С пробуждением голос Нацу продолжал эхом звучать в голове Люси. Она всё ещё не верила в реальность происходящего и двигалась по дому словно в прострации, машинально выполняя привычные действия. Нацу сдержал обещание и двинулся в путь ещё до того, как солнечные лучи коснулись земли. Она почувствовала пустоту, когда проснулась и не увидела его рядом, однако вчерашний вечер подарил ей надежду на счастливый конец для них обоих.
Приведя себя в порядок и на всякий случай собрав рюкзак, Люси без промедления отправилась в деревню. По дороге она старалась настроиться на предстоящий разговор, однако Нацу всё никак не выходил из её головы. Любые мысли меркли перед красочной картиной пламенных ночных объятий и этого мимолётного невинного поцелуя, подарившего эмоции, на которые вывести её были не способны даже самые откровенные фантазии. Всё, что он мог чувствовать к ней, было передано одним касанием без использования слов. Никогда ещё она не чувствовала себя такой одухотворённой и счастливой.
Когда до деревни остались считанные метры, Люси почувствовала себя неспокойно. Без Нацу она ощущала себя здесь чужой, да и тема предстоящего разговора нагоняла волнение. Боясь разбудить собак и поднять ненужное волнение, она крадучись прошла по поселку, держась левого ряда домов. Присматриваясь к каждому, чтобы найти нужный, в конечном счёте она остановилась напротив одного из них и встала истуканом, словно позабыв, что нужно делать дальше. Мысленно успокаивая себя, Люси бесцельно дёрнула рюкзак за лямки и, сняв его со спины, бесшумно прошла за территорию ограды. Набравшись храбрости, она постучала в дверь. С первого раза ей никто не ответил. Тогда она постучала ещё раз.
— Иду-иду. — Вслед за глухим скрипом продавленного дивана Люси услышала шаркающие шаги, а затем дверь открылась, и она встретилась взглядом со старцем, имя которого ей так и не довелось узнать. — Добро пожаловать. Мы все тебя очень ждали.
Смущенная столь радушным приветствием, Люси нерешительно прошла в дом, где хозяин уже подвинул для неё стул, приглашая присесть. Предвкушая нелегкий разговор, Люси послушно опустилась на сидение.
— Вы сказали —
все ждали.
Все — это жители деревни? — уточнила Люси. Старец кивнул. — Тогда почему мы одни?
Сев напротив неё, старик вытер со лба пот тканевым платочком и внимательно посмотрел на неё.
— Роль того, кто введёт тебя в курс дела, отвели мне. Они не хотели смущать тебя, набившись в дом толпой, но каждый из стариков был бы рад повидаться с тобой.
Люси приподняла бровь. В груди слегка похолодело от услышанного. На мгновение у неё зародилось сомнение, правильно ли она поступила, придя сюда.
— Ладно... — пожав плечами, сказала она. — Так о чем вы хотели поговорить?
•••
Нацу зажёг благовония и расставил их по кругу. Пламя тех немногих свечей, что он взял для освещения пространства, мелко подрагивало. Дымка тотчас окутала всё обозримое пространство в углублении холма, которое и служило для Нацу своеобразным храмом. Он качнул пальцем подвешенный над входом фурин, устроился на земле и, медленно вдохнув аромат трав, прикрыл глаза. Терпкий запах тут же забил носовые пазухи, Нацу медленно выдохнул через рот, — превратившийся в шелест звук прокатился по земляным стенам. Работая над дыханием, он сконцентрировал свой слух на мелодичном перезвоне, напоминающем нежный шелест ветра. Рука до побелевших костяшек сжала тотем. Постепенно дневной свет, освещающий веки, стал угасать. Тело налилось свинцовой тяжестью, а в груди, наоборот, появилась лёгкость. Ощущения были схожи с тем, как если бы его душа отделилась от тела. Нацу понял, что вошёл в медитативное состояние, когда начал видеть, не открывая глаз. Однако в буквальном смысле он не видел, — лишь мог чувствовать ползущие мимо него тени и дрожащее пламя свечей, знаменующих точку отправления в иной мир.
— Тот, кто пересекает границу меж миром духов и людей, взывает к милости богов. Прошу тебя откликнуться на мой зов, отец.
Едва он это произнёс, как перед его лицом, щекоча кожу, пронёсся призрачный вихрь. В образе, сотканном из дымки, он узнал знакомый силуэт.
— Да не познает душа твоя мук ада, — соблюдая ритуал, бесстрастно поприветствовал призрачный лик. И тут же добавил теплее: — Каков твой вопрос, сын мой?
Нацу почтительно склонил голову.
— Я оплошал, отец. Моё призвание было в том, чтобы защищать жителей деревни от зла и помогать им претерпевать недуги, но я воспользовался своим положением и предопределил судьбу. Я изменил течение времени в угоду себе, тем самым поставив под угрозу целостность временного потока.
— Что послужило причиной твоего необдуманного поступка?
Голос, принадлежащий призрачному лику, едва ли походил на человеческую речь, однако Нацу отчётливо слышал каждое слово благодаря отточенному годами мастерству. Он узнавал в грозном мужском голосе речь родного отца, и его сердце, смягченное безоговорочным доверием, успокаивалось.
— Девушка, — честно признался он. — Я попытался обмануть судьбу и сбежать из той реальности, где она может быть рядом, но тем самым навлёк на неё беду. Мне было известно, что изменить свою судьбу невозможно и на это есть строжайший запрет, но тем не менее сделал это... Я очень сожалею, отец.
Выражая глубокую задумчивость, голос протяженно промычал, а затем, как показалось Нацу, укоризненно хмыкнул.
— Когда появилась эта девушка, прошлое столкнулось с будущим, её привела к тебе судьба, от которой ты не должен был бежать.
Нацу сокрушительно кивнул, опустив голову ещё ниже. Голос продолжил:
— Однако в твоём желании изменить свою судьбу нет ничего противоестественного. Напротив, это послужило добрым предзнаменованием и привело тебя в ту реальность, где ты можешь обрести покой.
Нацу медленно разомкнул веки и приподнял голову, непонимающе уставившись на призрачную дымку. Тяжёлый вздох, который испустил дух, эхом прозвучал в голове.
— Если ты здесь, значит, пришла пора вернуть тебе твои воспоминания, сынок, — медленно проговорил фантом. — Ты отдал их мне, наложив печать, но, как только ты переступил порог храма, печать была сорвана. Слушай, Нацу. То, от чего ты бежал всё это время; то, что съедало тебя по кусочку день ото дня, больше не имеет никакой власти над тобой. Я с самого начала знал, с каким вопросом ты придёшь ко мне, поэтому дам тебе ответ сразу. Эта девушка — Люси — вы уже были знакомы в этой жизни.
Глаза Нацу округлились. В груди потяжелело, разом выбив из него остатки воздуха. Дыхание перехватило.
— Я не понимаю, отец...
•••
—... Дело в том, что у Нацу была полноценная семья, но в один день всё обернулось страшной трагедией. Его мама тяжело болела. Не могу сказать, что это был за недуг, однако она была прикована к постели, и с этим уже ничего нельзя было сделать: ей оставались считанные дни. Однажды у неё случился страшный приступ. Местный лекарь едва ли справлялся со взваленным на него бременем, — жар никак не спадал, и отец Нацу, обеспокоенный состоянием жены, принял решение ехать в город за врачом. Его не было довольно долго. Особо ощутимо это было по меркам ребенка: в детских глазах страдания матери казались бесконечно долгими, а отец всё никак не возвращался. Старший брат Нацу — Зереф — неплохо разбирался в целебных травах и решил сварить для матери снадобье, чтобы облегчить её муки. Однако от того, что он ей дал, состояние больной становилось только хуже. Её мучила головная боль, кожа выглядела сухой и бледной. Спустя полчаса у неё начались предсмертные судороги, она испустила дух, так и не дождавшись помощи извне. Зереф стоял у постели матери и испуганно глядел на её бездыханное тело, пытаясь понять, где он допустил ошибку. Как оказалось, в листьях одного из собранных им растений содержалось вещество, которое в малых дозах обладает целебным действием, а в больших — является ядом. Зерефу было это известно, однако, не находя другой причины столь скорой кончины матери, несчастный ребенок тут же взвалил всю вину на себя, решив, что рассчитанная им доза оказалась неподходящей и что та малая часть принятого яда стала для ослабленного тела его матери фатальной. Не справившись с чувством вины, Зереф убежал в лес, стремясь спрятаться от посторонних глаз. В тот момент он искал у окружающих сочувствия, но ему казалось, что глаза, обращенные к нему, смотрят с немым укором. Позже его нашли в озере, с привязанными к ногам булыжниками... На этом трагедия семьи не закончилась. От горя отец Нацу постепенно терял рассудок, в конце концов он повесился. Так Нацу разом лишился всей семьи и остался сиротой.
Под натиском обуревающих чувств старик снял очки и потёр переносицу, переместив подушечки пальцев на смеженные веки, словно пытаясь остановить невольно проступившие слезы. Люси перехватила рот обеими ладонями. Её уже давно душили слезы, и она слушала молча, не перебивая, стараясь уложить в голове услышанное и не закричать от щемящего чувства безысходности. Переведя дух, старик продолжил рассказ:
— Нисколько не раздумывая, мы взяли Нацу на своё попечение. Моей жены уже давно нет в живых, однако могу сказать за нас обоих, что мы его любили как родного сына. Со стороны других жителей деревни Нацу тоже не был обделён заботой или вниманием, — каждый старался как мог. Но несмотря на приложенные нами усилия, Нацу не мог оставаться в том месте, каждый уголок которого напоминал ему о страшных событиях. Он частенько сбегал в заброшенную лесничью хижину и проводил в ней по несколько дней. А немного подростя, и вовсе переселился туда в слепом желании быть поближе к лесу и подальше от деревни. Мы просили его остаться с нами, несмотря на то, что привязаны к этому месту и не можем дать ему лучшую жизнь, однако ничто не могло заставить его передумать. Всё, что нам оставалось, — помочь ему обустроить дом так, чтобы ему было комфортно. Уже тогда он начал приобщаться к духовным практикам и проявлял интерес к растениям. Мы частенько навещали его, принося с собой провизию. Однако всякий раз, стоило ему увидеть нас на своём пороге, его передёргивало так, словно он лицезрел призраков. Меня не покидало ощущение, что наши лица и те служат ему напоминаем о том, что произошло с его родной семьёй. Со временем визиты стали реже. Мы отстранилась от него, сами того не желая, но в то же время это был единственный выход из положения, в котором мы оказались. Мы хотели огородить Нацу от боли, ради этого мы готовы были пожертвовать чем угодно.
Голос старика дрогнул. Он поджал губы и покачал головой, словно отгоняя непрошеные мысли, после чего продолжил:
— Однажды Нацу сам пришёл к нам в деревню. Мы не виделись всего несколько недель, однако он был холоден, отстранён и совсем не походил на того озорного мальчишку, которого мы знали. Любая попытка заговорить с ним о прошлом тотчас им пресекалась. Он говорил, что никогда не знал этих мест и что мы, вероятно, с кем-то его спутали. В глубине души мы обрадовались. Травмирующих воспоминаний как не бывало, а вдобавок ко всему мы снова могли видеться с ним, не причиняя вреда. И мы продолжили тайно о нем заботиться под предлогом взаимовыгодных отношений. Как я уже упоминал, ещё тогда Нацу увлёкся шаманизмом, мы знали о его интересе, поэтому нисколько не удивились, когда увидели, что он в этом преуспел. Кто же знал, что потеря воспоминаний со временем обернется для нас проклятьем...
— Подождите, но почему вы рассказываете это всё именно мне, а не кому-либо ещё?..
— Всё очень просто, Люси. Мы уже не молоды. Многие из стариков покинули этот мир, а иные, если и доживают до преклонного возраста, то страдают от недугов. А что будет с Нацу, когда у него никого не останется? Кто о нем будет заботиться? Я часто задавался этим вопросом, не находя себе место от тревоги, но тут появилась ты. Единственный человек, который связан с Нацу прошлым.
Люси захлопала глазами.
— О каком прошлом идёт речь?..
•••
— Ты родом из малонаселённой деревни в пятнадцати километрах к востоку от своего нынешнего места обитания. Когда-то у тебя был дом, семья, школа и близкий друг. Всё свободное время вы проводили вместе. Ходили на занятия, играли, фантазировали и строили планы на будущее. Но однажды случилось несчастье.
Перед глазами Нацу стали всплывать безрадостные картины забытого им прошлого. Они словно возникали из воздуха и тотчас проникали в его голову, заполняя бреши.
— Она сильно заболела, — прошептал Нацу обескровленными губами. — Отец увёз её в город, и с тех пор я больше её не видел. Я думал, что она умерла.
Нацу вспомнил, как снял плетёный красный браслет с ослабевшего тела, и его пробил озноб.
— Надежда на воссоединение меркла с каждым днём, — продолжал дух. — Вслед за этим ты потерял свою семью, и тебе опротивели стены родного дома и каждый уголок той деревни, что напоминал тебе о потерянных родных.
Нацу содрогнулся, ощутив плотью и кровью всю ту боль, которую он перенес в юном возрасте.
— Не справившись с горечью утраты, ты переселился в глухие места, где даже лучу солнца было сложно до тебя дотянуться. Начал затворнический образ жизни и добровольно отказался от ранящих сердце воспоминаний. Ты отдал их мне, однако твоё сердце помнило перенесенную боль, поэтому ты продолжал принимать отвары из трав, надеясь закрепить эффект и полностью позабыть обо всём, что тебя ранило. Это привело к тому, что ты начисто стёр себе память, оставив базовые понятия о своей личности. Даже несмотря на утрату воспоминаний, ты продолжал интуитивно тянуться к тем людям, которые в своё время подарили тебе столько тепла, — так ты не потерял связь с жителями деревни. Утратив свои прошлые воспоминания, ты продолжал принимать отвары по наитию, полагая, что это помогает тебе справиться с бессонницей, но эффект был обратным. Тебя мучили кошмары из детства, а поутру наваждение снова рассеивались. В конечном счете ты забыл кое-что очень важное. То, что нельзя было забывать, поскольку в этом и заключалось твоё предназначение; то, ради чего ты постигал целительное искусство, ради чего посвятил всего себя ремеслу, которым занимаешься. Ты познавал растения и их свойства, учился прислушиваться к потустороннему миру не просто так, а всё ради одной цели...
•••
— Его желание приобщиться к шаманскому таинству было затем, чтобы поговорить с братом и упокоить его дух. Он хотел знать, что за травы брат дал матери, и прекратить его страдания в ином мире. Однако со временем он забыл своё истинное предназначение. Неупокоенный дух его брата постепенно свирепел, становясь воплощением зла, терзающим заблудшие души. Когда нас не станет, уже будет некому рассказать Нацу правду, и он так и не сможет зажить нормальной жизнью... Это место не отпустит его. Он так и будет жить здесь, думая, что его предназначение в том, чтобы не выпустить зло за пределы леса. Вот почему так важно вернуть ему воспоминания. Мы проявили трусость и не справились с этой миссией, но с твоим появлением, Люси, у нас зародилась вера, что ты сможешь повлиять на разум Нацу и пробудить его память.
Девушка прижала ладонь к груди.
— Просто в голове не укладывается, как с таким хорошим человеком могло произойти столько всего плохого, — выдавила она шепотом. Слёзы по-прежнему сдавливали её горло, мешая говорить, и тогда Люси, рассерженная своей собственной слабостью, злостно смахнула их, насилу заставив взять себя в руки. — Дедушка, но как же я верну Нацу его воспоминания, если он начисто стёр себе память?
В ответ на это старец наклонился к ней и крепко сжал кисти её рук в своих сморщенных ладонях.
— Никогда не надо сдаваться. У тебя всё получится, ведь ты единственный лучик света, к которому он подсознательно тянулся всю свою жизнь. Я думаю, тот Нацу был бы рад узнать, что подруга его детства на самом деле осталась жива. Ты сможешь достучаться до него, я уверен. Подари ему нормальную жизнь, которую не смогли обеспечить ему мы...
— Я ни за что не оставлю его, — заверила Люси, мотнув головой. — Не вините себя, дедушка Рю, вы сделали для Нацу все, что было в ваших силах. Спасибо, что позаботились о нём, теперь настала моя очередь сделать это. — Выражая твердость намерений, она накрыла его ладони своими.
Старец горько улыбнулся.
— Сложно не винить себя в этой ситуации, но я постараюсь.
— Мне так жаль, что я сама совсем ничего не помню о вас.
— Но в этом ведь нет твоей вины.
Только Люси хотела сказать что-то в ответ, как на улице залаяла собака. В этом отчаянном лае, перемежаемом с лязгом цепи, Люси узнала Тору. Переглянувшись с дедушкой Рю, она поняла, что он думает о том же самом. Старец нахмурился:
— Он так реагирует только на незнакомцев.
Разрезав воцарившуюся тишину, в комнате зазвонил телефон. Дедушка взял трубку и приложил к уху. Он стоял так несколько секунд, показавшихся Люси целой вечностью, пока вдруг не нахмурился и не протянул трубку ей.
— Это тебя. Какая-то девушка.
Приобретя внутреннее спокойствие, Люси облегчённо выдохнула. Вероятнее всего, звонила Кана. Она должна была набрать номер госпожи Сатико, но та ей, наверное, назвала домашний телефон дедушки Рю, раз уж всей деревне было известно, что сегодня у них назначена встреча. Взяв трубку, она тут же в этом убедилась, ведь Кана начала сбивчиво и громко тараторить:
— Прости меня, Люси! Дядя Джуд, твой папа, он окончательно рассвирепел, у меня не оставалось выбора...
— Кана, успокойся! Начни по порядку, пожалуйста.
Тору не переставал лаять, и дедушка Рю с видимым беспокойством выглянул в окно. По одному выражению его лица Люси поняла, что он увидел что-то, что вызвало у него недоумениие.
— Твой отец вызнал у меня, где ты находишься, — всхлипнув, виновато пролепетала Кана. — Как только он услышал название деревни, то буквально вышел из себя. Он сказал, что сам поедет за тобой, и мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Я никогда не видела его таким... Он был очень зол, Люси. Я беспрерывно звонила по номеру телефона, который ты мне дала, но на каждый звонок мне отвечали, что тебя нет поблизости. Когда я смогла до тебя дозвониться, уже стало, наверное, слишком поздно... Скорее всего, он в деревне, Люси. Прости меня.
Вся похолодев от ужаса, Люси бросила трубку и выбежала за дверь. Посреди улицы, словно насмешливая антитеза окружающей скромности, стояла хорошо знакомая ей черная Тойота. Отчаяние вмиг завладело её разумом, перекрыв дыхание трезвому мышлению. На ватных ногах Люси попятилась обратно к дому, когда дверь водительского сидения открылась, и оттуда вышел Джуд.
— Садись в машину, — приказным тоном велел он.
•••
— Нацу, сынок, ты не изменил свою судьбу, а только отсрочил её. Та временная точка, в которой мы сейчас находимся, — результат многократного изменения знака волновой функции. Иными словами, больше нет никаких преград. Найди своего брата, выполни своё предназначение и будь свободен. Как только перестанешь пить отвары, твой разум прояснится, и все утраченные воспоминания вернутся. Больше не нужно никуда убегать. Ты слишком много страдал, и наконец можешь быть свободен от этих оков. Возможно, это твой первый и единственный шанс на счастье.
Выслушав рассказ «от» и «до», Нацу оказался в плену его мрачной действительности. Однако сколь бы ни было тяжело принять правду, у него отпало чувство, будто он остался наедине с этим грузом: теперь у него есть Люси. И всегда была. Только раньше она находилась безгранично далеко от него, а теперь, когда она была совсем рядом, он сам едва не оттолкнул её.
— Ты должен знать ещё кое-что... — Призрачный силуэт вдруг приблизился, и Нацу смог разглядеть в завитках дыма морду дракона. — Безвинные души твоих родителей давно упокоились, но я всегда присматривал за тобой.
Когда морда приблизилась, Нацу обдало холодом. Очевидно, лик потянулся к нему в безуспешной попытке подарить последнюю ласку, но прошел мимо его щеки и плеча, растаяв в воздухе. Резко придя в себя, Нацу судорожно протянул к рассеявшемуся дымку пальцы, отчаянно пытаясь дотянуться до него, но тщетно. Он уже покинул этот мир. Прикрыв глаза, Нацу сжал в кулаке тотем. Всегда. Он всегда присматривал за ним, обретя покой только тогда, когда смог убедиться, что в судьбе названного сына появился просвет.
— Спасибо, Игнил, — прошептал Нацу и, оставив на своём месте тотем, вышел из храма.
Попав под палящие лучи солнца, он прищурился и прикрыл глаза ладонью. Едва он покинул святилище, как все его тревоги и мысли обратились к
ней. Сердце отбивало полный тревоги ритм при одной только мысли о Люси. С твердой решимостью отыскать её как можно скорее, Нацу поспешил отправиться в деревню, но стоило ему сделать всего один шаг, как голову прострелила нестерпимая боль. Он инстинктивно схватился за неё обеими руками, пытаясь вжать боль обратно. Возвращающиеся воспоминания нахлынули целым потоком и закипели внутри него подобно магме. Обрывки разговоров, имена, события, — всё смешалось в убийственную какофонию. Когда болезненные ощущения поутихли, второй превалирующей мыслью стал Зереф. Нацу подумал о родном брате с невыразимой тоской на сердце. Ему нужно было выхватить из несметного количества воспоминаний одно единственное, — правду, которую он должен был выяснить, чтобы помочь душе Зерефа обрести покой. Но как бы ни старался, Нацу не мог вспомнить, что за растение дал Зереф их матери.
Превозмогая недомогание, Нацу нетвердым шагом направился в сторону леса. Стоило ему дойти до опушки, как ушей коснулась мелодия флейты. Наперехват заторможенному сознанию сработал зрительный анализатор: краем глаза Нацу успел заметить, как из гущи леса показалась фигура юноши в черном, и тут же остановился, затаив дыхание. Музыка смолкла, и между ними повисла тягостная тишина. Общение с духами было прерогативой Нацу, однако перед лицом брата он, казалось, совершенно растерял всю былую сноровку и мудрость, начисто позабыв даже людскую речь. Желая хоть как-то заделать образовавшуюся брешь, Нацу нерешительно шагнул вперёд, протянув перед собой руку, однако стоило ему это сделать, как перед ним возник воздушный барьер, заставивший сделать несколько шагов назад. Не привыкнув к отсутствию трости, Нацу машинально схватился рукой за воздух, что едва не стоило ему потери равновесия. В это мгновение он осознал, что остался один на один с рассвирепевшим духом, напрочь лишенный защиты. Закрывшись от бушующего ветра рукавом накидки, Нацу оторопело взглянул на образовавшуюся перед ним преграду и пришёл в ужас. Между ним и Зерефом, аккурат на границе леса, зарождался настоящий смерч.
