Stockholm Syndrome

В тот вечер Ену хотелось кого-нибудь ударить. По пути домой он купил бутылку джина и приложился к ней в ближайшей подворотне. Он сделал глоток, второй, в груди зажглось что-то злое, такое родное, знакомое… и он разбил бутылку о стену, смакуя остатки джина во рту. Психотерапевт говорил ему, что он должен контролировать себя в такие моменты, и пить только когда он хочет почувствовать вкус алкоголя, а не заткнуть душевные раны. «Напиваясь, вы устраняете симптомы, а не первопричину», — мягко говорил Джу Хек. Син Чжу давно убрал из дома все — алкоголь, сигареты, даже никотиновые пластыри. Оставил только мороженое. И Ен последние несколько лет очень талантливо делал вид, что сессии с психотерапевтом и килограммы сахара со вкусом шоколада и зубной пасты помогают избавиться от депрессии, чувства одиночества, бесполезности и ненужности. У него остался только Син Чжу, и Ен изо всех сил пытался не расстраивать хотя бы его. Лис в начале двухтысячных чудом вытащил его из наркотической зависимости, постепенно заменяя тяжелые наркотики легкими, затем их меняя на сигареты, которые Ен курил по несколько блоков в день, пока весь дом не провонял дымом настолько, что пришлось переехать, чтобы бросить. Потом Син Чжу посадил его на пластыри, затем на леденцы. А мороженое… Как и любые сладости, оно вызывало кратковременный выброс эндорфинов, и это действие очень, очень отдаленно напоминало ему прием опиума. Мята просто немного перебивала приторность и освежала, и поэтому Ен полюбил именно этот вкус. Син Чжу справедливо считал эту зависимость наименьшим злом из возможных и ничего с этим не делал. И вот теперь снова, опять. Ен вдавил осколки бутылки в кирпичную стену, наблюдая, как острые края истираются в крошку. Дождь лил, как проклятый, и он ничего не мог с этим поделать. Не мог контролировать даже это, не мог найти в своей голове ни одной мысли, не связанной с братом. Ран был второй причиной, по которой Ен слез с наркотиков и перестал пить. Однажды, как только он вылез из глубокого и длительного запоя, и Син Чжу доложил ему о том, что у Рана все, в общем-то, хорошо — Ен впервые подумал, что Ран справляется с жизнью лучше него. В то время он перестал бриться, почти не выходил из дома. Бледное, заросшее, ослабшее чудовище; на завтрак виски, на обед кокаин, пьяные слезы на ужин. От мышц почти ничего не осталось, на плаву его держало только бессмертие, от которого он с радостью отказался бы, если бы мог. Его подпитывала мысль, что Ран любил бы его даже таким, но Ен и в нее уже переставал верить. Он переставал понимать, за что его вообще можно любить, за что его когда-то любил тот маленький мальчик и та девушка, которую он убил своими руками. Несколько лет чистоты и встреч с психотерапевтом, который, к счастью, был на четверть демоном и смог поверить в его историю, и вот, он сорвался на дешевый джин в подворотне, потому что младшенький завел себе бойфренда с его лицом. Бойфренда, за которого он готов умереть, вот, что самое интересное… И Ран больше не смотрел на него так, как раньше. Они виделись однажды, очень давно: столкнулись на одной из шумных центральных улиц в то время, когда в моде еще был опиум. Не перекинулись ни единым словом, но в глубине этого полного боли и обиды взгляда младшего брата была затаенная надежда на то, что Ли Ен остановит его, что-нибудь ему скажет, схватит за руку. Ен поразился тому, как хорошо выглядел Ран даже в этой потрепанной, видавшей виды одежде. Он был крепким и здоровым парнем, злость кипела в его черных ясных глазах, и Ен почувствовал острый укол зависти в ответ на это. В то время он уже крепко сидел на опиуме, его разум постоянно был затуманен, тело ослабло, едва слушалось его, и Син Чжу периодически таскал его по человеческим докторам в надежде хоть как-то ему помочь. Ен иногда соглашался на такие вылазки, потому что в редкие моменты трезвости и сам начинал понимать, что все уже вышло из-под контроля. Ему не хотелось показываться перед Раном в таком виде. Брат сразу бы понял, что он не в порядке, и видеть презрение и жалость в глазах младшего было выше его сил. Поэтому он просто криво улыбнулся ему через черную сетку шляпы и прошел мимо. Мысль о том, что Рану не все равно, что брат все еще нуждается в нем придавала ему сил и настойчивости жить назло, хоть чего-то хотеть и чем-то интересоваться в те моменты, когда казалось, что ниже падать уже некуда. Даже если это было не так и он все себе придумал, Ен цеплялся за мысль, что кто-то в этом мире еще любит его, несмотря на то, во что он превратился. Ен не мог даже представить, что должно случиться, чтобы Ран перестал смотреть на него обиженным щенком. И вот теперь… Даже в кошмаре, в опиумном бреду и в горячке после передоза и алкогольном делирии, Ен не мог вообразить, что Ран будет трахаться с кем-то, кто выглядит точно так же, как он. Хотя это было довольно предсказуемо, если подумать. Он закрывал глаза на многие вещи с тех пор, как Ран начал превращаться в подростка; он не хотел вникать в его проблемы и не считал их чем-то важным. Он боялся туда лезть, в эту маленькую, тихую, мечущуюся душу; лет с тринадцати в него как будто действительно вселился какой-то демон. И Ен просто хотел от этого отвернуться. Он знал, что пубертат не дается легко, но считал, что Ран должен справиться с этим самостоятельно, и нужно просто оставить его в покое. Все, что было плохого в этом ребенке — несдержанность, прямолинейность, агрессия и импульсивность — в тринадцать-четырнадцать лет понемногу начало одерживать верх над детской наивностью. Ран лез к нему, навязывался, хотел прикосновений, задавал много вопросов, и на большую часть из них Ен или не знал ответа, или слишком стеснялся говорить с ребенком на недетские темы. Некоторые вещи бесили Ена до дрожи в пальцах, до желания придушить паршивца и научить его уму-разуму любыми физическими средствами — палкой, розгами, кулаком. Останавливало его лишь то, что все это делало его слишком похожим на отца. А Ен быть похожим на отца не хотел. И только поэтому он позволял Рану больше, чем следовало. Он думал, что у него такой характер, и нет ничего удивительного, что недолюбленный, преданный матерью ребенок нуждается в прикосновениях, внимании и до ужаса боится быть брошенным. Ену с трудом удалось выпроводить его из своей кровати, когда Рану было семь. До этого они спали вместе почти год, и много месяцев после этого брат все равно возвращался к нему в постель во время грозы или после того, как особенно чем-нибудь впечатлится. Ен пускал его к себе, потому что не видел в этом ничего странного. Но тот случай, когда ему было пятнадцать… Ена резко передернуло. В переулке было холодно, грязно, пахло мусором, сырой землей и кирпичом. Он вышел под проливной дождь и поплелся к дому, по щиколотку утопая в лужах. — Да хватит уже! — с яростью прокричал Ен в темное небо, затянутое фиолетовыми, сверкающими тяжелыми облаками. Он погрозил небу сложенным зонтом, как будто так лучше могла дойти до природы серьезность его хмельных намерений. Дождь не прекратился, и он знал, почему. Это было смешно, но он иногда, в действительно тяжелые моменты и правда ничего не мог с этим сделать. Чтобы дождь кончился, надо было успокоиться. В пятнадцать Ран сбежал из дома. Ен и раньше замечал, что брат начал изредка куда-то пропадать, но не придавал этому значения: Ран становился все более странным и скрытным с возрастом, мог разозлиться из-за мелочи и сбежать, пропустить обед или ужин, но на следующий день смотрел на него виновато, неловко предлагал вместе потренироваться или отсиживался в своем гроте до тех пор, пока Ен миролюбиво не предлагал ему составить себе компанию в обходе горы. Но той ночью Ран не вернулся в пещеру. На небе уже сияла луна, а его все не было; Ен почувствовал очередной укол раздражения: он всегда говорил ему возвращаться к закату, и в какой бы ссоре они не были, Ран не нарушал это правило. Сравнивая то, как его муштровал отец, и собственные методы воспитания Рана, когда он потакает ему практически во всем, Ен недоумевал, почему брат не может оценить по достоинству его доброту. Неужели так сложно просто слушаться его? Он не просил ничего сверхъестественного: просто быть дома к закату каждый день, не ходить в город без него и предупреждать, когда он уходит гулять надолго. В последнее время Ран игнорировал все. Ен знал, что брат был в городе с каким-то человеком, но так и не смог понять, с кем. Он узнал об этом днем, и хотел поговорить, но Ран так и не вернулся домой, и даже не сказал, что собирается куда-то идти. Ен мерил шагами лужайку с персиковыми деревьями, тревожно поглядывая на горизонт — туда, где в небо упиралась тропинка, ведущая к их пещере. Сезон персиков уже прошел, Син Чжу собрал урожай, и теперь на земле валялись только несколько упавших дурных плодов — кривых, пораженных насекомыми или недозревших. Их было всего с десяток, но они издавали пьянящий, приторно-сладкий запах на всю округу. Он подошел к одному из деревьев и медленно нажал носком сапога на крупный плод, вдавил его в мягкую землю до тех пор, пока не почувствовал под тонкой подошвой крупную косточку. Сапог испачкался в липкой слизи, в нос ударил яркий, переспелый запах. С Раном стало так сложно в последнее время. Ен начал избегать совместных тренировок, потому что брат страшно злился из-за каждого своего поражения, и Ен не знал, что делать с этими подростковыми припадками ярости, обид и слез. Ен смутно догадывался, что брата почему-то начало обижать то, что их силы неравны, что он никогда не сможет полноценно ему противостоять. Ен и правда всегда на тренировках ему поддавался, но это всегда было что-то само собой разумеющееся. На одной из недавних тренировок Ену показалось, что Ран стал очень нервно реагировать на его прикосновения. В тот раз брат в очередной раз разъярился настолько, что перестал что-либо замечать, и Ен, в тот момент тоже уже немного раздраженный его хаотичными, рассеянными атаками, сделал подсечку, повалил его на землю, но нечаянно навалился на него и сам. Ен прижал его руки к земле, чтобы тот немного успокоился. Ран лежал под ним, тяжело дыша. Его глаза как будто прояснились, но щеки ярко запылали. — Успокойся, — прошипел Ен. — Ты забываешь все, чему я тебя учил, просто бьешь как попало, лишь бы бить, лишь бы хоть куда-то попасть! — Я стараюсь! — обиженно выкрикнул Ран. — Изо всех сил стараюсь, почему ты не замечаешь?! Слезь с меня, отпусти! Ран выглядел злым и испуганным одновременно. — Ты не контролируешь себя, — прошипел Ен. — Слишком злишься… Это очень плохо. Ен встал с него и, отряхиваясь, равнодушно заметил: — Тебе нужно держать разум холодным, если хочешь когда-нибудь меня победить. Но Ран уже торопливо убегал с площадки, чуть прихрамывая на одну ногу. Ен слышал, как тяжело и порывисто он дышит — как будто готов вот-вот зарыдать. Когда Ену было двенадцать, и он расплакался от обиды за то, что никак не мог научиться превращаться в лису, отец держал его голову под водой в холодном ручье до тех пор, пока он не отключился. Это стало хорошим уроком на будущее. Повторять такое с Раном он не хотел, но каждый раз видя его слезы, думал, что Рану еще повезло, что не отец воспитывает его. Ран был просто нервным ребенком со взрывным характером, не более. Нужно было дождаться, когда он подрастет, но у Ена понемногу заканчивалось терпение. Он со злостью втоптал персик еще глубже в землю, обернулся лисой и выбежал из сада. Ен искал его всю ночь, спустился от пещеры вниз, к склону, рыскал по лесу, с жадностью прислушивался ко всем звукам и запахам, и ничего, совершенно ничего не видел и не слышал. Ран как будто провалился сквозь землю. К рассвету Ен поплелся обратно к дому, едва перебирая лапами от усталости. Он не находил себе места от растерянности, но подходя к пещере, сразу понял по запаху, что брат вернулся. Ен метнулся вперед, перепрыгнул через изгородь и остановился в двух шагах от сидящего у входа парня, скалясь от жажды и злости. Он принюхался. От брата несло незнакомым, тяжелым запахом пота и мускуса, а руки были испачканы в крови. Ен превратился в человека, дернул за полу кое-как застегнутого чогори и успел заметить пару красноватых пятен на груди, следы зубов и продолговатые глубокие царапины на шее. Ран грубо оттолкнул в грудь и приподнялся, собираясь уйти, но охнул от боли и осел обратно на землю. Ен, вцепившийся в полу его чогори, чтобы удержать, отпустил его. — Где ты был? — прорычал Ен, дрожа от злости из-за нахлынувших на него предположений о случившемся. — Где тебя носило, я же просил тебя!.. Ран вздрогнул и бросил на него затравленный, злой взгляд. — Что с руками? — вкрадчиво спросил Ен, схватив его повыше запястья, там, где было чисто. — Где ты успел так извозиться? Ты что, сожрал кого-то? Ен попытался заглянуть ему в лицо, но Ран отворачивался и молчал. Он был непривычно бледным, а глаза — сухими. Он не плакал, и теперь Ена почему-то это тревожило. — Ты не вернулся к закату, шлялся с кем-то в городе без меня и ушел без разрешения! — тихо рявкнул Ен. — Удивлен, что я разозлен после этих выходок?! Неужели тебе недостаточно того, что я для тебя делаю? С кем ты был в городе?! Ран в очередной раз попытался отползти от него, встать и уйти, но Ен силой усадил его обратно. — С кем ты был в городе?! — повторил он. — Что это за человек? Брат молчал и пялился в землю пустыми глазами. — Что случилось? — мягче произнес Ен. Приблизившись к нему, Ен заметил, что губы у брата тоже непривычно припухшие и красные. Он взял его за руку, не обращая вниманию на липкую, полузасохшую кровь на ней. — Ран, почему руки в крови? Откуда все эти синяки? Я убью того, кто это сделал с тобой, скажи, кто это был! Ран не отвечал, он как будто одеревенел и не слышал ни одного вопроса, ничего вокруг. В его голове что-то происходило; казалось, он так шокирован чем-то, что никак не может перестать думать об этом. — У тебя что-нибудь болит? — терпеливо спросил Ен. — Ничего не сломано? Он потянул ленты на его чогори, но Ран вдруг отчаянно отпихнул его, дернулся и прижался спиной ко входу в пещеру. — Нет! Не трогай меня. Ничего не случилось… Не хочу тебе ничего объяснять, ты все равно не поймешь!.. Или… или просто сделаешь вид… Ран встал, держась за стену и попытался проскользнуть в пещеру, но Ен крепко стиснул его плечо. — Сделаю вид? О чем ты? — прищурился кумихо. — Тебя побили, так ведь? Кто-то поднял на тебя руку. Неужели ты думаешь, что я просто оставлю это как есть? Никто не смеет так обращаться с моим братом, понимаешь ты это? — прошипел Ен, склоняясь к лицу Рана. Он отвернулся, но Ен успел увидеть слезы у него на глазах. — Это не только твое дело, Ран. Сегодня кто-то один побил тебя, а завтра они придут сюда всей деревней, потому что я оставил одного безнаказанным. Ты знаешь природу людей… Их надо наказывать, иначе они быстро забывают свое место. Скажи, кто это! Ран молчал, старательно пряча глаза. — Скажи же, ну! — Не надо… Без разницы! Отпусти меня, — пробормотал Ран, пытаясь выбраться из его крепкой хватки. — Я уже убил его! Видишь… Не надо ни о чем больше заботиться… Я убил его... сам. — Убил? — глупо переспросил Ен. — Это… — Я сам во всем виноват… — Как это произошло? Он заставил тебя что-то сделать? — Он начал говорить о тебе плохие вещи, Ен, — всхлипнув, ответил Ран. Он закрыл лицо руками и Ен едва разобрал остальное, что он говорил. — Грязные вещи… Я вдруг так разозлился, и… Я… проткнул ему сердце когтями. Ен прижал его к себе, приложил его горячую голову к своей груди и тихо сказал: — Все в порядке, я обо всем позабочусь… Главное, что ты жив. Скажи мне, где остался труп, я разберусь с этим. — В пещере возле излучины реки… на берегу. — Вот почему я не смог тебя найти… Запах воды такой сильный, и течение все перебивает. Ты сам нашел это место? — Дэгон привел меня туда. — Дэгон? — переспросил Ен. — Он не оборотень? Ворон? Брат еле заметно кивнул. — И ты убил оборотня? — изумленно спросил кумихо. — Ты точно в порядке? Ен снова сунулся под его верхнюю рубашку, но Ран отшатнулся от него как от огня и скрылся в пещере. — Дай Син Чжу помочь тебе! — крикнул Ен ему в спину. — Я скоро вернусь. Ен быстро отыскал ту пещеру. Костер давно погас, и на расстеленном плаще, лицом кверху лежал мужчина. Ен присел перед трупом на корточки и вгляделся в его лицо. Люди в деревне так и описывали проходимца, с которым видели Рана. Смугловатый, с черными волосами, собранными в низкий пучок. Шрам на лице, пересекающий глаз. Оборотень казался старше Рана и даже старше самого Ли Ена, и вовсе не был писаным красавцем, хотя в какой-то харизме ему нельзя было отказать даже сейчас. Чогори была распахнута, в груди виднелось две небольших уродливых дыры от когтей. Кровь стекла по ребрам вниз и застыла под трупом черной лужей. Штаны на нем были сильно приспущены и сидели ниже выступающих костей бедер. Ен досадливо выдохнул. Мысли нестройно, разрозненно гудели у него в голове; почему Ран пошел с ним в город? Почему не вернулся домой, почему пошел сюда с ним? Оборотень заставил его или он сам согласился? И где Ран пропадал последние месяцы? Неужели… тоже ходил к нему? Сидя в этой затхлой пещере, пропахшей кровью, потом и сыростью, глядя на синеющий труп, Ен задавался одним-единственным вопросом, который вдруг стал настолько тревожащим, что у него заболело сердце. Почему? Талуипа, казалось, не была удивлена новостям и как будто уже все знала. На столе у нее лежала огромная книга в золотом обрамлении, и она захлопнула ее сразу, как вошел Ен. — Дэгон в розыске последние несколько лет, — сказала старуха в ответ на его повинное признание, глядя на него из-за очков-половинок. — На его счету сотни человеческих жизней, и у меня нет причин как-либо наказывать твоего брата за его убийство. Ен устало обвалился на стул перед ее столом. — Но Ен, — жестко добавила ведьма. — Убийство в пятнадцать… — Сам знаю, тетушка, — ответил Ен. — Я рад только тому, что он смог за себя постоять. — Тебе следует самому решить, что с ним делать, Ли Ен, — сказала Талуипа. — Убийство омрачает душу и является тяжелым преступлением, ты ведь понимаешь это? Скажи, что понимаешь! — Да, — кивнул Ен. — Мне не пятнадцать. Я понимаю. — Иногда я сомневаюсь, что тебе не пятнадцать! — выпалила ведьма. — Ран связался с преступником, а ты узнал об этом только сейчас! Совершенно за ним не следишь, и твои методы воспитания оставляют желать лучшего, Ли Ен! Ен раздраженно выдохнул и поднялся со стула. Слушать эти упреки было невыносимо. Неужели она предполагает, что он не думает обо всем этом? — Воспитываю как могу! — рявкнул он через плечо, уходя. Когда Ен вернулся домой, Син Чжу уже одевал Рана в чистую одежду. Волосы у брата были мокрые, шея перемотана бинтом. Едва взглянув на него, Ран запахнул свой халат плотнее и торопливо пошел в сторону своего грота. Ен ринулся за ним, но Син Чжу молча выставил вперед руку и помотал головой, поджав губы. — Не надо, Ен, — тихо сказал слуга. — Оставьте его в покое, ему лучше немного побыть одному. — С чего это ты так решил? — процедил Ен. — У меня слишком много вопросов! А он… ты уверен, что он снова не сбежит из-за своей обиды? — А вы предлагаете посадить его на цепь, господин? — неожиданно дерзко ответил Син Чжу, но тут же как будто пришел в себя и добавил в своем обычном смиренном тоне. — Просто дайте ему немного времени. Ен недовольно нахмурился, но все же решил повременить с допросом. К вечеру он и правда немного остыл, но по-прежнему чутко прислушивался ко всем звукам, доносящимся из грота Рана. Иногда ему казалось, что он слышит всхлипы, но может быть, это все был начавшийся снаружи дождь. В ту ночь ему долго не удавалось заснуть. Ему все казалось, что брат еще раз попытается сбежать, лишь бы не отвечать на его вопросы и не показываться ему на глаза со своими синяками. Едва он провалился в беспокойную дремоту, как услышал осторожные, тихие шаги босых ног. Ран вошел в его грот, сел на край футона и все вокруг снова затихло. — Чего? — спросил Ен, не оборачиваясь. — Ты ведь знаешь, что со мной случилось, — тихо сказал Ран через несколько долгих мгновений. — Ты считаешь, что я теперь грязный? Теперь тебе противно жить со мной? — Нет, я не считаю тебя грязным, — терпеливо ответил Ен, все еще не оборачиваясь. Смотреть на Рана в таком разговоре почему-то ему было страшно. — И мне не противно. Но ответь мне на один вопрос. Ен сел и повернулся к нему. Ран обернулся и посмотрел на него через плечо, глядя на него доверчиво и настороженно одновременно. — Почему ты пошел к нему? Ран попытался отвернуться, но Ен схватил его за подбородок и подобрался ближе, чтобы лучше видеть его лицо. — Я ни за что не поверю, что ты не увидел в нем ублюдка и мерзавца. Он, кажется, не из тех, кто стал бы притворяться хорошим, так ведь? Но пошел к нему. Ты ведь с ним был в городе? — Мне казалось, я нравился ему, — признался Ран. — Казалось, это было по-настоящему. — А тебе он нравился? Брат впился взглядом в его глаза, как будто выискивая ответы в нем, а не в себе. — Я… я не знаю, — сказал Ран, опустив глаза. — Пожалуйста, перестань так на меня смотреть! Как на больного выродка! — Я вовсе не смотрю на тебя как на больного выродка! — удивленно ответил Ен. — Мне просто жаль, что твой первый раз был таким. Я думал, все же… Я считал, что все начинают с чего-то обычного, но ты… — Что ты имеешь в виду? С чего «обычного»? — Спать с мужчинами — это твой выбор, но ты должен попробовать побыть с женщиной когда-нибудь. Просто не зацикливайся на мужчинах, и все будет нормально. Ран тихо произнес через пару секунд: — Мне не нравятся женщины. Мне вообще не нравятся женщины, Ен. Ни одна. — Просто еще не встретилась та… — Нет, Ен, я вообще к ним ничего не испытываю, — продолжил настаивать Ран. — Мне нравятся те, кто сильнее, выше… Мне нравятся мужчины. Ен напрягся. Ему не хотелось продолжать этот разговор, это ведь было вообще не его дело. — Ладно, — терпеливо ответил Ен. — Ты вырастешь и все изменится. — Я уже вырос. Ену захотелось сдавить его горло, отвесить ему такую пощечину, что Ран, наверное, отлетел бы к стене. Он лег обратно в постель, отвернулся к стене и укрылся одеялом. Он не мог уснуть, сна не было ни в одном глазу, а Ран не уходил, и Ен невольно прислушивался только к неровному сердцебиению брата и его тяжелому дыханию. — Можно я останусь сегодня с тобой? — спросил Ран через несколько минут. — Ты же уже вырос, — язвительно напомнил Ен. — И все еще хочешь спать со мной? Тебе уже не семь. — Прости, — еле слышно произнес Ран. — И правда. Он встал. — Можно, — буркнул Ен. — Иначе ты ведь не уснешь, и меня будет бесить твое кислое лицо завтра. Ран быстро забрался под его одеяло и ткнулся лбом между его лопаток. — Прости меня, Ен, — сказал он, сминая в руки ткань пижамы Ена на спине. — Я приношу столько проблем… — Я все могу понять, Ран, — ответил Ен. — Ты растешь, тебе нужно время принять себя и свои желания. Но в следующий раз… просто выбери кого-нибудь получше. — Лучше тебя все равно никого не будет, — сонно ответил Ран. — Я люблю тебя, Ен. Очень сильно. Спокойной ночи. Наутро Ен обнаружил, что под халатом у брата ничего не было. Ран повернулся на бок, пола халата сползла и Ену бросились в глаза синяки от чужих пальцев на его бедрах и талии, засосы и следы от зубов даже на заднице и между ног. И его бледная спина была покрыта этими уродливыми пятнами. Все такое худое, выступающие позвонки и острые лопатки… это подействовало на него угнетающе; Ен не мог понять, кто мог счесть это хоть сколько-нибудь сексуальным. Дэгон был полным ублюдком, и Ен надеялся, что он будет гореть в аду вечно. Ен жалел только о том, что у него самого не получилось разорвать мерзавца на части. Он накрыл брата одеялом и ушел на вершину Чирисана, туда, где они последние несколько месяцев почти каждый день виделись с А Ым. Больше они никогда не вспоминали о том случае. Ен встал под козырьком крыши подъезда, взглянул в небо и отвел тяжелые, мокрые волосы от лица. Как же холодно и мерзко. Ему стоило догадаться, что что-то идет не так, еще в тот день, когда они пошли купаться к водопаду. Сколько ему было тогда? Как раз, кажется, лет тринадцать? Так рано. Они и раньше ходили купаться к водопаду, много лет до этого. Ран никогда не стеснялся ни своей, ни его наготы, хотя всегда, даже с детских лет, проявлял много любопытства к его телу. Спрашивал, почему он такой высокий, почему другие мужчины в городе не такие красивые, как он. Он никогда не воспринимал это как нечто должное и само собой разумеющееся, всегда был уверен в этом и не говорил другими словами. Он обращал на красоту Ена и свое внимание, и внимание окружающих. Сколько раз Ен краснел от неловкости, когда маленький братец кому-нибудь говорил что-нибудь вроде: «Мой братик такой красивый, подберите ему самую лучшую ткань для его ханбока!». И всегда у него был тот восторженно-наивный, щенячий детский взгляд, полный любви без всяких условностей. «Я буду таким же красивым, когда вырасту, Ен?» «Будешь». «И таким же сильным?». «И таким же сильным». Это казалось тогда очень милым, и Ену почему-то очень нравилось знать, кто-то любит его вот так беззаветно. Да, к его тринадцати годам Ен понемногу и сам стал замечать, что Ран перестает быть тем невинным, игривым и любопытным ребенком, к которому он привык. Ен тогда заставил его пойти с собой, потому что одному ему было скучно, и он был уверен, что мелкий просто капризничает, и в конце концов будет рад, когда окунется в прохладную воду. Жара тогда стояла невыносимая. Ран долго сидел на берегу, хмурый и как будто бы злой. Его лицо все еще было по-детски пухленьким, но он стремительно вытягивался вверх, рос с каждым днем. Он нарочито старался не смотреть на него. В какой-то момент ему надоело просто сидеть, полностью одетым, на тридцатипятиградусной жаре, и он принялся кидать камни в воду. Ену надоело его кислое лицо. Он вышел из реки, схватил его под мышку и бросил в воду. Волосы упали Ену на лицо, он, смеясь, поправил их, и поймал странный, тяжелый взгляд ребенка. Мелкий сидел по пояс в воде, красный, как рак и чертовски злой. Злой маленький лисенок. — Фу, ты голый! Смотреть противно, все трясется! — пробурчал Ран, отворачиваясь от него. — Раздевайся. Забыл, что у тебя все точно такое же? Тоже противно? — со смехом ответил Ен. — Зачем ты вообще меня сюда притащил? Мне скучно! Лучше бы пошли в город, купил бы мне что-нибудь новое из одежды, мне все коротко! — Мы покупали в прошлом месяце тебе новый ханбок, у меня не настолько плохая память. Если рукава коротки, попроси Син Чжу, он выпустит запас подшитой ткани. — Но я хочу новый! У тебя же много денег, купи мне еще один ханбок! У тебя их куча, и все такие красивые. А мне только какие-то детские покупаешь… Ен сел перед ним на колени, в приятно прохладную воду, и развязал ленты его чогори, стащил его с детских цыплячьих плеч. Ран недовольно дергался, позволяя ему это, и почему-то едва не плакал. — Я покупаю тебе детскую одежду, потому что ты ребенок. — Я уже не ребенок! — Ребенок, — мягко ответил Ен. Он даже не злился на него. Ран был таким смущенным, все лицо красное, на глазах злые слезы… Ен ничего не понял. — Перестань… — зло прошептал он. — Я… не ребенок. Дети не думают… то, о чем я думаю. Я не ребенок. — О чем таком ты думаешь? — изумился Ен, развязывая неподатливый шнурок на его поясе. — Тебе понравилась какая-то девочка в городе? Это не страшно. Ран грубо отпихнул его руки от себя, вскочил, вытащил насквозь промокшую рубашку и выбежал из воды. — Не зови меня больше сюда! — прокричал он, не оборачиваясь. — Такая скука… сидеть здесь с тобой! Ен в ужасе закрыл лицо рукой. Каким же он был слепым. И из-за своей слепоты ему теперь приходится иметь дело с этим… с этой жалкой копией себя. Но если он просто жалкая копия, то почему ему так сильно захотелось его уничтожить в тот же момент, как он увидел его? Втоптать в грязь, стереть с лица земли, обхватить его шею рукой… Ен машинально коснулся пальцами собственного горла и тут же отдернул руку. Он бы хотел его задушить, этого урода. Из-за него Ран не видел, что Ен теперь в порядке. Вообще все это было не так, вся их встреча. Не так Ен себе это представлял. Он ожидал, что все будет немного проще, и теперь, после всего, сам удивлялся своим ожиданиям — ведь с Раном никогда не было легко. Выходит, за все эти годы он и правда позабыл, какой на самом деле его младший брат. Ен хранил в памяти только то, что Ран не может без него, что он слаб к нему и только и ждет повода вернуться. Поэтому Ен прощал себе, что относился к младшенькому с долей высокомерия, презрения и скепсиса и избегал встречи с ним. Ену не нужны были его сопли и обвинения, он и так знал, что он ему скажет. Не нужны были подтверждения того, что брат любит его — у Ена не было повода сомневаться в этом. К тому же, у него не выходила из головы странная мысль, что привязанность Рана к тем, кто выше и сильнее — как он тогда сказал, в свои пятнадцать — не что иное, как проявление самой банальной слабости. И то, что его брат слаб, как будто бы делало слабым и его. С этим Ену всегда сложно было мириться. Но теперь Ен чувствовал себя так, словно его обокрали, и взяли что-то, что он считал неотъемлемой частью себя. На душе было пусто, ощущение было такое, словно он неудачной ставкой в казино проиграл все свое состояние, все свои квартиры и дома, бесконечную жизнь и силы, и остался совершенно один, под этим никчемным, холодным ливнем. Как будто вся его жизнь была потрачена впустую, и те дни, которые он мог бы провести с братом, были украдены навсегда. Другой семьи у него все равно не было. А Ым все никак не перерождалась, и даже если бы это случилось, Ен не был уверен, что у них могло бы все удачно сложиться; она могла переродиться кем угодно и успеть влюбиться в кого-то другого. Ничего не было известно и предопределено, но Ран всегда был его младшим братом, который любит его, несмотря ни на что. Ен понял, что за последние несколько сотен лет окончательно потерял бдительность. У Рана на протяжении всех этих лет все было хорошо. Каждый раз, когда он посылал Син Чжу узнать о его делах, он возвращался с хорошими новостями. Ену не нравилось, что брат основал банду, не нравилось, что он не считается с законом и постоянно нарушает правила, не нравилось, что периодически из его дома по утрам выходят какие-то сомнительные мужчины, но Ран, казалось, был в порядке и контролировал свою жизнь, в отличие от самого Ена. И теперь, когда он узнал, что какой-то человек держал его брата в клетке, Ену стало тошно от самого себя. Он ведь уже давно перестал посылать Син Чжу справиться о состоянии Рана, и едва ли узнал бы, что что-то не так. Могло пройти несколько десятилетий, прежде чем он заинтересовался тем, где его брат, и простить себе такую безалаберность теперь было невозможно. То, что рядом с ним оказался этот придурок, достаточно отчаянный, чтобы пойти спасать его — чистое везение. Ен подумал, что должен быть ему благодарен… но ничего такого не чувствовал. Только досаду от того, что не оправдал собственных ожиданий от самого себя. Хоть теперь брат смотрел с обожанием не в его сторону, Ен верил, что ничего непоправимого не случилось. И все же — злился, злился до безумия, до щекотки в кулаках; так хотелось побить их обоих от обиды. За все эти шестьсот лет он встречал копии А Ым десятки раз. Некоторые из этих девушек были готовы переспать с ним в тот же день, но Ен не пользовался этим, потому что как бы ему не хотелось, это была не она, не А Ым. Он сходил с ума от влечения, от фантазий о ней и об этих девушках, но никогда не позволял себе ничего большего, потому что это казалось ему правильным. Отец говорил ему, что кумихо влюбляются один раз, и он был влюблен только в мать Ена. А остальное — это просто удовлетворение низменных желаний и ничего больше. Но Ран, едва встретив человека с его лицом, сразу прыгнул к нему в кровать. И Ен злился от этого, завидовал и переставал понимать, почему же он себе такого не позволяет, если это могло бы сделать его жизнь хоть чуть-чуть счастливее, легче и забыть о неизбывном чувстве вины. Талуипа сказала, что они стали вляпываться в неприятности всего около пары месяцев назад. За такой срок невозможно узнать друг друга хорошо, но они уже вели себя как настоящая пара, как любовники. Опять. С Дэгоном все было точно так же, Ран бросился к нему необдуманно и меньше чем за месяц решился на побег. И в этот раз — опять какие-то засосы на шее, и наверняка под одеждой их было еще больше, вот только теперь Ран больше не может ударить его когтями в сердце. Никакой великой любовью там и не пахнет. Ран не может сопротивляться своим низменным желаниям, а этот Су Ель просто пользуется им ради собственной выгоды. Ен просто уберет помеху со своего пути, пока брат не слишком глубоко упал во все это, и они как-нибудь помирятся. Ен был готов даже позволить Рану ударить себя по лицу за все то, что он сделает с его любовником; Ран вспыльчивый, но быстро отходит. Все будет хорошо. Но все же, видеть брата, так яростно отстаивающего свое право быть с этим Су Елем было странно… и почему-то очень больно. Стоило бы поговорить об этом с Джу Хеком. Они только разобрались с его аддикциями на фоне чувства вины за смерть любимой, и Ен предполагал, что если он придет к своему психологу с мыслями про брата, то они будут копаться в этом еще следующие пять лет. Пять лет медленных экзекуций, когда его будут снова мучительно разбирать на кусочки и раскладывать их по полочкам. Понедельник–четверг, с 18 до 20. Отец сказал бы, что он слабак, раз не может даже с этим справиться самостоятельно, и платит какому-то мужику за то, чтобы поговорить по душам. У него не было этих пяти лет, чтобы разбираться в себе, и Ен не хотел ждать, пока Рану разобьют сердце и сотрут последние остатки самоуважения, чтобы он сам усвоил свои уроки через боль. Он не усваивает, это уже ясно. Ран был нужен ему назад немедленно, и его любовник должен исчезнуть. Все должно как можно быстрее вернуться на круги своя, чтобы они могли попытаться начать все заново только вдвоем. Он провел несколько дней, вспоминая об их встрече, и все никак не мог отделаться от мысли, что что-то упускает, и как будто чувствовал какие-то раздражающие шоры на глазах. Если бы все это было только ради секса, если бы Су Ель был просто игрушкой, смотрел бы Ран на него с такой вымученной, безусловной любовью в глазах? Ен скучал по этому взгляду. И кое-что еще никак не давало ему покоя — то, как коп смотрел на него. Он как будто в любой момент был готов броситься на него, если бы Ену вздумалось что-то сделать с Раном — даже не с ним самим! Он злился так натурально, что это было почти очаровательно. Что-то в этом лице выглядело интригующе незнакомым. Ен хотел увидеть его снова. Джу Хек говорил ему, что у него есть некоторые признаки нарциссического расстройства личности. — …но в этом нет совершенно ничего необычного, Ен, — психотерапевт тепло улыбался каждый раз, когда сообщал ему что-нибудь особенно выдающееся о его дерьмовом характере. — Мы проработаем это. Ен не считал, что это нужно прорабатывать ровно до тех пор, пока Су Ель не открыл ему дверь своей квартиры. Вот так, один на один, без раздражающих воплей Рана смотреть на самого себя оказалось неожиданно завораживающим опытом. Ен поймал себя на мысли, что, пожалуй, даже чересчур впечатлен. Кончики пальцев стало покалывать с того мгновения, как Су Ель бросился обнимать его… то есть, конечно, не его, а Рана. Ен превратился в него, потому что ему было интересно посмотреть, как на самом деле коп обращается с его братом, когда никто не видит. Придурок очень приятно пах - его естественный запах кожи и пота, смешанный с сигаретным дымом настолько понравился Ену, что ему вдруг захотелось узнать, какова на вкус его печень. Ен не смог понять этот взрыв, дрожь, удар, который он вдруг почувствовал, осознав это. Всю свою жизнь Ен сдерживал свои животные инстинкты, не позволял себе опускаться так низко, чтобы жрать людей. В детстве отец заставил его попробовать человеческую печень; он считал ее настоящим деликатесом, и для этой особой трапезы убил юную девушку, первую красавицу ближайшей к горе деревни. Это была жаркая, душная августовская ночь. Небо над ними было усыпано звездами, терпко пахло можжевельником, сочной травой и кровью. Она лежала с белым, как снег, лицом, с открытыми глазами, с выпущенными кишками, в окровавленном ханбоке в этой траве, и маленькому Ену вдруг показалось, что ее губы пошевелились, как будто она была еще жива и молила его о помощи. Ену тогда действительно хотелось бы ей помочь, но было уже слишком поздно. Она была очень красивой и совсем юной — ему показалось, что она ненамного старше него, и ему вдруг стало обидно, что ее жизнь кончилась вот так скоро и так никчемно — всего лишь ради того, чтобы у них был праздничный ужин. Отец разорвал ее печень надвое и сунул окровавленный теплый кусок в маленькие руки сына. — Для тебя ее поймал! — хвастливо сказал отец, отрывая зубами плоть. — Вкусная какая… Ешь, пока теплая. Ен откусил раз, другой, под внимательным и хитрым взглядом отца. Он чувствовал, что это какая-то очередная проверка, отец обожал его проверять — и потом наказывать, когда он что-то делал не так. Он почти все делал не так. На следующее утро он сбежал в лес и бродил там до самого заката, неистово надеясь на то, что отец уберет тело, когда он вернется. Но все было тщетно. Труп пролежал рядом с их пещерой три дня, и каждый раз, когда Ен краем глаза замечал это бело-красное пятно в зеленой траве, он содрогался от подступающей тошноты, но старался держаться, потому что отец был рядом. Но в лесу, когда его никто не видел, его постоянно рвало от воспоминаний о ее угасающем взгляде и от отвращения к самому себе, потому что ее печень действительно была вкусной. Все стало еще более запутанным в тот момент. Он так хотел, чтобы Су Ель оказался вонючим и грязным ублюдком. Хотел, чтобы весь тот образ, который невольно сложился у Ена в их первую встречу, рассыпался в прах. Он мечтал, что коп кинется на него, прижмет к полу, стащит с него штаны и прошепчет на ухо что-нибудь унизительное и грязное. Тогда у Ена не останется ни одной причины не убивать его. — Я так соскучился, — пробормотал Су Ель, прежде чем крепко стиснуть его в объятиях. — Привет, — растерянно прошептал Ен, прижавшись лицом к его плечу. — Пустишь? Сердце Ена встревоженно затрепетало от плохих предчувствий. Су Ель впустил его, и Ен, войдя в квартиру, оглянулся, стягивая ботинки. Квартира ему понравилась — в ней не было ничего лишнего. — Что-то случилось? — спросил Су Ель, предложив ему сесть на диван рядом с ним. Он устроился, поджав под себя ноги и облокотившись о спинку дивана так, чтобы смотреть на Су Еля сбоку. — Нет, — пожал плечами Ен. — Просто тоже соскучился. Как ты себя чувствуешь после того, как узнал о Ене? Не хочешь избить меня? Или, там, например, покусать или… наказать? Су Ель настороженно посмотрел на него и произнес: — Хочешь, чтобы я наказал тебя? Это немного не тот разговор, которого я ожидал… — Чего же ты еще от меня хотел? — насмешливо сказал Ен. — Теперь ты знаешь, зачем ты был мне нужен на самом деле. — Правда? — прищурившись, ответил Су Ель. — Я все это время нужен был тебе только для секса? Это ты хочешь мне сказать? Су Ель отвел глаза на секунду, а затем уверенно добавил: — Ты боишься, что я брошу тебя так же, как твой брат? Поэтому отдаляешься от меня? Поэтому хочешь свести все к сексу? — Ты сказал, что соскучился… Сколько мы уже не виделись, не напомнишь? — П-пять дней, — неуверенно ответил Су Ель, внимательно глядя на Рана. — Разве ты уже не бросил меня, когда мне было тяжело? — спросил Ен. — Разве вы не одинаковые на самом деле? — Мне нужно было все обдумать! — яростно выпалил Су Ель. — Да-да, — отмахнулся Ен. — Все это понятно. Я такой сложный. Моя жизнь такая непредсказуемая, — с сарказмом продолжил он. — Ни к чему тебе эти проблемы, так ведь? Разве тебе самому не будет лучше, если мы будем только секс-партнерами? — Нет! — Тогда в твоей жизни не будет моих проблем. Су Ель казался пораженным его предложением настолько, что не мог найти слов для ответа. Ен с мечтательный улыбкой закусил губу, наблюдая за тем, как эмоции сменяются на лице Су Еля одна за другой. Ненависть, ревность, обида, жалость, любовь… Он не мог отвести взгляда и не помнил, когда в последний раз что-то вызывало в нем такой бурный интерес. Это представление оказалось намного более захватывающим, чем он ожидал. — Ты такой очаровательный, когда злишься, — ласково сказал Ен. — Неужели я тебе был нужен не только для секса? Тебе ведь наверняка нравилось трахаться со мной, почему ты сейчас упираешься? Только из-за Ена? Не бери в голову, — Ен небрежно отмахнулся. — Я просто… знаешь, я люблю его. По-настоящему люблю, как брата, ну… может, немного больше, но такой уж я человек. Когда я увидел его, то понял, что глупо было пытаться заменить его кем-то, ведь никто не будет так привязан ко мне, как он, и никто не сможет защитить меня от всего на свете, кроме него. Ты… вообще человек. А я люблю вляпываться в неприятности. Но с тобой мы все равно можем хорошо проводить время до тех пор, пока ты не состаришься. — Я просто не могу поверить, что ты говоришь мне все это. После всего… что было. Коп обхватил его лицо руками и прошептал возле его губ: — Он мог тебя зачаровать, мог внушить тебе что-то? Он заставил тебя сказать мне все это? Просто скажи мне все как есть, мы справимся, мы что-нибудь придумаем вместе! Я помогу тебе выбраться. Он угрожает тебе, и ты теперь пытаешься защитить меня, чтобы он со мной ничего не сделал? Будь со мной честным, я больше ни о чем не прошу. Ты мне нравишься, Ран, я не брошу тебя, пожалуйста, давай вместе пройдем через это! Су Ель обнял его. Ен, ощутив на себе тепло его тела, вдруг понял, что ему и самому хочется остаться в этих объятиях; это чувствовалось странно, но Ен не мог перестать видеть в нем себя, и ему все сложнее становилось убеждать самого себя в том, что ему не следует доверять этому человеку. Всю свою жизнь он надеялся только на себя, только он сам был всегда своей единственной опорой. Все тяжелые решения он принимал, полагаясь только на себя, но сейчас, когда кто-то предложил ему разделить эту ответственность, он понял, что ему всегда этого не хватало. Вот только Су Ель предлагал эту поддержку не ему, а Рану, и с такой искренностью, с таким неистовым желанием помочь, что внутри у Ена начали закипать все более и более противоречивые чувства. Ему бы хотелось, чтобы кто-нибудь так хотел помочь и ему. И хотелось, чтобы кто-нибудь так нуждался и в его помощи. Ни того, ни другого у него не было, и все, что он сейчас делал — обманывал тех, у кого это было. Он почувствовал себя таким жалким, что ему захотелось расплакаться. Он давно не чувствовал себя таким слабым, как сейчас, в руках у собственной копии. Ему захотелось вернуть себя обратно, и для этого — вколоть себе что-нибудь, выкурить или положить под язык. Это всегда помогало, и в отличие от психотерапии, не требовало от него никаких усилий. Су Ель прижался щекой к его щеке, поцеловал его в лоб и нежно коснулся его губ своими. Сердце Ена зашлось от волнения, на мгновение он почувствовал, что снова теряет контроль. Все это казалось каким-то неправильным, но завораживающим, как будто он смотрел в свое перевернутое отражение. Зачем он позволяет ему целовать себя? Но Ену хотелось продолжить. Что-то неистово тянуло его вперед, призывало впиться губами в этот знакомый рот, броситься с головой в этот темный омут, полный неизвестности. Ен нетвердо отстранил его от себя и услышал, как Су Ель разочарованно вздохнул возле его шеи. — Нет. Пока мы не договоримся, ничего не будет. Между нами только секс… и ты не приходишь ко мне, когда тебе вздумается. И я не слежу за тобой… Ты можешь спать с кем хочешь, кроме меня. И я могу. Такое тебя устроит? — Нет. Мужчина снова кинулся к нему, поцеловал, обхватил шею ладонью и прижал его собой к дивану. — Су Ель! — недовольно прошептал Ен, упираясь руками ему в грудь. — Почему ты меня не зовешь моим настоящим именем? — тихо спросил Су Ель, грустно улыбнувшись. — Мы же договорились… Наедине ты называешь меня Чже Хи. — Это как-то слишком, — выдавил Ен, растерявшись. — Оставь свое настоящее имя для тех, кому это интересно, а я буду называть тебя, как хочу… лапуля. Ощущение безнаказанности раскрепощало; Су Ель, казалось, ничего не понимал, и это значило, что Ен мог позволить себе больше. Он опустил руку ниже и погладил Су Еля между ног, не отводя взгляда от его напряженного лица. Продолжая поглаживать его, Ен приподнялся на локтях и поцеловал его в шею. — Хочешь попробовать что-нибудь новенькое, лапуля? — прошептал лис. — Тебе понравится… Тебе нужно будет просто лежать и стонать от удовольствия подо мной. Я позабочусь, чтобы тебе было хорошо. — Что? Су Ель испуганно и недоуменно уставился на него. Глаза его бегали, и Ен слышал, как трепещет его бедное сердце. — Просто позволь мне сегодня позаботиться обо всем, — продолжил Ен, криво ухмыляясь. Член под его рукой становился больше, в штанах уже явно было слишком тесно. — Я справлюсь. Ен без усилий опрокинул его на спину, навис над ним и принялся расстегивать ремень на его брюках. — Скажи, когда мы впервые поцеловались! — с каким-то отчаянием выпалил Су Ель, вцепившись в его плечи. Ен улыбнулся, обхватил его запястья, поцеловал в костяшки пальцев на правой и прижал обе его руки выше его головы к дивану. — Скажи! — повторил Су Ель, бешено вглядываясь в его лицо. Ен, глядя в его растерянное, полное ужаса и непонимания лицо, не мог перестать ласково улыбаться. Удерживая его запястья одной рукой, вторую он запустил под резинку его трусов и сжал его член. Су Ель вздрогнул и больше не отводил от него глаза. — Ты не знаешь! Ты ведь… не он. Ли Ен… это ты? Наощупь его член был таким же, как его собственный — абсолютно, в точности. Казалось, совпадают даже венки. — Ты хотел бы, чтобы это был Ен? — мягко спросил Ен, усмехаясь. Он наклонился к его лицу, собираясь поцеловать, и в очередной раз невольно отметил, что неровный румянец на бледном лице Су Еля выглядит очень привлекательно, очень живо. Вдруг коп в последний момент отвернул лицо в сторону, дернулся и впился зубами в его шею сбоку. Ен ярко ощутил жар его рта и адскую боль от его зубов; казалось, придурок собирается выгрызть кусок его шеи, так это было больно. Ен вскочил, держась за шею. От боли и неожиданности иллюзия спала сама собой. — Псина! — Сукин ты сын… — зло выпалил Су Ель, вытерев окровавленные губы. — Я не говорил ему свое первое имя! И запах совсем другой! Он не пользуется духами, а от тебя… апельсинами какими-то несет! Лицо Су Еля подрагивало от бешенства, глаза были полны ненависти к нему. Он сжимал кулаки, и казалось, вот-вот последние остатки разума откажут ему, и он бросится на него. — Ну, попробуй ударить меня, — бросил Ен, усаживаясь в кресло и стараясь незаметно зажать неистово саднящий укус рукой. Су Ель нависал над ним, его крупно потряхивало. — Если хочешь, чтобы я тебе сломал руку. — Ран с тебя скальп снимет, если узнает, что ты что-то со мной сделал, — мстительно пробормотал Су Ель. Он застегнул брюки и медленно, едва ли не пошатываясь, отошел в коридор и достал что-то из своей куртки. Еле слышное шуршание, звонкий металлический щелчок зажигалки и по квартире разнесся запах дыма. — Нравится прятаться за его спиной, Су Ель? — выпалил Ен, жадно втягивая знакомый аромат носом. — Знаешь, что он глотки будет за тебя рвать? А знаешь, почему? Су Ель курил, стоя к нему спиной, но Ен видел половину его бледного лица в отражении зеркала в прихожей. — Знаешь, почему, Су Ель? — вкрадчиво спросил Ен. Су Ель поднял глаза. — Потому что все, о чем он думает, глядя на тебя, это я. — Зачем ты пришел? — глухо отозвался коп. — Ведь не только затем, чтобы пощупать меня за член? Я оценил… Рану он тоже нравится. Хочешь, чтобы я ему рассказал? Ен мягко улыбнулся. — Успокойся… лапуля. Твоей заднице ничто не угрожало, я просто удовлетворял… некоторое свое любопытство. — Удовлетворил? — Вполне. Теперь вернись сюда и сядь. — Ты пришел в мой дом и приказываешь? Тысяча лет… или сколько тебе… и никаких манер. Голос Су Еля начал подрагивать, он все еще не оборачивался. Ен начал чувствовать чуть кисловатый запах страха — впервые с тех пор, как вошел. Это немного испортило ему впечатление. — Сядь, иначе я сам тебя усажу. Коп шумно вдохнул всей грудью, забрал пепельницу с полки в коридоре и сел на диван, продолжая курить. Ен понял, что не курил уже очень давно, и это сильно его отвлекало, но надеяться на то, что коп одолжит ему сигаретку, явно не стоило. — Если бы ты хотел меня убить, то уже сделал бы это, — сказал Су Ель, затянувшись. — Так ты себя успокаиваешь? — усмехнулся Ен. — Я не собирался тебя убивать. Не хочется из-за тебя торчать в аду. Я просто хочу, чтобы ты исчез из нашей с Раном жизни. — Из нашей с Раном жизни?! — изумленно и зло выпалил Су Ель, приподнимаясь с места. — Из какой «нашей»? Тебе столько лет было плевать на него, но сейчас ты из штанов выпрыгиваешь, пытаясь избавиться от меня! Ты хоть… хоть на секунду можешь вообразить, насколько ты жалкий?! Ен коротко и очень натянуто улыбнулся, медленно встал и подошел к копу. Забрав у него изо рта сигарету, он неторопливо затушил ее в пепельнице, резко обхватил шею мужчины рукой, стащил его с дивана и впечатал его лицом в пол. Никто не мог называть его жалким, кроме него самого. Никто. — Ты слишком много общался с Раном, — процедил Ен, склонившись к уху лежащего на полу копа. Запах стал еще кислее и к нему примешался острый, сладковато-железистый привкус крови, которая хлынула из носа Су Еля. — И кажется, решил, что и мне ты можешь говорить все, что придет в голову. Нет, не можешь. Только Ран может со мной так разговаривать. А тебе следует в следующий раз прикусить язык, ты понимаешь меня, лапуля? — Перестань так меня называть, урод, — захлебываясь в крови, с ненавистью пробормотал Су Ель. Ен вцепился в его волосы и повозил его лицом в луже растекающейся крови. — Я собираюсь стереть тебе память, — ласково прошептал Ен. — Ты просто забудешь о нем, и все в твоей жизни наладится. Не станет ни меня, ни его вечных истерик. Ты найдешь себе жену, заведешь ребенка. Я внушу тебе это, и твоя жизнь покатится по заранее намеченным рельсам в прекрасное будущее. Соглашайся, Су Ель. Я пришел, чтобы принести тебе счастье. — Пошел нахуй, — выплюнул коп. — Просто проваливай. Нахер твою счастливую жизнь, я хочу быть с Раном! И я буду… потому что он мне нужен! Ен впечатлился. От него несло этим кислым запахом адреналина и потом, кровь хлестала из его разбитого носа, а он так бесстрашно посылал его нахуй, как будто тоже был бессмертным. Он убрал руку с его шеи, сел на диван и разочарованно выдохнул. Су Ель потянулся к носу и вдруг на его пальце что-то полыхнуло. Ен резко дернулся вниз, поставил колено ему на спину, прибивая к полу, и схватил его руку с горящим кольцом долга. Ему сразу все стало ясно. — Ах вот… вот оно что! — выпалил он. — Я мог бы догадаться и раньше. Все намного проще, чем я думал. А ты мне все пытаешься доказать что-то про вашу великую любовь! Ен усмехнулся и отбросил его руку вниз. — Он вляпался во что-то, и ты спас его? Понятно, зачем ты вытаскивал его из дома комиссара… Кто-то ведь должен исполнять твои ублюдские желания! И теперь ты помыкаешь им, как рабом? Он встал, взмахнул рукой и меч материализовался у него в руке. Су Ель испуганно отшатнулся назад и попытался отползти, но уперся спиной в журнальный столик. — Если я убью тебя, эта связь прекратится. Он не может этого сделать… но я могу. — Кольцо появилось после того, как я вытащил его из дома комиссара! — ответил Су Ель, неотрывно глядя на его полыхающий огнем меч. — Какая теперь уже разница, да? — вздохнул Ен, приближаясь к нему. — Кольцо долга — такая утомительная штука. — Я просил его избавиться от него! — прокричал Су Ель. — Он отказал мне! Сказал, что я могу позвать его, когда мне нужно. Ен замер. — Звучит как правда, — с сомнением произнес он. — Ты уже позвал его? Коп замолчал. — Боишься, что я с ним что-то сделаю? И ему память сотру?.. — До последнего верю, что ты не такой мудак, каким кажешься, — еле слышно пробормотал Су Ель. Ен убрал меч, и Су Ель, опасливо поглядывая на него, поднялся с пола и устало рухнул в кресло, запрокинув голову. — Глупо марать об тебя руки, — презрительно сказал кумихо. — Похоже, ты и правда слабоумный. Убогий. Пальцем тебя больше не трону. Су Ель чуть наклонил голову в его сторону и улыбнулся окровавленными зубами. — Пообещай, — прохрипел он. — Пообещай, что пальцем меня не тронешь. Чего-то там ведь стоят ваши блядские лисьи обещания? Или слабо? — Я обещаю, что не сотру тебе память и не буду тебе ничего внушать. И не убью тебя, — произнес Ен, с любопытством вглядываясь в его лицо. — С таким мировоззрением, как у тебя, ты сам скоро сдохнешь. Как ты до сих пор не помер, если ты от каждого мудака в твоей жизни ждешь, что он будет лучше, чем тебе кажется? — Не от каждого, — безумно улыбаясь, сказал коп. — У меня есть чутье. Ену захотелось обхватить рукой его белую шею, вымазанную в крови, сдавить как следует эту глотку, самой чувствительной частью ладони ощутить его выпирающий кадык и слушать, как он задыхается, вот так, безумно скалясь, как сейчас. Видение было таким ярким, что он провалился в него на пару долгих секунд. Он хотел, чтобы Су Ель не говорил ему таких вещей. Они почему-то смущали; коп ждал, что он будет лучше, но ему следовало просто бояться его. Ен надел ботинки и повернулся к Су Елю. Тот, продолжая поглядывать на него, снова закурил. Взгляд его был бессмысленным. Ен вдохнул густой, наполнивший всю квартиру запах, в несколько шагов преодолел расстояние между ними, вытащил сигарету из его рта и с наслаждением затянулся. Хватило всего на два глубоких вдоха, прежде чем сигарета истлела до фильтра. Пепел осел на кресло и рубашку Су Еля, и Ен вдавил остатки сигареты в обивку. Су Ель одними губами прошептал: «урод». — И еще кое-что… — сказал Ен. — Кумихо влюбляются один раз. Мне ведь не нужно пояснять, что это значит? Он вышел из квартиры, аккуратно и бесшумно закрыв за собой дверь. Ен и правда не хотел его убивать. Ему хотелось поиграть с ним еще.