Машина мчалась по дороге с максимально разрешённой скоростью. Люси судорожно цеплялась пальцами за спинку водительского сидения, не переставая слышать стук пульса в висках. Частота ударов сердца словно подстраивалась под скорость машины, вынуждая Люси сопротивляться охватившей её панике. Под давлением властной ауры отца она становилась покладистой и робкой, но сейчас громче страха перед отцом в ней говорило беспокойство за Нацу. Она чувствовала, что он в опасности. Воспалённый мозг перебирал всевозможные пути отступления, но ни одна из идей не казалась здравой. Обернувшись назад, Люси увидела, что деревня осталась далеко позади. Деревья, сменяющие друг друга под аккомпанирующий свист ветра, будто провожали её, кивая на прощание. Осознав, что нельзя больше медлить ни секунды, Люси взялась за спинку кресла обеими руками и придвинулась почти вплотную, интуитивно рассчитывая, что это поможет отцу лучше слышать её.
— Папа, прошу тебя! Там остался мой друг, ты не можешь просто взять и увезти меня, не позволив даже попрощаться!
Отец одарил её суровым взглядом через зеркало.
— Ещё как могу, Люси. Сегодня мы уезжаем в другой город. Я взял билеты на поезд. Назад дороги нет.
Услышав это, Люси обмерла. Страх забился в укромный уголок её души, сжавшись в комок перед лицом паники. Сглотнув подпрыгнувшее сердце, Люси подалась вперёд и сжала спинку сидения с такой силой, что побелели пальцы.
— Но как же твой бесценный бизнес? — стараясь придать голосу холодность, произнесла она.
— Дела можно вести и на расстоянии, — в тон ей ответил Джуд.
— Даже если увезёшь меня на другой конец света, я всё равно сбегу.
— Что ж, тогда придется запереть тебя в комнате и повесить амбарный замок на дверь. — В зеркале заднего вида Люси увидела перекошенное от гнева лицо и вздрогнула. — Я уже достаточно натерпелся твоих выходок, Люси, — продолжил свою тираду Джуд. — Ты думаешь, что уже достаточно взрослая и самостоятельная, но на деле это не так: ты всего лишь капризный, несмышлёный ребенок.
— Папа, хотя бы один раз просто выслушай меня. Я понимаю, что смерть мамы нанесла тебе неизлечимую рану. Но всё это осталось далеко в прошлом. Пора научиться жить настоящим.
— Ты не знаешь, о чем говоришь, — процедил он сквозь зубы, — ты была слишком мала, чтобы осознать происходящее. Откуда тебе знать, что мне довелось пережить?
— Я понимаю! — воскликнула Люси. — Понимаю гораздо лучше, чем ты можешь себе представить. Потерять любимого человека раз и навсегда — нестерпимо больно. Не надо обесценивать мои чувства: я тоже любила маму. Это не только твоя утрата.
— Если бы понимала по-настоящему, то не стала бы вести себя настолько безрассудно. Ты не должна была возвращаться в эту деревню.
— Папа, но я ведь не комнатное растение! Чтобы жить, нужно контактировать с внешним миром, неужели ты не понимаешь этого? Я веду себя так не потому, что хочу тебя расстроить. От всего меня не защитить, но и не обязательно со мной должно случиться что-то плохое. Да, я сожалею, что лгала тебе, но ты не оставил мне другого выбора. Если бы мы могли разговаривать начистоту, как раньше, всех этих недомолвок можно было бы избежать.
Наступило секундное затишье, после которого Джуд тяжело вздохнул. Пальцы, сжимающие руль, на мгновение ослабили хватку, и он обернулся к ней через плечо, намереваясь что-то сказать.
— Папа! Осторожно!
Выкрикнув это, Люси вжалась в спинку сидения: за мгновение до этого она увидела выбежавшего на дорогу оленя. Отец круто вывернул руль и дал по тормозам. Взвизгнули шины. Чудом избежав столкновения, машина прокатилась по дороге, оставляя за собой две черные полосы тормозного пути, и застыла на обочине. Люси нерешительно отлепила от лица дрожащие руки и взглянула на отца. Он выглядел не менее испуганным и тяжело дышал, но, судя по всему, они оба отделались лёгким испугом. Люси обернулась. Через заднее окно было видно замершего на дороге оленя. Он равнодушно смотрел на неё своими большими черными глазами, вынуждая тело Люси покрываться мурашками, пока наконец не потерял к ней интерес и не скрылся в лесу так же быстро, как появился. Этот короткий зрительный контакт заставил Люси похолодеть от ужаса осознания. Сама судьба благоволила ей. Сам лес не хотел её отпускать, отчаянно желая помочь ей остаться.
— Чёрт возьми, ты в порядке, Люси? — испуганным голосом пробормотал Джуд.
Люси поспешно обернулась к нему.
— Да, а ты?
— В полном, — отец шумно выдохнул и обессиленно рухнул на руль. — Дьявол, они всегда появляются из ниоткуда.
Дав папе несколько секунд передышки, Люси прикоснулась к щеке и сморщилась:
— Кажется, я ударилась...
— Дай посмотрю, — тут же отреагировал он.
Отец приподнял её лицо за подбородок и педантично осмотрел линию скул и щёку.
— Ничего не видно. Подожди, достану аптечку.
Джуд поставил машину на «аварийку» и вышел из салона. Люси прислушалась к его шагам. Как только он обошел машину и поднял крышку багажника, она бесшумно открыла дверь и выскользнула наружу.
Люси засеменила в сторону леса, мысленно уже находясь за его пределами, как вдруг один неосторожный шаг обернулся падением. Шум мгновенно привлёк внимание отца, а разодранные о гравий колени дали о себе знать обжигающей болью. На волне адреналина Люси подскочила с земли и, игнорируя ноющую боль, со всех ног рванула в лес. Джуд ринулся за ней следом, но выигранное в самом начале расстояние было достаточным, чтобы от него оторваться. Постепенно звук его шагов стих.
— Люси, если ты сейчас уйдешь, домой можешь не возвращаться! — прокричал он на изломе.
Услышав это, Люси резко остановилась, как если бы перед ней возникла невидимая преграда. Стук крови в голове усилился. Слова отца ударили больнее тысячи розг, и Люси застыла на месте как вкопанная, пытаясь привести мысли в порядок. Несмотря на расстроенные чувства, ей хватило всего нескольких секунд, чтобы напомнить себе о давно принятом решении и набраться храбрости.
— Я хочу сама решать, как мне жить дальше, — сказала она, впившись ногтями в ладони. Боль отрезвила и напомнила о реальности происходящего. — Не смогу вернуться домой — что ж, ладно. Отныне я пойду своей дорогой.
Она сделала несколько робких шагов, прежде чем перейти на бег, но стоило ей ускориться, как она побежала не оборачиваясь. Джуд ещё долго кричал ей вслед, не жалея горла, и Люси пришлось сделать усилие, чтобы не поддаться сжимающей сердце жалости и не обернуться.
Спустя какое-то время Люси выбежала к озеру и почувствовала невероятное облегчение, увидев знакомые окрестности. После целого дня, проведенного здесь с Нацу, озеро уже не казалось таким зловещим. Люси собралась с мыслями и осмотрелась вокруг. Она понятия не имела, в какой стороне находится храм, однако её не покидала надежда, что Нацу может быть где-то поблизости. Сложив ладони рупором, Люси громко позвала его, но ответа не последовало. Вдруг налетел сильный порыв ветра, едва не сбивший её с ног. Кроны деревьев зашевелились под его натиском, недовольно прошелестев листьями. Люси всмотрелась вдаль и увидела, как воздушные потоки собираются вместе, образуя воронку. Небо над той частью леса потемнело. В одно мгновение по лесу распространилась мрачная аура, заставившая Люси поежиться от зловещего холода. Теперь она была уверена, что Нацу находится где-то там. Почувствовав неладное, она принялась усиленно думать, чем может ему помочь, как вдруг в голове промелькнула мысль о трости. Нацу неоднократно упоминал, что трость служит для него оберегом, а значит, потеряв её, он лишился защиты. Люси попыталась вспомнить, в каких местах они её искали, и представить, куда бы она сама её спрятала, будь она бесплотным духом, и тут её осенило. Единственное место, которое осталось без внимания, — дно озера.
Она подошла к берегу и глубоко вдохнула. Сердце билось о грудную клетку в отчаянной попытке достучаться до разума. Люси вытащила из-под майки оберег, который дал ей Нацу, и поцеловала камень. По губам пробежалась ироничная усмешка, стоило ей подумать о том, как скоро пригодился ей навык плавания.
Набрав в грудь побольше воздуха, Люси погрузилась в воду.
•••
Нацу пытался противиться сбивающему с ног воздушному потоку, но всё без толку. Подхваченные смерчем ветки и камни то и дело били его по лицу и ногам, оставляя порезы. До Зерефа нельзя было докричаться — слова терялись в рёве бури. Нацу пытался говорить, убеждать, но чем больше он старался, тем яростнее становился ветер. В его воющем потоке Нацу различил детский плач, а ещё — мерзкий, протяжный звук, похожий на стон раненого зверя. Это была флейта. Пришлось закрыть уши, лишь бы не слышать этот леденящий душу вой. И тогда Нацу вспомнил: эту флейту действительно может слышать не каждый. Её звучание предназначено для тех, кто готов пройти через страх к просветлению. Или безумию... Нечто в облике его брата протянуло замогильным тоном:
— Ты ведь сам начал этот ритуал, братик. Самое время его закончить.
При этих словах к ногам Нацу выкатилась костяная флейта. Одного взгляда на неё было достаточно, чтобы осознать: это не простая безделушка, а ритуальная флейта Ганлин, сделанная из берцовой кости человека.
Это воспоминание обожгло свежей порцией кипящего ужаса. Ритуал, о котором идёт речь, — апогей его собственного отчаяния, обратившегося безумием. Это был ритуал Чод, отсекающий тело от мирских привязанностей, страхов и желаний. Решившийся на это человек не должен нести в себе страхов или сомнений, иначе ритуал будет обречён на провал и сработает в обратную сторону. Тот, кто решается провести этот ритуал, буквально приносит своё физическое тело в жертву злым духам, взамен получая желаемое просветление. Регулярно практикующие Чод не страшатся смерти — ведь они умирали множество раз — они могут вступать в контакт с духами, слышать голоса и видеть осознанные сны. Однако в случае провала — когда разум человека хотя бы на мгновение цепляется за мирское или пребывает в сомнении — призванные духи не уходят, а поселяются в инструменте, требуя нового подношения.
Флейта, сделанная Нацу из кости его собственного брата, стала средоточием зла. И оно не успокоится, пока не получит своё. Ему придётся умереть — метафизически — но как ему теперь не бояться смерти, когда в его жизни появилась та, к которой он накрепко привязан и душой, и телом?
Нацу поднял флейту. Его руки дрожали. Единственным способом успокоить разгневанного духа мог стать лишь ответ на терзающий его вопрос. У Нацу не было этого ответа. Значит, оставался один выход — дать духу то, чего он жаждал.
•••
—...станься со мной.
Люси резко распахнула глаза. На ладони ощущалось мягкое тепло: кто-то держал её за руку, сидя сбоку. Её грудь, перетянутая шелковым одеянием, часто вздымалась в такт сбитому — словно не принадлежащему ей — дыханию. Взяв себя в руки, она бегло изучила обстановку: развевающиеся занавеси цвета кровавого заката, слабый аромат сандала, катана в ножнах, обвязанных шелковым сагэо, и маска дракона в углу, чьи пустые глазницы казались живыми в полумраке. Прежде чем догадки успели сложиться в единую картину, голос сбоку мягко, но настойчиво повторил:
— Останься со мной, Люси.
Повернув голову, Люси потеряла дар речи. Перед ней сидел тот, кто добровольно отправил их обоих на смертную казнь, и смотрел на неё таким взглядом, что самоконтроль рассыпался, подобно частицам пудры, подхваченным дыханием. Нацу, её милый самурай. Живой и невредимый. Сидит подле неё на коленях, с нежностью перебирая огрубевшими от меча пальцами пряди её волос, а его собственные — яркие, как рассвет над горной грядой — ниспадают на плечи. Люси показалось, что время остановилось, а война, смерть и боль — лишь дурной сон из иной жизни. По её щеке невольно побежала слеза.
— Больше не надо никуда убегать, не надо страдать, — напутствовал Нацу, его голос звучал ласково, как шёпот ночного ветерка в бамбуковой роще. Он нарочно касался её кожи подушечками пальцев, вынуждая тело Люси замирать, изнемогая от желания почувствовать больше.
Многие хотя бы раз мечтали вернуться в прошлое, чтобы снова пережить беззаботные дни детства или юности. Люси не была исключением, но она и представить не могла, что судьба подарит ей шанс вернуться в ту эпоху, где воздух пахнет рисовой бумагой и порохом, где каждый закат — как прощальный, а любовь — обоюдоострый нож, готовый вскрыть обоих.
Когда его губы коснулись шеи, Люси зажмурилась и насилу прошептала:
— Нет. Там, в настоящем, остался Нацу, которому я нужна сейчас. Если останусь здесь, потеряю его навсегда.
— Между нами нет разницы, — его шёпот обжёг ухо, словно пламя дрожащей в лампе свечи. — Останься со мной — и будущее сотрётся. Во всём мире будем существовать только мы с тобой. Больше никто нас не разлучит.
От этих слов у Люси перехватило дыхание.
— Неужели будущее может исчезнуть по воле одного моего желания? Нет, Нацу, я так не могу.
Она нехотя вырвалась из его объятий и засеменила к двери, её босые ступни едва касались прохладных татами. За спиной прозвучал голос, срывающийся, как струна сямисэна:
— Прошу тебя, Люси, не покидай меня.
Коснувшись дверной ручки, Люси замерла. Сердце обливалось кровью, будто его вновь пронзило остриё вакидзаси, но умом она понимала: это единственный путь.
— Прости меня, Нацу. Я делаю это ради тебя. Ради нашего будущего.
Желая скорее закончить эту пытку, Люси толкнула дверь. Скрип дерева прозвучал подобно стону заблудшей души — пронзительно и едко. Она не видела его лица, но яснее дня представила его глаза — тёмные, как безлунная ночь, полные немой мольбы. И, чтобы не передумать, шагнула за порог.
Вопреки ожиданиям, Люси очутилась в гуще людского потока. Ослепительное солнце, только что тонувшее в багровых сумерках, теперь стояло в зените, заливая перрон золотистым светом. В воздухе витал густой запах угля, машинного масла и сладковатой выпечки из ближайшего ларька. Среди мелькающих фигур просвечивал холодный блеск рельсов, убегающих за горизонт.
Люси замерла, ошеломлённая резкой сменой декораций. Поезд, стоявший у платформы, медленно тронулся, и она инстинктивно шагнула назад, чувствуя, как вибрация передаётся через деревянные доски под ногами. Вслушиваясь в поскрипывание колёс, она машинально скользила взглядом по вагонам, пока из распахнутой двери одного из них не вырвалась фигура с развевающимся шарфом.
Парень, отчаянно отбиваясь от цепкого контролёра в форменной фуражке, спрыгнул на перрон. Его рывок был стремительным, как взмах катаной, — оторопевшему мужчине оставалось только кричать ему вслед. Ловко приземлившись на твердую почву, парень поспешил сквозь толпу прямиком к ней, оббегая людей, прячущихся от ослепительного солнца под зонтами, и перепрыгивая чемоданы.
— Люси!
Его ладони, тёплые и слегка шершавые, сжали её пальцы с такой силой, будто боялись, что она растворится в воздухе. Люси, парализованная непониманием, даже не попыталась увернуться.
— Я подумал и решил: к чёрту! — горячо молвил он, борясь со сбившимся дыханием. — Не хочу уезжать в другой город. Хочу остаться с тобой. Поговорю с родителями, поступлю в местный университет... Я не могу тебя потерять. Не сейчас. Не после всего.
Его слова смешивались с грохотом уходящего поезда. Глаза — знакомые до боли, яркие, как вспышки фейерверков на летнем фестивале, — напомнили ей о последнем совместно проведённом празднике.
— Нет… — она резко дёрнула руками, высвобождаясь из его хватки. Приняв решение единожды, она должна была оставаться верной ему до конца.
— Куда ты?! — его крик разорвал пространство, осев в её ушах горьким эхом.
Но Люси уже бежала. Ноги сами несли её вперёд — мимо киосков с газетами, мимо удивлённых лиц прохожих, мимо мальчишки-разносчика, выкрикивающего что-то о «свежих новостях». Она искала хоть какую-то лазейку, хоть один намёк на выход из этого пространства.
«Это ловушка, — стучало в висках, — я в плену своего прошлого».
С разбегу влетев в первую попавшуюся дверь, Люси на миг ощутила невесомость — и тут же грубо шлепнулась в ледяную воду. Некогда большое пространство сжалось до размеров небольшого бассейна. Люси попыталась выплыть, но сильные руки уже обвили её талию, прижимая к горячей груди. Узнав в своём спасителе Нацу, Люси зажмурилась, почувствовав, как предательское расслабление ползёт по мышцам. От него пахло ветром, солнцем, и свободой. А успокаивающие объятия обещали долгожданный покой.
— Успокойся, — его губы коснулись её мокрого виска. — Я же здесь. Всегда.
— Можешь даже не просить, я не останусь, — услышала Люси собственный голос, показавшийся ей чужим.
Нацу мягко рассмеялся, и его дыхание коснулось её мокрых волос.
— А если предложу сбежать? Прямо сейчас. Только ты и я.
Люси глубоко вдохнула. При этом движении она почувствовала, как что-то холодное обожгло кожу, и нащупала оберег. Он по-прежнему висел на её шее — единственный связующий элемент с реальным миром.
— Это же всё не взаправду, — прошептала Люси, отстраняясь.
— Что ты сказала?
Голос Нацу показался ей песком, шевелящимся под напором ветра.
— Это всё не взаправду, ведь так? Нацу рассказывал мне о лесной нечисти, потворствующей злому духу.
Она подняла глаза на Нацу и увидела, как его улыбка померкла. Испытав неподдельный ужас, Люси поспешила к бортику бассейна и уже было взялась за края, но Нацу обхватил её ноги.
— Не отпущу.
Люси боролась изо всех сил. Она вцепилась в уступ бассейна мертвой хваткой, не жалея ни пальцев, ни ногтей. Нацу держал её крепко, но Люси даже не думала сдаваться.
— Даже если ты не Нацу, мне всё равно очень жаль, — простонала Люси, прежде чем со всей силы лягнуть поддельного Нацу в живот.
Он на мгновение ослабил хватку и, приложив усилия, Люси одним рывком вырвалась наружу, сопротивляясь потокам воды, ставшей вязкой, как патока. Толщи воды нехотя отпустили её, и Люси вышла на берег озера, жадно глотая воздух ртом. Она повалилась на колени, пытаясь переварить пережитое, затем бросила взгляд через плечо, убедившись, что действительно вырвалась из плена зачарованного озера. Поверхность была девственно гладкой, подобно зеркалу. Никакого бассейна, никакого Нацу — только её собственное отражение в воде.
Люси тихо рассмеялась, почувствовав невероятное облегчение, и только теперь обратила внимание на трость, крепко сжатую в собственной руке. У неё получилось достать её со дна озера. Она справилась.
Опираясь на трость, Люси встала сначала на одну ногу, затем на другую. Мокрая майка прилипла к телу, с волос капала вода, но сама она была полностью невредима. Люси вдохнула ещё раз — полной грудью. Воздух был свежим, настоящим. Она крепче сжала трость и сделала первый шаг прочь от озера. Впереди был настоящий мир — с его болью, несовершенством, но и с настоящим Нацу, который ждал её возвращения.
Люси шла, улыбаясь своим мыслям, пока коснувшийся слуха звук флейты не стёр улыбку с её лица, заставив испытать неприятное чувство дежавю. Люси уже слышала флейту раньше, но этот звук был совсем не похож на ту сказочную мелодию — скорее, на ржание умирающей лошади. К горлу подкатил тошнотворный ком. Дурное предчувствие не заставило себя долго ждать. Ускорив шаг, Люси пошла на звук, молясь, чтобы Нацу был в порядке.
•••
Стоило Нацу коснуться губами флейты, как окружающий мир перестал существовать.
Поочередно, один за другим, умирали его страхи. Привязанности. Желания. Исчезала Люси. Исчезал и он сам.
Вытягивать звуки было тяжело. Флейта выплевывала ноты, как нечто чужеродное, и они сливались в одну унылую, леденящую кровь мелодию. Нацу самозабвенно играл на флейте, представляя, как отсекает себя от своего эго, как разделяет жизнь и смерть, как раз за разом отрезает от своего тела по кусочку, предлагая его в качестве подношения злым духам. Вокруг царили лишь пустота и тьма. И надтреснутый звук флейты, созывающий демонов на пиршество. С каждым новым звуком чернильный мрак сгущался. Обступавшие его тени водили зловещий хоровод. Словно наяву скалили свои зубы, предвкушая трапезу.
Это был путь лишения рассудка — Нацу знал это как никто другой. Однажды он уже нарушил правила, когда решился даровать своё тело, но не смог выкинуть из головы мысли о брате. В тот же миг в этот мир пришло что-то злое. Ненасытное. И если бы Нацу не запечатал свои воспоминания, его разум раскололся бы на части ещё тогда.
Теперь не изменилось ровным счётом ничего. Его по-прежнему вела не слепая вера в просветление, а безрассудное желание защитить тех, кто ему дорог. Сознание то и дело цеплялось за размытые образы из настоящего, а мысли вновь и вновь улетали к Люси. На мгновение возникла мрачная догадка: может, они с Люси уже давно мертвы? И всё это — лишь предсмертное видение? Словно чувствуя его смятение, духи недовольно склабились, отскакивая от Нацу, как от огня.
Он сознательно шёл к тому, чтобы нарушить ритуал второй раз.
— Нацу!
Голос Люси прозвучал как удар молнии среди ясного неба. В груди похолодело. Сердце вздрогнуло, словно ветка под лапками птицы, угодившей в силок. Нацу мог с лёгкостью представить, как отдаёт на растерзание своё тело, но стоило ему вообразить вместо себя Люси, как руки, сжимающие флейту, безвольно опустились. Он почувствовал себя загнанным в ловушку зверем: его разрывало между желанием обернуться и страхом увидеть её глаза. Испытывая перед этой встречей благоговейный ужас, Нацу повернул голову и лицезрел подтверждение своего главного кошмара: ему не померещилось, Люси действительно стояла в трёхстах метрах от эпицентра развернувшейся бури.
— Люси! — крикнул он, взмахнув рукой так, словно желал ударить невидимого врага наотмашь. — Уходи немедленно, тут опасно!
Подтверждая его слова, буря усилилась. В разгар дня стало темно, как ночью. Отказ Нацу от ритуала спровоцировал новую вспышку гнева изголодавшегося духа. Сердце Нацу забилось быстрее. Страх за Люси мигом вытеснил все прочие чувства.
— Не беспокойся обо мне! — крикнула она в ответ. — Просто делай то, что должен!
С этими словами Люси ловко перебросила ему трость, которую Нацу заметил только теперь, и, следуя наставлениям, отошла подальше. Едва поймав трость, Нацу восполнил недостающую в теле уверенность. Он почувствовал, как ноги налились силой, и ударил тростью о землю: два противоборствующих воздушных потока столкнулись вместе, отбросив его и Зерефа по разные стороны баррикад. Сжав в руке трость, Нацу медленно поднялся на ноги; в этот момент он заручился не только уверенностью: среди сотни других мыслей, подобно падающей звезде, блеснуло давно забытое знание.
— Ну конечно, — прошептал Нацу, изо всех сил притягивая к себе это воспоминание. — Buxus microphylla, — продолжил он громче. — Самшит мелколистный. Его кора очень прочная и хорошо подходит для таких вещей, как моя трость. Листья, кора и другие её части содержат алкалоиды, как и многие другие растения. Считается очень токсичным и ввиду этого редко применяется в медицине: передозировка приводит к рвоте, судорогам и летальному исходу.
Ветер замолчал. Даже малейшие его шевеления стихли. Проявления природы, служившие разгневанному духу дыханием и голосом, замерли, внимая его рассказу.
— Но ты должен был знать, что их концентрация невелика. Ты бы не смог дать ей смертельную дозу, даже если бы захотел. Я много раз проверял это на себе. Помимо слабости и головокружения симптомами отравления являются тошнота и рвота, чего у нашей матери не было. Врач подтвердил, что она умерла в результате отказа органов, она умерла естественной смертью. Ты никак не мог быть виноват в том, что случилось. Напротив, ей был жизненно важен хинин, заменой которому послужили те алкалоиды, которые содержались в листьях самшита: ты не усугубил течение её болезни, а облегчил последние минуты жизни.
В это же мгновение оглушительная тишина сменилась пронзительным воем. Пали тени. Нацу пригляделся к лицу юноши и увидел, как по его щеке побежала слеза. Он закрыл лицо ладонями и осел на землю. В мгновение ока взрослый юноша обернулся маленьким, рыдающим навзрыд ребенком. Едва до слуха Нацу донеслись его стенания, как сердце запричитало под напором опустошающего, отчаянного крика. Отложив трость, он подошёл ближе к брату и опустился перед ним на колени.
Ему хотелось обнять его, изо всех сил прижать к себе, подарить частичку своего тепла, но его рука, ожидаемо, прошла мимо.
— Кажется, ты пошел не туда, — прошептал Нацу обескровленными губами. — Позволь мне стать твоим проводником на пути к свету?
Зереф вытер слёзы и поднял на него заплаканные глаза. Сердце Нацу сжалось в болезненном спазме: он узнал в выражении этих глаз своего маленького, но всё же старшего брата, на которого он равнялся и которого любил всей душой. Зереф впервые предстал перед ним в истинном облике, тем самым сдув пылинки с детских воспоминаний. В черных глазах, что смотрели на него с невыразимой тоской, была заключена не присущая ребенку осознанность.
— Спасибо, братик. — Это было последнее, что Нацу услышал перед тем, как дух его брата рассеялся. Он вновь вытянул перед собой руку в беспомощном жесте утопающего, а затем, опомнившись, сложил ладони вместе и прошептал прощальные слова.
Люси наблюдала за Нацу со стороны, не смея приблизиться ни на шаг. Это прощание далось непросто не только ему, но и ей, чувствующей его боль так же остро, как если бы это была её собственная. Душа Нацу разрывалась на части — это было видно по линии плотно сжатых губ, потухшему взгляду и дрожащим пальцам. Она осторожно подошла ближе и обмерла, когда Нацу вдруг поднялся следом и взглянул на неё таким пронзительным взглядом, что едва не подкосились ноги. Затем они одновременно сорвались с места, упав в объятия друг друга. Люси обняла Нацу так крепко, что перестала слышать звуки вокруг: вместо этого для неё стучало его сердце и беспокойно шелестело собственное дыхание. Они просидели так бесконечно долго, прежде чем Люси решилась нарушить тягостное молчание:
— Когда я увидела тебя с флейтой... мне стало так страшно, — прошептала она. — Всё это выглядело неправильно. Я поняла, что теряю тебя. И не могла позволить этому случиться.
Люси сжала складки его костюма, опустив подбородок на плечо.
— Звук этой флейты предписан не каждому, — завибрировал его голос. — То, что ты его слышала, может означать одно из двух: либо ты достигла просветления, либо мы оба мертвы.
Люси отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза.
— Знаешь, я предпочла бы выбрать первый вариант. Но даже если мы оба мертвы, главное, что мы вместе.
Он посмотрел с такой выразительной и нежной тоской во взгляде, что у Люси зашлось сердце.
— Ты слишком теплая для мира теней, — сказал он непривычно нежным голосом и погладил её по щеке. Они поняли друг друга без слов и, закрыв глаза, соприкоснулись лбами. Было в этом прикосновении что-то умиротворяюще спокойное и очень личное, отчего на душе сразу стало хорошо.
Когда Нацу отстранился, Люси открыла глаза и увидела, что он смотрит на флейту.
— Нужно её похоронить, — сказал он сипло.
Флейта выглядела не просто жутко, — от её вида пробирал озноб. Люси не спрашивала, из чего она сделана, — ответ читался в напряжённых линиях лица Нацу, что кричали о сдерживаемой боли. Прикрыв глаза, Люси затихла в почтительном молчании, отдавая последнюю дань уважения умершему брату.
— Почему ты вся мокрая? — вдруг спросил Нацу. Его пальцы тревожно скользнули по её плечу, задерживаясь на влажных прядях волос. — И откуда у тебя эти ссадины?
Люси покачала головой.
— Я в порядке, Нацу. Долго рассказывать, но твои уроки плавания не прошли даром.
Он нахмурился, явно не удовлетворённый ответом.
— Не убежусь, пока сам не удостоверюсь. — Сказав это, Нацу притянул её ближе, намереваясь поднять на руки, и внезапный жар его ладоней обжёг кожу. Люси упёрлась рукой в его грудь; под пальцами угадывался неравномерный бой его сердца.
— Постой, Нацу. Мне нужно кое-что у тебя узнать.
Он посмотрел на неё, прожигая внимательным взглядом.
— И что же?
— Воспоминания вернулись к тебе? — её голос сорвался на шёпот.
Люси замерла в мучительном ожидании, не сводя с Нацу глаз. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен был его слышать. Нацу не торопился с ответом, как будто нарочно терзая её неопределённостью. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь в выражении глаз пояивлось что-то, чего Люси не видела раньше.
— А есть ли теперь разница, если мне хватило времени, чтобы влюбиться в тебя заново?
При этих словах в груди ёкнуло, будто кто-то дёрнул за невидимую нить. Люси покачала головой, изо всех сил сопротивляясь охватившим её чувствам.
— Нет, Нацу, так не пойдет... Ты же знаешь, как долго я ждала. Мне важно знать: ты вспомнил? — в её голосе прозвучала почти мольба.
Нацу бросил на неё неопределенный взгляд и вместо ответа снял с руки браслет.
— Кажется, это принадлежит тебе, — сказал он, надевая браслет на её руку. — Я взял его без спроса, уже не ожидая дождаться твоего разрешения, но теперь всё должно быть на своих местах.
У Люси вырвался радостный вздох удивления. Сквозь мутную пелену слёз она посмотрела на своё запястье и перевела взгляд на лицо Нацу — в этих чертах — по-прежнему строгих — угадывался знакомый, до боли родной лик. В этот раз она позволила поднять себя на руки и, обняв Нацу за шею, тихо спросила:
— Что будет теперь?
— Для начала нам нужно выбраться из этого места. Как ты на это смотришь?
— Очень жаль, — её голос дрогнул. — Я успела полюбить твою хижину и этот лес.
Нацу с улыбкой осмотрелся вокруг, устремив взгляд в небо.
— Думаю, я провёл в этом лесу достаточно времени, чтобы жалеть о расставании. Моё предназначение исполнено. Пора начать жить для себя.
Люси смотрела на Нацу, не в силах сдержать слёз счастья.
— И что же, ты понесешь меня до самой хижины?
Он наклонил голову, взглянув на неё серьезно, с присущей ему одному теплотой.
— Я понесу тебя на край Вселенной, если потребуется.
Люси прижалась пылающим лицом к его груди. По спине пробежали мурашки, когда его пальцы впились в кожу, крепче прижимая к телу.
— А ты поверишь мне, если я скажу, что когда-то мы состояли в одной магической гильдии? — вдруг сказал Нацу, и в его голосе Люси услышала незнакомые озорные нотки.
Она рассмеялась сквозь слёзы.
— Звучит невероятно, но если это говоришь ты, то я поверю во что угодно.
