постепенно давал голосу смелости, разгоняя темп и громкость песни, поднимая мелодию на другую высоту. Звуки чарующего голоса то опускались, то поднимались, растекались, как волны, что ласково накатывают на песочный берег. Зов глубин отходил на второй план, воздушные потоки перестали сотрясаться от боли, а покачивались в тоне уверенного голоса, подпевали его волшебству. Еще один подъем частоты и приказ с корабля полностью скрылся за проникновенной мольбой о прощении, новом шансе, новой жизни в объятьях материнской, заботливой стихии. Своим голосом парень напоминал природе о ее сущности, о ее страсти дарить, а не отнимать. Чтобы убедить стихию окончательно, Димаш поднял громкость до небывалой высоты, так, что самый острый и пронзительный звук, что существовал когда-либо раньше, теперь казался случайным и рваным. Новый свист ярок, печален и радостен одновременно, он не приносил боли, а становился лекарством от страданий, залечивал старые раны, разглаживал шрамы. Он не был повелением, не подавлял волю, а раскрывал грани и открывал то, что раньше оставалось невидимым. Самая последняя нота стала взрывом чувств. Парень упал на колени, но продолжал тянуть ее ввысь и вдаль, пока не стали светлеть сами собой тучи, пока не прекратились слезы небес и не успокоился раздраженный ветер.       Димаш обессилено уткнул голову в крышу корабля, пытаясь отдышаться, прийти в себя. Хоть он закончил петь, сама песня продолжала звучать в воздухе, резонируя с водой и кислородом. Он закрыл глаза и почувствовал, как все тело, казавшееся тяжелым, освобождалось от напряжения. Погибая от усталости, оно стремилось к возрождению.       Наконец он смог поднять голову и посмотреть вдаль. Голубое небо приветствовало его, освобождая свое лицо от свинцовых туч. Своим закатным румянцем оно заранее извинялось за то, на что повлиять уже не в силах.       Катастрофа все еще нависала над человечеством – волна, что успела собраться в море, осела и запустила опасный водяной каскад, стремительно надвигавшийся на сушу. Бушевавшая там гроза еще не успела успокоиться, а поэтому опасность казалось еще более разрушительной. Димаш при виде того, как далеко внизу прокатывается незаметная для корабля волна, ощутил дикий страх и уловил приближение смерти.