Ambivalence

Какаши приказал мне охранять Тадзуну, но когда я услышала крик Саске, внутри будто что-то щелкнуло. Я инстинктивно дернулась, готовая вот-вот помчаться к нему на помощь, но тут же осеклась, а шестеренки в голове лихорадочно закрутились. Защита Тадзуны — приоритет. Но… Разве я могу просто стоять здесь, пока остальные сражаются? Нужно было принять решение. Срочно. Но я услышала еще один выкрик, и мои колебания тут же отсеялись. Выбор был сделан мгновенно. — Тадзуна-сан, извините… я вас ненадолго оставлю. — Давай. Иди, — старик тяжело выдохнул, но всё же кивнул. В ту же секунду я сорвалась с места. Наверное, это было оправданием самой себе, но я действительно считала, что оставить Саске одного куда опаснее, чем оставить Тадзуну рядом с Какаши. А еще я очень надеялась, что Наруто прибудет как можно скорее. Люди Гато наверняка пришли не только сюда, он должен быть уже в курсе происходящего и спешить к нам. Я в долю секунды оказалась внутри купола из зеркал — идеально гладких, полупрозрачных, сверкающих бледным светом, отражающих друг друга до бесконечности. Воздух здесь был пронизывающе холодным, пробирающим до костей. Саске уже был нехило ранен: по коже тянулись свежие порезы, из которых сочилась кровь, дыхание стало тяжелее, рванее обычного. И все же его выражение лица при моем появлении было не облегченным, а недовольным. Будто я только мешала. Впрочем, вслух он ничего не сказал. Я быстро осмотрелась, пытаясь понять, с чем именно мы имеем дело. Зеркала напоминали стеклянные панели, образующие замкнутое пространство. На вид они казались легкими и хрупкими, но я понимала: они были созданы из чакры, а значит, это не так. Все пространство заполонил «холодный» аромат, символизирующий чистоту, свежесть и морозный воздух, с легким металлическим оттенком. Это был запах Хаку, который заполнил собой все пространство. А сам Хаку двигался между зеркалами с чудовищной скоростью. Его силуэт появлялся то в одном отражении, то в другом, рассыпаясь десятками образов. Сенбоны свистели в воздухе почти без остановки — короткие вспышки металла, которые невозможно было нормально отследить взглядом. Саске резко дёрнул меня в сторону. Сразу несколько игл пролетели мимо лица, едва не задев кожу. — Не стой столбом, — холодно бросил он. И в ту же секунду сам сорвался вперёд. Я едва успела проследить за его движением. Саске метнулся к одному из зеркал, складывая печати прямо на ходу. Уже через секунду огромный огненный шар вспыхнул внутри ледяного купола, мгновенно заполняя пространство жаром. Пламя ударило в зеркало с оглушительным рёвом, лёд зашипел. Пар взметнулся вверх густыми белыми клубами, скрывая всё вокруг. На мгновение мне даже показалось, что техника сработала. Но нет. Зеркало выдержало: по его поверхности прошла лишь тонкая сеть трещин, которая почти сразу затянулась чакрой. — Таким огнем мой лед не растопить, — из клубов пара вновь появился Хаку, абсолютно невредимый и слишком быстрый. Сенбоны снова рванули в нашу сторону. Я, контролируя достаточное количество чакры в ногах для быстрого уклонения, отступила в сторону. Саске не смог: он успел отбить часть кунаем, но несколько игл все равно впились ему в плечо и бок. Он даже не поморщился, только резко выдохнул сквозь зубы. Вариантов, как действовать, у меня было немного. Я, продолжая держать чакру в ногах и в кулаке, попыталась разбить несколько зеркал. Один за другим, как мне казалось, те, в которых находится Хаку. Бесполезно. В результате — лишь трещины, которые тут же затягивались, и боль в костяшках, несмотря на количество вложенной в удар чакры. Не знаю, что это за дзюцу, но этим зеркалам мои удары были нипочем. И самое неприятное заключалось в другом. Моя скорость — то, что всегда было моим преимуществом — здесь тоже ничего не решала. Для Хаку она была недостаточной. Сенбоны летели всё плотнее, всё быстрее — казалось, сразу со всех сторон. — Это дзюцу перемещает меня через отражения. Поэтому для меня вы еле шевелитесь, — Хаку будто подметил беспомощность, которую я вдруг почувствовала. С каждой минутой боя мое беспокойство нарастало. Я поняла одну простую и неприятную вещь — мы были заперты в пространстве, где противник контролировал абсолютно всё. Я чувствовала себя загнанным зверем в тесной клетке, который мечется по кругу, пока охотник спокойно наблюдает со стороны. А в голову стреляло осознание своей бесполезности. Саске обладал высоким уровнем тайдзюцу, и это особенно бросалось в глаза сейчас, в настоящем бою. Его скорость реакции, точность движений, умение обращаться с экипировкой — всё это поражало меня. Он двигался так, будто заранее просчитывал траекторию каждой атаки. Даже находясь под постоянным градом сенбонов, он продолжал искать выход. То резко уходил в сторону, едва избегая игл, то в последний момент отбивал их кунаем с сухим металлическим звоном. Порой он буквально исчезал из поля зрения — настолько быстрыми были его рывки. Он не метался в панике, не тратил движения впустую, в отличие от меня. Каждый его шаг был попыткой что-то проверить, найти слабое место техники Хаку. Саске снова и снова вынуждал Хаку двигаться. Метал кунаи в зеркала под разными углами, пытаясь отследить закономерность перемещений между отражениями. Использовал леску, пытаясь ограничить пространство или хотя бы выиграть секунду. Несколько раз он намеренно подставлялся под атаку, лишь бы уловить момент появления настоящего тела среди отражений. Саске не просто пытался уничтожить зеркала — он проверял, как быстро Хаку реагирует, насколько сильно техника зависит от самих отражений, можно ли хотя бы на секунду нарушить этот ритм. Я отчётливо чувствовала, как сказывалось то, что я не посещала академию. У меня не было такой подготовки, как у него. Пока Саске анализировал ситуацию прямо в процессе боя, пытался адаптироваться, искать решение даже под давлением, у меня в голове стоял шум. Я не могла придумать ничего, что действительно помогло бы нам противостоять Хаку. Было ощущение, что он единственный здесь по-настоящему сражается. Наверное, сражайся я против какого-нибудь шиноби в открытой местности один на один, у меня было бы преимущество. Да только вот, реальность вдруг ударила в голову — разве ж это возможно? Шиноби на то и шиноби, что у каждого есть свои тузы в рукаве, техники и умения. Свои способы убивать. А что у меня? Только мобильность, за счет которой все, что я сейчас могу — бегать и уклоняться, и то получается паршиво. — Если получится, я бы не хотел вас убивать. И не хотел бы, чтобы вы меня убили, — голос Хаку зазвучал неожиданно спокойно. — Но я сражаюсь за свою мечту, а вы за свою. Я хочу защитить дорогого мне человека. Я хочу работать ради него, сражаться ради него, исполнить все его мечты. Это моя мечта. И если мне придется убить вас для ее осуществления, я сделаю это. Это были сильные слова. Слова, которые я дальше запомню на всю свою жизнь. Слова, которые задели меня. «Я сражаюсь за свою мечту, а вы за свою». Только вот у меня нет мечты. Я сражаюсь просто потому, что я могу. Потому что моё тело оказалось пригодно для этого. Потому что я могу этим зарабатывать на жизнь. Потому что меня определили в эту команду, дали задание. У меня нет ни мечты, ни цели. Ни причин, ни желания жить. У меня не было ничего, что заставляло бы меня по-настоящему хотеть победить. Ни малейшей мотивации выиграть этот бой, расти дальше, совершенствоваться. Ничего. Я привыкла делать, что говорят, а сама я ничего не желала. И это осознание ударило неожиданно сильно. Не только ощущением собственной физической бесполезности, но и осознанием внутренней пустоты. Осознание того, что для Хаку все происходящее, этот бой — имеют куда большее значение. Осознание того, что у него есть причины, по которым он должен победить нас, а у меня нет. «Я бы не хотел вас убивать». «Я хочу защитить дорогого мне человека». И то, что он говорит, дает мне понять, что он не плохой человек. Он просто находится по другую сторону. Просто его дорога идет вразрез с нашей. Он лишь делает то, что «хорошо» для него. Поступает так, как нужно поступить, чтобы сохранить то, что значимо для него. И нет ничьей вины, что кому-то от этого плохо. — Сакура! — крик Саске выводит меня из транса. Но это происходит слишком поздно. Я не успеваю среагировать. Я теряюсь, я забываю о том, что мы тут сражаемся. И вспоминаю об этом уже только тогда, когда слышу крик Саске, который заслоняет меня собою. Снова. Только в этот раз он, раненый, падает на меня. Черт. Черт. Черт. Слова Хаку о том, что он убьет нас, если придется, были предупреждением, что пора заканчивать. Он больше не мог тянуть время, все-таки, его чакра не бесконечна, а Саске уже начал замечать последовательность его движений. А я… я так ступила… Так, что теперь это может стоить Саске жизни. Непростительная глупость. Блять. Он падает на меня. Тяжело. Слишком тяжело для того, кто всегда казался лёгким, быстрым, неуловимым. Его тело — живой вес, который я не ожидала держать. Мои руки сжимаются сами, рефлекторно — ловят его, прижимают к себе, не дают сползти на землю. Ткань его кофты влажная, липкая. Я опускаю взгляд и вижу кровь. Слишком много крови, которая подчеркивает то, что это уже не просто ранение. Кровь. Тёплая. Липкая. Она пахнет железом — и этот запах такой до боли знакомый, достает неприятные воспоминания. Пахнет, как тогда… Так же, как пахло всё вокруг, когда Его руки перестали сжимать моё горло. Тогда она была Его. Сейчас — кровь Саске. Но руки ощущают одно и то же. И я не могу это остановить. Опять. Он смотрит на меня с такой болью, с таким отчаянием, и я… испытываю такой стыд. Он не должен был рисковать своей жизнью ради меня. Ни в коем случае. Я того не стою. Я не нуждаюсь в этом. Да что вообще его сподвигло на это?! Не смей умирать. Только не сейчас. Не из-за меня. Чёрт подери, я не готова с этим жить. Слова вырываются беззвучно — только в голове, потому что голос отказал. Я аккуратно перекладываю его с себя на землю, тут же применяя ниндзюцу, которому научилась. Я не уверена, что могу позволить себе это — Хаку тут же может атаковать, но пока он этого не делает. Я решаю, что должна хотя бы попробовать. Хоть немного, но вдруг это поможет, вдруг это спасет ему жизнь. Чакра течёт в ладони — не ровно, как обычно, а рывками. Пальцы дрожат. — Я говорил себе, что не умру, пока не убью его, — Саске еле говорит, кашляет кровью после сказанных слов, а на глаза наворачиваются слезы. И внутри будто что-то бьёт по солнечному сплетению, когда я вижу Саске таким. Когда я вижу, как сильно он не хочет умирать. Как он не может позволить себе умереть. У него ведь тоже есть цель, тоже есть причина, по которой он сражается. Так какого же хрена он это сделал? И какого хрена так подставилась я? У него есть ради чего жить. У него есть ради чего убивать. А у меня нет ничего. И мне это кажется настолько неправильным — то, что он полез под удар из-за меня. Я не знаю, что мне с этим делать. Я не хочу, чтобы так произошло. Никто не должен умереть по моей вине. Никто не должен жертвовать собой ради той, кого убить хотели даже свои. Саске закрывает глаза, и мне становится страшно. По-настоящему страшно, что это конец. — Он погиб, защищая тебя. Это заслуживает уважения. Эти слова врезаются в голову и застревают там — на повторе, на заевшей пластинке, пока я пытаюсь удержать его жизнь в этом теле. Но. — Он не погиб, — сухо отвечаю я, хотя у самой глаза на мокром месте. — Это первый раз, когда умирает твой друг? Что поделать. Таков путь шиноби. — Он не погиб, — повторяю я более жестким тоном. Я знаю это. Я чувствую. Потому что аромат кофе — густой, терпкий, напоминающий тёмные прожаренные зёрна, которым всегда пахнет от Саске — всё ещё здесь. Слабый. Почти угасший — как последние угли в пепелище, как дыхание, которое вот-вот сорвётся. Тлеет, но не исчез. Значит, он жив. Я не знаю, откуда у меня эта уверенность — уверенность, что этот запах не угаснет. Но она есть. И я вцеплюсь в неё мёртвой хваткой. Хаку что-то говорит, но я не слышу. Меня охватывают отчаяние и злость вперемешку. Меня разрывает изнутри. Саске не должен погибнуть из-за меня. Не должен. Я не позволю этому случиться. Потому что если Саске умрёт — это будет моя вина. Как тогда. Как всегда. Как будто всё, к чему я прикасаюсь, идёт прахом. И я вспоминаю одну простую истину — либо ты, либо тебя. Третьего не дано. «Если получится», упомянутое Хаку, исключается. Иначе не получится. И я должна закончить это сейчас. Я словно зверею. Я в миг оказываюсь напротив Хаку, нанося удар. Я сама не ожидала, что удар выйдет таким сильным — парень отлетает. Мне не приходится сосредотачиваться, мне не приходится контролировать свою чакру — она будто следует моим эмоциям, она сама по себе на максимуме направлена туда, куда мне нужно. Хаку быстро собирается с силами и вновь прячется в своих зеркалах. Плевать. Это конец для тебя. Я потрачу всю свою чакру, но найду тебя. Найду и прикончу. Я не медлю и ступаю на одно из нижних зеркал, начиная разгоняться. Можешь перемещаться сколько хочешь, я буду быстрее. Я тебя вычислю. Нужно только ухватиться за запах. За этот ледяной запах инея, въевшийся в воздух. Холодный, чистый, почти стерильный. Он повсюду — в каждом отражении, в каждой трещине между зеркалами, в воздухе, который обжигает лёгкие. Но теперь я чувствую его иначе. Не как угрозу. Как нить. Как след, который нельзя потерять. Он не равномерный. Я начинаю замечать это только сейчас, когда перестала метаться и просто слушаю носом. Где-то этот запах плотнее. Где-то — тоньше. Хаку думает, что его техника делает его неуловимым, но он оставляет за собой хвост. Каждый раз, когда он проскальзывает из одного зеркала в другое, запах на мгновение становится гуще в точке входа и тоньше в точке выхода. Как будто он ныряет в ледяную воду, и на поверхности остаются круги. В голове сейчас нет никаких «это невозможно», нет больше сомнений или беспокойства. Я сделаю это. Хаку пускает в ход сенбоны хаотично, но я и не пытаюсь от них уклониться. Без разницы. Иглы ранят меня, но я не обращаю никакого внимания, сосредотачиваясь на запахе: просто бегаю по зеркалам, как бешеная, пытаясь найти отличающийся от остальных запах, более живой, насыщенный. Источник. Вот он! Я действую запредельно быстро. Хаку больше не был охотником, а я зверем в клетке. Теперь он был моей добычей. Я разворачиваюсь в воздухе, не теряя скорости, и бью, вкладывая всю свою чакру. Кулак уходит в зеркало раньше, чем Хаку успевает вынырнуть из отражения. И это работает: ледяные осколки разлетаются во все стороны, а настоящий Хаку летит от моего удара. Я ловлю его прямо в воздухе, нанося еще один. Когда мы оказываемся на земле, его маска, будучи треснувшей от моего удара, окончательно раскалывается и слетает с него, что позволяет увидеть его лицо. Совсем ещё мальчишеское. Красивое, слишком мягкое для шиноби. Светлая кожа, тонкие черты, тёмные волосы, прилипшие к лицу от влаги. И глаза. В них нет ненависти. Нет злости. Нет даже страха. Только бесконечная, тихая печаль. — Забуза-сан, — он шепчет, — простите. Хаку медленно поднимает голову и смотрит на меня — спокойно, почти устало. Будто не видит перед собой врага. Будто всё это время сражался не потому, что хотел победить, а потому что просто не имел права поступить иначе. Так и есть. Я останавливаюсь прямо напротив него. Мне снова становится не по себе от его слов. От его взгляда. — Почему ты остановилась? Потому что я опять почувствовала… Жалость? Сострадание? Потому что я вижу, что ты не плохой человек. Потому что я вижу, что так же, как не хочет умирать Саске, не хочешь умирать и ты. Потому что вижу, что ты не заслуживаешь этого. Потому что ты дал понять, что сражаешься за дорогого тебе человека. Потому что у тебя есть ценности и мечты. Потому что мне сложно принять, что сейчас я все разрушу. Что я разрушу твою жизнь не просто остановив биение твоего сердца, а покончу с чем-то намного большим. С жизнью не в физическом ее проявлении, а в духовном. — Я ведь убил твоего друга, а ты все равно не можешь убить меня? Либо ты. Либо тебя. Блять. Я наношу удар, только… он выходит совсем не таким безумным, как прошлые. Таким его не добьешь. — Куда делась вся твоя сила? Знаешь, люди часто допускают эту ошибку… из жалости они не убивают своего врага и оставляют ему жизнь. Я всегда была уверена, что для меня не составит труда убить, когда потребуется. Во всяком случае, я оставляла вероятность того, что мне станет не по себе по другой причине. Но уж точно не из жалости к врагу. Жалость? Я всегда была слишком хладнокровна для этого. Но сейчас это было именно тем, что я чувствовала. — Ты ведь знаешь эту боль, верно? — вдруг говорит он. — Ни о чем не мечтать. Быть никому не нужным. Боль пустой жизни. — К чему ты ведешь? — лишь сухо спрашиваю я, не улавливая сути. — Забусе не нужен слабый шиноби. Ты уже отняла у меня смысл моего существования. — Что? Что за бред? Пустая жизнь? Да. Такова моя жизнь. Это правда. Боль пустой жизни? Нет. До сегодняшнего дня я даже никогда не задумывалась о своей пустой жизни. Она устраивала меня. Потому что я сама ее такой сделала. Это я оградила себя ото всех, а не все остальные оградились от меня. И я не испытываю боль из-за этого выбора. И это же является причиной, по которой я тронута тем, что у человека есть то, чего нет у меня. Цель, мечта, дорогой ему человек. Меня задевает белой завистью то, что я вижу, как ему это важно. Появляется ощущение, что жизнь человека, который имеет все это — ценнее моей. Но только я не понимаю, что значит потерять это. — Я не понимаю этого, — честно говорю я. — Почему ты не можешь жить для себя? — Когда-то давно у меня были дорогие мне люди… мои родители… но когда я вырос и начал узнавать мир, случилось несчастье… По коже пробежали мурашки от его слов. Мне не нравилось начало его истории. Мне вообще не нравилось, что в речи фигурировали родители. Мне было достаточно личной трагедии, и я не хотела вникать в чужую. Чтобы что? Чтобы сейчас еще сильнее предаться жалости? — Мой отец убил мою мать. А потом пытался убить меня. Я оцепенела. Сердце пропустило пару ударов. — В стране тумана всегда бушевали гражданские войны, поэтому людей, таких как я, с измененными генами, там ненавидят. Кланы с такими генами всегда использовались как основное оружие против войн, поэтому во всех кровопролитиях и несчастьях обвиняли их. И после войны таким кланам пришлось скрывать правду о себе. Тех, кто не сумел этого сделать, безжалостно уничтожили. Моя мать была наследницей одного из таких кланов. И отец узнал об этом… И когда я уже пришел в себя… я уже убил собственного отца… Меня начало трясти. Я не верила ему. Не верила ни единому его слову. — И тогда я понял одну вещь… Это ведь просто какая-то уловка, да? Это не может быть правдой. Разве такие совпадения бывают…? — Я понял, что в этом мире я никому не нужен. В голове была полнейшая каша. У меня тряслись руки, дрожали ноги. Тело стало ватным, а все вокруг будто помутнело. Я видела лишь пустой взгляд Хаку перед собой, а мой разум пытался переварить только что услышанное и найти в происходящем какой-то здравый смысл. Ведь я отказывалась верить в его слова. В его историю. Я была уверена, что все, что он говорит — это чтобы ослабить мою бдительность, и у него получалось это. Откуда он знает обо мне? Он как-то проник в мою голову, в мои мысли? Или просто издевается? Но как? Как это возможно? — И вот если бы у тебя появился человек, которому ты бы стала нужна, разве не стал бы он для тебя дороже всего на свете? Но у меня не было такого человека. И мне тяжело было это представить, чтобы дать ответ на его вопрос. — Забуса-сан приютил меня, зная, кто я такой. Моя кровь, которую все ненавидели, была нужна ему. Он не врет. И не издевается. Это все правда. Это его история. О, Боже. — Только я не нужен ему таким слабым. Я лучше умру, чем окажусь ему не нужным. Пожалуйста, убей меня. Я не могла ничего сделать. Абсолютно. Я продолжила стоять, не в силах шевельнуться, в то время как меня продолжало всю трясти от происходящего. Передо мной стоял человек с историей, пугающе похожей на мою. Разница была лишь в двух вещах: я так и не узнала, почему мой отец хотел убить меня. А Хаку после всего пережитого нашёл человека, который стал его причиной жить. У меня этого не было. И, глядя на него сейчас, я вдруг подумала — может, это даже к лучшему. Потому что мне было больно смотреть на него. Больно слышать это отчаянное «убей меня» только потому, что он снова потерял смысл своего существования. Больно осознавать, что без дорогого человека он считает себя никем. Что он не видит ценности в собственной жизни — отдельно от чужой. Знаю ли я, что значит жить для себя? Нет. Я тоже этого не знаю. Я не живу для себя. Я живу просто чтобы жить. Скорее даже, существовать. После своей трагедии я выбрала путь одиночества. Я не хотела возвращать старые связи, я не хотела возвращаться в академию, я не хотела ровным счетом ничего. Может, подсознательно боялась предательства. Но основной причиной было то, что я не видела в этом всем смысла. Я оказалась жива посредством метода исключения — либо ты, либо тебя. И просто продолжила жить эту жизнь, потому что могла. И, в общем-то, мне было ни горячо, ни холодно от того, что я выжила. И все, что я делала дальше — делала из простого «потому что могу», под направлением Ируки-сенсея. Жила, потому что могла. Тренировалась, потому что могла. Стала шиноби, потому что могла. Все. Это все, что вело меня к сегодняшнему дню. — Ты уже отобрала мою единственную причину жить. Так почему ты сейчас колеблешься? Я поняла, как Хаку смотрит на свою жизнь. Но я сама смотрела на это по-другому. Так же, как я не видела причины жить, я не видела причины умирать. Это касалось и меня, и его. И сейчас, глядя на Хаку, я видела не врага. Я видела человека, который тоже потерял себя. И потому рука просто не поднималась… — У Саске же тоже была мечта, верно? Которую я отобрал. Слова как острием по коже. Меня начинает злить факт того, что он вплетает сюда Саске. Злит то, что пытается манипулировать мною за счет этого. И особенно злит то, что у него это получается. Потому что он прав. Пока я стою здесь и размышляю о смысле жизни, Саске лежит позади меня между жизнью и смертью. И причиной этого стал Хаку. У нас тут не кухонная беседа по душам с попытками понять друг друга — у нас битва. И если сам Хаку пытается дать мне повод закончить всё сейчас — значит, так тому и быть. Зачем жалеть человека, который сам просит о смерти? Я медленно достаю кунай. В голове становится удивительно пусто. Без колебаний. Без лишних мыслей. Я срываюсь с места. Расстояние между нами сокращается за секунду. Хаку даже не пытается уклониться. Только смотрит — спокойно, почти устало. Моя рука уже идёт вниз, прямо к его шее. И в последний момент он перехватывает меня за запястье. — Прости, — какого? — Я должен кое-что сделать. И исчезает. Я резко замираю и принюхиваюсь. Запах инея всё ещё ощущается — слабее, дальше, смешиваясь с другими знакомыми ароматами. Он там же, где Какаши и Забуза. Что он задумал? Я стремительно направляюсь туда. Остатки чакры болезненно отзываются в теле, слабость дает о себе знать, а мышцы будто горят изнутри. И все же, я не медлю, почти телепортируюсь. И вижу, как Какаши проделывает дыру в груди Хаку. В груди Хаку, который загородил собой Забузу. Я едва успеваю уловить сам момент — только резкий всплеск чакры, оглушительный треск молний и ослепляющий свет, вспоровший туман. Воздух будто разрывает от этого звука. Твою мать. Он так и застыл: с рукой, насквозь пробившей грудь Хаку. Рука была скрыта внутри чужого тела почти по запястье, а из раны сочилась кровь — густая, темная, пугающе яркая на фоне тумана, окутавшего все вокруг. И реакция Забузы… я нахожу ее омерзительной. — Меня ждет смерть? — он усмехается. — Ты опять ошибся, Какаши. Но это был еще не предел. Гранью стало то, что он схватился за свой меч. Он собирался разрубить Какаши вместе с Хаку. Вместе с человеком, который умер за него. Он замахивается, и меня настолько переполняет злость, настолько вымораживает его действие, что я уже готова сорваться с места, но Какаши делает это быстрее — он перемещается вместе с Хаку, избегая удара. — Стой на месте! — кричит Какаши, замечая мой порыв. — Это мой бой. Я смотрю на Забузу, стиснув зубы. Но в этот момент мне не остается ничего, кроме как стоять и смотреть. Смотреть на человека, ради которого Хаку умер.

●●●

Когда Гато с мерзкой ухмылкой начинает пинать уже мёртвое тело Хаку, во мне что-то обрывается окончательно. Каждый удар по чужому бездыханному телу отдается у меня внутри вспышкой ярости. Хаку уже мёртв. Но этот жирный ублюдок продолжает избивать его, как вещь, как мусор, который больше не нужен. Но ещё сильнее меня выворачивает реакция Забузы. Вернее — её отсутствие. Он просто стоял и смотрел на это с абсолютным безразличием. Будто перед ним избивают не человека, который несколько минут назад закрыл его собой от смерти, а сломанный инструмент, отслуживший свое и потерявший ценность. Который он сам и выкинул. В его глазах, видимо, оно так и было. Но я не могла с этим смириться. Меня начинает трясти от злости. От омерзения. От этого чудовищного равнодушия. От мысли, что Хаку считал этого человека смыслом своей жизни. Человеком, ради которого стоило жить и умирать. Я уже делаю шаг вперёд, готовая сорваться на Гато, но рука Какаши резко останавливает меня. Тогда я не выдерживаю, и решаю обратиться к тому, кто должен остановить его. — Какого хрена ты просто стоишь? — кричу я Забузе. — Останови его! Разве Хаку для тебя ничего не значил?! — Заткнись. В мире шиноби есть только те, кого используют, и те, кто использует, — он смотрит на меня украдкой. — Мы, шиноби, всего лишь орудия. Мне нужна была только его кровь, а не он сам. Хаку не заслужил всего этого. А Забуза не заслуживал Хаку. — Он не орудие! Он человек, который жил ради тебя! — я становлюсь совсем не в силах сдерживаться. — Ты был для него всем! Ты был его мечтой, он был готов на все ради тебя! И он доказал это! Он не просто жил для тебя, он умер за тебя! Ты действительно позволишь так измываться над ним даже после его смерти?! После того, как он умер, чтобы защитить тебя? — я кричала во все горло и не заметила, как из глаз начали сочиться слезы от эмоций, наполнивших меня. — Какой же ты урод! — я дергаюсь, но Какаши держит меня на удивление крепко. — Вы же всегда были вместе! Какого черта?! Ты правда совсем ничего не чувствуешь?! — я отказывалась принимать это. Видеть этот диссонанс между чувствами Хаку и равнодушием Забузы было невыносимо. То, настолько огромной была преданность Хаку и то, насколько пустым оказался человек, ради которого он жил — мне казалось, что мое сердце сейчас разорвется от этой несправедливости. Мне было так больно и обидно за Хаку, который отдал этому уроду всего себя… — Он любил тебя, — я уже не кричала. Дыхание сбивалось от собственных слез. — Он отдал свою жизнь за тебя… Ты был для него всем… — продолжала я, не в состоянии остановиться. — Тихо, — вдруг говорит Забуза, и я оцепенела, когда поняла, что его голос дрожит. — Не нужно больше ничего говорить…