Бог смертоносных взрывов Деку

Деку плохо спал. Каждую ночь он ворочался, вздрагивал и то и дело подскакивал в холодном поту с бешено колотящимся сердцем. Кацуки уже начал привыкать просыпаться по пять раз за ночь, чтобы успокоить его. Иногда Изуку испуганно отнекивался, иногда начинал тихо плакать, прячась на его груди, а в другие ночи — просто позволял убаюкать себя, затихая в надёжном кольце его рук. Эта ночь не стала исключением. Кацуки проснулся от сдавленного плача и тяжёлого, рваного дыхания. Он порывисто прижал ещё спящего парня к себе. — Тише… я здесь. Всё нормально. — Мне так жаль… — донеслось до него сквозь глухие рыдания. Слова спящего едва можно было разобрать — Так жаль… Деку повторял это раз за разом. Кацуки пытался успокоить его, осторожно поглаживая по спине и пытаясь разбудить. Это уже стало для него привычным. В попытках унять чужую дрожь Бакуго и не заметил, как зелёные глаза распахнулись в темноте. — Ты не виноват. Слышишь? Тише. — Ты не представляешь, как ошибаешься, — этот тихий, сокрушённый ответ повис в глухой тишине спальни. Изуку теснее прижался к обнимающим его рукам. — Я не заслуживаю твоего хорошего отношения. — Ты не собака, чтобы что-то там заслуживать, — огрызнулся Кацуки и со вздохом крепче прижал его к себе, невесомо коснувшись губами виска. — Спи давай.

***

Он никогда не рассказывал мне, что именно терзает его в этих кошмарах. А я никогда не спрашивал. Зачем лишний раз напоминать друг другу о прошлых ошибках? Обычно я просыпаюсь первым: готовлю нам завтрак, завариваю крепкий кофе. Он встаёт чуть позже и с молчаливой, робкой благодарностью принимает горячую кружку из моих рук. Наш маленький ритуал принятия. Мы оба довольно быстро примирились с новыми ролями. Умалчивание — далеко не лучшее из решений, но порой единственно доступное. Вряд ли я смогу подобрать правильные слова, чтобы поддержать его, и вряд ли он сейчас способен услышать в моём голосе заботу, а не снисхождение. Я молча целую его в лоб. Он устало, но тепло улыбается в ответ. Так начинается наш очередной, привычный день иллюзий.

***

Никогда бы не мог подумать, что Каччан способен быть таким заботливым. Мне кажется, порой он даже перегибает палку, учитывая наше шаткое положение, но мы оба предпочитали опускать этот нюанс. Он относится ко мне так, словно я стеклянный и могу рассыпаться от одного только неосторожно брошенного слова. Из-за этого Каччан часто медлит с ответом, тщательно подбирая фразы помягче. Хотя, возможно, именно так я и выгляжу. Каччан стал по-настоящему сильным. Его шрамы — это доказательство силы и непоколебимой воли, а не слабости. Совсем не то же самое, что мои. Иногда я позволяю себе коснуться их, а он не отстраняется. Неровный рубец под глазом, рваный след на груди и отметины, оставшиеся от жара его собственного пламени… Его медали за победу над монстром, который считался непобедимым. Я видел ту битву. В тот день, наверное, весь мир, затаив дыхание, наблюдал за экранами. Многие думали, что это его последний бой. Но уже скоро Динамит вновь вернулся в строй. Кацуки действительно сильный и всё в нём излучает эту силу. А вот я… совсем другой. Мои шрамы — лишь клеймо слабости, о которой я из всех сил стараюсь не вспоминать. И когда Каччан касается их, мне хочется провалиться сквозь землю от стыда. Он не спрашивает об их происхождении, а я никогда не смогу рассказать ему об этом. Это просто уродство, показатель моего краха. Я выжил — и это единственное, чему я научился на той проклятой подпольной войне: выживать в любых обстоятельствах. Мы сидели вдвоём в ванной, я полулежал спиной на его груди. Кацуки осторожно водил своей широкой, на удивление мягкой ладонью по моей огрубевшей коже, попутно касаясь лёгкими поцелуями шеи и мочки уха. — Ты и впрямь как школьник, — незлобно усмехнулся он, когда его рука скользнула по моему животу ниже, к паху. — Возбудился от простых поцелуев. — Прости… — Мне это даже нравится, — с привычной хриплой насмешкой продолжил он, мягко обхватывая мой член пальцами. Кацуки довольно быстро перестал поправлять меня за эти извечные извинения, хотя я сам мысленно корил себя за каждое. Я чувствовал, как его ладонь нагревается, и как он весь словно начинает закипать изнутри от подступивших эмоций. Было безумно приятно осознавать, как моё удовольствие напрямую влияет на него. Его губы влажным, горячим следом спускались по шее к плечу. Рука на моём члене двигалась плавно, а второй он крепко придерживал меня за талию — словно я и впрямь мог сбежать от него прямо сейчас. Всё снова произошло постыдно быстро. Я буквально растекся в его руках, а он, тихо хмыкнув, снова поцеловал меня в висок. Кацуки принципиально не позволял себе заходить дальше простых ласк, да я и сам не был уверен, что готов к чему-то большему. Я развернулся к нему всем телом, чтобы коснуться губами губ. Воздух в ванной стал удушающе горячим, хотя вода в ванне уже давно должна была остыть. Его кожа буквально пылала. Я подался вперёд, чтобы наконец-то поцеловать его по-настоящему, глубоко и отчаянно. Всё это походило на затянувшийся сладкий сон. Сон, в котором мы любили друг друга одинаково страстно, жадно, не в силах утолить игнорируемую столько лет потребность близости. Только это был не сон. Я провёл ладонью по его полыхающей щеке, и вокруг его ладоней с сухим треском сорвались маленькие искры. Может ли он действительно сгореть в моих руках? Порой это казалось слишком реальным. Я несмело ласкаю его в ответ, касаясь члена нарочито медленно, и Кацуки не выдержал, перехватывая инициативу. Мы снова сплелись в поцелуе. Сердце бешено стучало в груди. Если бы я мог, я бы с радостью сгорел в его объятиях без остатка.

***

Деку жил у него больше недели, и Кацуки всё чаще ловил себя на желании запереть этого идиота в квартире навсегда. Не сказать, чтобы Изуку предпринимал попытки сбежать, но неопределённость будущего висела над ними тяжёлым, неозвученным комом, готовым в любой момент сорваться лавиной. И идея перевести их отношения в плоскость «пленитель и пленник» лично для Кацуки уже не казалась такой уж плохой. К тому же его вынужденный отпуск стремительно подходил к концу. Это означало, что скоро придётся оставлять задрота здесь совсем одного на неопределённое время. И кто знает, какие мысли придут в эту кудрявую, травмированную голову? Кацуки, конечно, и во время отдыха пару раз дёргали на короткие экстренные задания. И он уже в те короткие часы, что отсутствовал, изводился от паники за этого придурка, а теперь придётся уходить на целые сутки, а то и больше. Полноценный отпуск для героя из первой десятки в нынешние времена — непозволительная роскошь. С каждым днём их ряды редели, молодых кадров не хватало, а организованная преступность напротив только набирала обороты. Бакуго прекрасно это понимал. Он понимал, что просто оттягивает неизбежное. Что им придётся поговорить всерьёз, и что ему необходимо убедить Деку сдать своих подельников ради его же безопасности. Но теперь на личные переживания накладывались должностные обязанности. Конечно, Деку не мог знать, о чём именно думает Кацуки, но каждый раз, словно шестым чувством улавливая чужую тревогу, он подходил со спины, крепко обнимал его и заговаривал о каких-то бытовых планах на завтра. Словно безмолвно транслировал: «Я не уйду. Я здесь, с тобой». Мидория и сам всё отлично понимал. Но, в отличие от Бакуго, у него каким-то чудом получалось временно глушить эти внутренние переживания и просто наслаждаться моментом. Позволять себе забывать об ужасах, что он видел, и о тех вещах, что совершал сам. Он и мечтать не мог, что наступит день, когда ему не придётся судорожно бояться завтрашнего утра. С Кацуки всё было именно так. Они могли просто проспать полдня, вместе возиться у плиты, смотреть глупые фильмы и просто… жить. Изуку не хотел уходить. И именно поэтому о будущем сейчас было лучше вообще не думать.