Головастики-2

Чимин возится на кухне, рассеянно ворча: — Нас же всего двое, откуда столько грязной посуды… Утром они едва успели позавтракать, бросая всё и убегая по делам. Вечером Юнги снова здесь, осознавая, впитывая, проникаясь — мой дом, мой Чимин, моя рутина. — Ужинать будешь? — Я уже поел. — А если я сварю рамён? — оборачиваясь через плечо, младший хитро улыбается. — Разделишь со мной? — Чимини. Иди-ка сюда. — Пятиминутка? — Ага. Правило, привычка пяти минут появилась когда-то давно, соблюдаясь исправно. Не отвлекаясь ни на что, посвящать себя только друг другу, тесно обнимаясь, вжимаясь, осязая. Иногда это превращалось в валяние на кровати с откровенными разговорами, иногда — в поцелуи и секс, чаще — приходилось разлепляться и работать. До выступлений, после них. Во время репетиций, записей, в перерыве на шоу. Пять минут покоя и тепла. — Что-то случилось, кот? Ты чем-то встревожен? — Мне неловко, — слегка отстраняясь, Юнги растирает лицо ладонями. — Сегодня, общаясь с фанатами, я услышал много приятных слов. — Засмущался? — Они говорили, что всё понимают. Им знакомо, откликается. — Это же хорошо? — Но ведь это иногда и про нас. Про нас с тобой. — Ты боишься, что особо догадливые сделают правильный вывод? — Я не об этом. По текстам ничего не докажешь. Просто… Наша история, неужели она настолько, не знаю, банальная? Мои чувства, твои чувства. — Юнги-я, сколько людей на земле? Тысячи из них сейчас тоже собираются варить лапшу, такую же в точности. Случайные совпадения, ничего не значащие сходства. — Ты когда голодный, ни о чём другом думать не можешь. — Ну прости, котёнок, — морщась от щёлканья по носу, Чимин отходит на шаг. — Самонадеянно считать, будто твоя история любви уникальная, единственная и неповторимая. У человечков одинаковые гениталии и способы их применения, паттерны поведения, слова признаний, клятвы. Плюс-минус всё однохуйственно, если грубо обобщить. — Я не верю, что кто-то может понять, насколько я люблю тебя. Со всеми нюансами и деталями, досконально. — Они любили или любят кого-то другого. Они были в этом состоянии, либо, что ещё лучше, находятся в нём, и поэтому и считывают с песен лирику, красиво подобранные слова. Устраиваешь эмоциональный стриптиз, а потом негодуешь, что увидели твои голые коленки? — Моё воспевание твоих колен. — Мне нравится эта нотка публичности за ширмой бесполых местоимений. И в женском роде… В любом. Я-то знаю всю правду, и её точно никто не выкупит, кроме меня. Междустрочное, подстрочное, сказанное, спетое… И невысказанное. Так из-за чего ты паришься? — Что это всё не для них, а всего лишь… Побочка? Я посвятил тебе песню, мой эмоциональный порыв, зафиксированный период и события, в метафорах. И вдруг мне говорят на это — ой, как знакомо. Ой, да неужели? — Остынь. Самовыражаешься публично, будь готов к любой критике и отзывам. — Теперь мне это кажется слишком интимным. — Ты же не выкладываешь скрины наших переписок. — Может, у меня есть закрытка в твиттере? — Тебе было бы лень, — закатывая глаза, Чимин набирает воду в кастрюлю. — Что мне для тебя сделать? Я как будто бы недостаточно проявляю чувств напрямую. — Хочу цветочки. Массаж спины. Поешь со мной? Ночью Юнги выскальзывает из кровати и идёт в домашнюю студию, плотно закрывая за собой дверь. Подключает старые флэшки, копается в документах и находит сотни черновиков. Поначалу кажется, что все они — про Чимина, но истина в том, что Юнги всегда залипает на один и тот же типаж, и, вероятно, что и его слушатели — тоже. Слова повторяются, истории. Особенность нынешней по сути лишь в том, что она — не закончена.