Ambivalence

Сознание ко мне возвращалось медленно, с неохотой, будто выныривая из глубокой, тёмной воды. Когда я медленно разлепляю глаза, то вижу дощатый потолок и сразу узнаю очертания комнаты, которую нам выделил Тадзуна. Запах старого дерева — терпкий, сухой, с горьковатой ноткой, которая остаётся только в очень старых домах. Комната тонет в полумраке, а тишину нарушает лишь чьё-то сонное сопение — то ли Саске, то ли Наруто. В мыслях нет ничего, хочется лишь снова закрыть глаза и провалиться в глубокий сон. Но организм противится. С каждой секундой меня начинает накрывать жуткая боль. Слабость такая, что руки не слушаются, а тело ломит так, словно каждую кость раздробили, а потом собрали обратно как попало. Даже лежать больно. Я медленно пытаюсь приподняться, но каждое движение отдаёт новой волной боли, тело еле двигается. Дыхание сбивается от всего и сразу: тяжесть ударяет в голову, к горлу подступает тошнота. Я сажусь на постели — и комнату ведёт. Не сильно, но отчётливо: потолок качается, стены плывут в сторону, в ушах шумит. Я замираю, обхватив виски кончиками пальцев, и жду, пока мир перестанет кружиться. — Как ты себя чувствуешь? — раздается слева от меня. — Лучше бы я сдохла, — вырывается из меня кое-как раньше, чем я успела подумать. Голос ломается, слова вылетают из меня полушепотом, полухрипом. — Я принесу воды. Я слышу, как Саске встаёт со своего футона, но даже не пытаюсь повернуться в его сторону. Только после его слов понимаю, насколько сухо во рту, но, честно говоря, меня это волнует меньше всего. Вода мое состояние явно не спасет. Проще, в самом деле, сразу себе вскрыть горло кунаем. Во время битвы не настолько плохо, как сейчас. По крайней мере, моторчик вроде начинает заводиться, а голова потихоньку включается. Я тяжело выдыхаю, пытаясь что-либо вспомнить. Потому что момент, в который я ложусь спать здесь, напрочь отсутствует. Саске. Точно. Он — последнее, что я помню. Когда Забуза рухнул замертво и всё закончилось, я сразу бросилась к Саске — проверить, как он. Снова применила медицинское ниндзюцу, черт знает, на каких остатках чакры. Помню, как выдохнула с облегчением, когда он открыл глаза. И всё. Дальше — провал. Саске возвращается со стаканом воды и молча садится рядом с моим футоном. Смирно ждёт, будто прекрасно понимает, сколько сил мне сейчас требуется даже на то, чтобы просто протянуть руку. Я выдыхаю ещё раз, прежде чем заставить себя выпрямиться. Тело протестует мгновенно — мышцы тянет болью, руки дрожат от напряжения. Саске не торопит меня, держит стакан передо мной, терпеливо и неподвижно. Я наконец дотягиваюсь до него и забираю стакан из его рук. Пальцы предательски подрагивают, и я почти уверена, что сейчас расплескаю половину воды на себя. Но всё же подношу его к губам и делаю первый глоток. Вода холодная. Я чувствую, как с первым глотком в горле что-то разлепляется — но недостаточно. Со вторым становится легче дышать. С третьим — возвращается понимание, что я всё ещё жива. — Позвать Какаши-сенсея? — спрашивает он, и я наконец-то медленно поднимаю на него взгляд. Голова тяжёлая, шея плохо слушается, но я всё же заставляю себя посмотреть ему в лицо. — А что, у Какаши-сенсея есть какая-то волшебная техника, которая исцеляет от всех болезней? Казалось бы, откуда у меня вообще берутся силы на сарказм в таком состоянии. Но мыслей в голове почти нет — слова вырываются быстрее, чем я успеваю их обдумать. Видимо, это просто моя гнилая натура лезет наружу, потому что, наверное, стоило бы сказать обычное человеческое «спасибо». Но я смотрю на Саске и сразу ловлю диссонанс между тем, что помню, и тем, что вижу. Последнее воспоминание — там, на мосту. Он открывает глаза. Весь потрёпанный, израненный, в крови. Для меня это было словно вчера. Только вот действительно ли вчера? Сейчас на Саске не было ни единого ранения. Ни царапины, ни шрама. Ничего. Либо мой сарказм был не к месту, и техника действительно имеется, либо… — Сколько я спала? — Спала? — его лицо остается спокойным, но он подчеркивает это так, будто усмехается. — Ты была без сознания неделю. Неделю. Вот как. Это многое объясняет. Иронично, что последствия комы ощущаются гораздо хуже, чем последствия битвы не на жизнь, а на смерть. Тело ломит вовсе не от ранений — а просто-напросто от того, что оно забыло уже, что такое движение. Голова гудит не от сотрясения или потери крови, а от того, что мозг отвык обрабатывать сигналы. А тошнота — подарок от вестибулярного аппарата. Личная месть организма за попытку снова привести его в рабочее состояние. — Какаши-сенсей сказал, что у тебя нет серьезных ранений, что твой организм всего лишь требует восстановления. Да неужели? А по ощущениям мой организм играет со мной очень злую шутку. Не думаю, что после недельного восстановления должно быть чувство, будто тебя перемололи в жерновах. — Можешь достать аптечку из моего рюкзака? Саске поднимается без лишних слов, направляясь к моему рюкзаку, который так и стоял возле стены все эти дни. Опускается на корточки, расстёгивает клапан. Слышится тихий шорох ткани, негромкий стук металла о металл — кунаи, свитки, мелкие инструменты внутри сдвигаются, звенят друг о друга. Он недолго роется внутри и достаёт небольшую тёмную сумку, а затем протягивает её мне, забирая другой рукой стакан, который я всё ещё держу. Плечо неприятно тянет, как только я поднимаю руку выше. Но я замечаю, что тремор потихоньку сходит на нет. Руки всё ещё ватные, слабость никуда не делась, но их уже не потряхивает. Пальцы слушаются чуть лучше, чем минуту назад. Я медленно расстёгиваю сумку, перебирая содержимое пальцами почти автоматически. Бинты, маленькие баночки, склянка с мазью. И наконец — крошечный свёрток из плотной бумаги. Обезболивающее. Я разворачиваю бумагу осторожно, будто внутри что-то хрупкое. Не хрупкое, но я все равно привыкла действовать аккуратно, в нежелании раздавить мелкие пилюли, которые стоят недешево. В нос ударяет резкий травяной запах — горький, терпкий, с ноткой сушёной полыни. Я осторожно беру одну тёмную таблетку, оставляя свёрток на футоне. Саске снова протягивает стакан, и я принимаю его. Вода всё так же холодна. Я закидываю таблетку в рот, делаю глоток и жду, пока горький комок скатится по горлу. Лекарство противное, но привычное. Я знаю — через полчаса станет легче. Или хотя бы перестанет тошнить. — Спасибо, — наконец-то решаюсь сказать я. Саске ничего не отвечает мне, лишь забирает стакан из рук.

●●●

Я плачу, когда стою перед могилой Хаку. Мы навещаем место их с Забузой захоронения перед самым возвращением в Коноху. Всё, что произошло на мосту, уже кажется каким-то сном. Тяжело заново переваривать и осознавать случившееся — особенно то, насколько похожи наши с Хаку истории. Когда прокручиваешь всё это, эмоции накатывают с новой силой. Мне было больно думать о Хаку. Больно думать о его жизни, так похожей на мою, и особенно — о том, как эта жизнь закончилась. Мне было безумно жаль его. И больше всего я жалею его именно из-за того, что он встретил Забузу. От одной мысли становилось тяжело: Хаку было настолько одиноко, настолько больно жить в этом мире одному, что человек, который до самого конца не понимал его ценности, стал для него целым миром. Разве это правильно? Разве оно стоило того? Я не могла смотреть на их встречу как на что-то хорошее. Да, возможно, рядом с Забузой Хаку впервые почувствовал себя нужным. Возможно, впервые нашёл причину жить. Но разве жизнь, где ты готов умереть за человека, который не осознает твою ценность даже в момент потери, можно назвать счастливой? Точно нет. Я бы так не хотела. Мне невыносимо думать о том, что Хаку умер ради человека, который слишком поздно понял, кем тот был для него на самом деле. Слишком поздно заметил, сколько любви, преданности и боли скрывалось за этой тихой улыбкой. Хаку заслуживал лучшей жизни. Покойся с миром. Несмотря на то, что в конце Забуза всё-таки осознал свои чувства, внутри меня остался неприятный осадок. А его слова намертво засели в голове: «В мире шиноби есть только те, кого используют, и те, кто использует. Мы, шиноби, всего лишь орудия». Эта фраза не давала мне покоя. Не давала — потому что я чувствовала: это не просто то, во что он верил. А потому что в этом действительно был смысл. Мои руки, до этого сложенные в молитве, медленно опускаются. Я сделала шаг назад и вслух повторила фразу Забузы — так, чтобы слышал Какаши. Глаза все еще были мокрые от слез, но голос был ровным. — Что вы думаете об этом, Какаши-сенсей? Мне было особенно интересно послушать его ответ. Как человека, который, одобряя нашу команду, сказал: «Тех, кто нарушает законы ниндзя, часто называют ничтожествами, но те, кто не заботится о своих товарищах — они куда хуже». Эти слова давали понять, во что верит сам Какаши. Так что же он скажет? — Шиноби не дозволено следовать своим собственным желаниям. Существование в качестве оружия для своей деревни куда более важно. В скрытом листе все точно так же. Почему-то меня воротило от этих слов.

●●●

Обратно мы плывём на корабле. В Страну Волн добирались на маленькой лодке — скрытно, стараясь не привлекать лишнего внимания. Сейчас задача другая: нужно как можно скорее вернуться в родное селение. Эта миссия заняла у нас намного больше времени, чем должна была. Я чувствую себя разбитой. Тело восстановилось, но внутри — пустота. Моральным силам неоткуда взяться. Я сижу на палубе, прислонившись спиной к борту, и бездумно провожаю взглядом облака. Тишину вокруг разбивает только плеск воды за кормой. От мерного покачивания корабля клонит в сон. В какой-то момент Саске усаживается рядом. — Что произошло? — спрашивает он тихо. — О чём ты? — искренне не понимаю я. — Сентиментальность тебе не свойственна. Почему ты плакала на могиле тех, кто нас чуть не убил? Я молчу, обдумывая ответ, который могла бы озвучить ему. Сказать ему правду — что плакала от сострадания, от этой невыносимой несправедливости, от болезненных параллелей — я не могла. Слишком много личного за этим скрывается. Мы не настолько близки, чтобы я выворачивала перед ним душу. Близки… Что вообще скрывается за этим словом? Что вообще делает людей близкими? Меня настолько поразила история Хаку, что я совсем забыла о другом. О том, что Саске подставился из-за меня. Так же, как и Хаку, он был готов пожертвовать собой. Своей жизнью. Своими мечтами. Ради меня. И я до сих пор не знаю, что его на это сподвигло. Я даже не сказала ему спасибо. И разве такие вещи… не делают нас ближе? Он чуть не погиб из-за меня. Действительно чуть не умер. А я даже не считаю нужным объясниться перед ним — почему человек, который чуть не убил его, вызвал во мне больше чувств, чем сам Саске со своим поступком? Но я уже знала одну важную деталь. Хаку был слишком добрым. Он не хотел нас убивать. Саске выжил не потому, что я вовремя применила ниндзюцу, а потому что сам Хаку специально не целился в жизненно важные органы. Мне рассказал об этом Какаши — уже намного после того, как я очнулась. Непринуждённо похвалил меня за ниндзюцу, за старания, а потом объяснил: все раны Саске зажили так быстро именно благодаря мне, не оставив даже шрамов. Но только телесные повреждения. Будь у него серьёзные внутренние ранения — с моим только что выученным ниндзюцу я бы ничего не сделала. Мои же раны от сенбонов до сих пор не зажили до конца. Под бинтами ещё саднит, ноет при резких движениях. Они напоминают о себе каждый раз, когда я поворачиваюсь или поднимаю руку. И почему-то это кажется справедливым. — Спасибо тебе, — лишь говорю я, игнорируя вопрос Саске. Именно это я сейчас считаю самым важным. Он хмурится, явно недоумевая, поэтому я добавляю. — Ты спас мне жизнь. Спасибо тебе. Он в привычной манере молчит, не считая нужным ответить. Я нарушаю тишину почти сразу. — Можешь мне пообещать кое-что? — Смотря что, — в его взгляде сразу появляется настороженность. — Никогда больше так не делай. Никогда и ни при каких условиях не ставь мою жизнь выше собственной. Можешь спасать кого угодно, но не меня. Не смей, — даже произнеся это вслух, я понимала, насколько странная эта просьба, но я действительно хотела этого. Я бы предпочла такой исход для себя, чем нести ответственность за чужую жизнь или смерть. — Серьёзно думаешь, что я смогу позволить товарищу умереть? — Саске фыркает. — Если бы я попросил тебя о том же, ты бы могла мне такое пообещать? Я молчу, ведь и без моего подтверждения мы оба знаем, что нет. Не будь мне Саске даже товарищем, плюй я на него с высокой колокольни, я бы не смогла просто оставить всё как есть и дать кому-то умереть, зная, что могу спасти его. Но это потому что я мыслю иначе. Мне не страшна смерть. Мне жить страшнее, чем умирать. У меня нет причины жить. Я существую, не живу. Просто плыву по течению, не заботясь о завтрашнем дне, не заботясь о будущем. Но почему Саске не может? Когда у него есть причина жить, когда он так боится смерти? Я видела ту боль в его глазах… Так почему он признаёт, что готов поступить так снова? — Нет, — отвечаю я. — Но я прошу тебя об этом не просто так. Я не боюсь умереть, Саске. Мне нечего терять. В отличие от тебя, у меня нет причин жить. Нет цели, нет мечты. Моя жизнь ничего не стоит. В этот момент я ловлю себя на мысли, что всё, как говорил Забуза. Вот почему его слова не давали мне покоя. Ведь так и есть, я — орудие. Я не человек, у которого есть ценности и мечты. Просто орудие, которое в любой момент может стать непригодным. И эта мысль, под таким углом, мне… неприятна. Но она кажется правдивой. Только так я вижу свою жизнь. Существование. — Совсем идиотка? — резко говорит он. — Если у тебя нет причины жить сейчас, это не значит, что она не появится позже. И не смей думать, что твоя жизнь ничего не стоит. Ты просто пока не понимаешь её ценность. Пока не понимаю её ценность? Да, не понимаю. Но разве не я сама определяю это? Моя жизнь пуста. И я сомневаюсь, что это когда-то изменится. — Я никогда не пообещаю тебе ничего подобного, — говорит он в заключение. Я смиренно молчу. Может, хотя бы примет к сведению в следующий раз. По крайней мере, теперь он знает мою точку зрения. — Так ты расскажешь, что произошло? — снова интересуется он. Не думала, что ему это будет настолько интересно. — Я не хочу об этом говорить, — честно отвечаю я, не находя ответа лучше. Но тема о «личном» ведёт меня в иное русло. Я вспоминаю одну деталь, которая тоже вызывает во мне немалое любопытство. Почему бы и мне не попробовать поинтересоваться… — Что это за человек, которого ты хочешь убить? Саске вмиг меняется в лице. Я вспомнила одну старую книгу, которую нашла когда-то в пыльном углу библиотеки. Она была не о техниках и не о травах — о людях. О том, как тело предаёт то, что мы прячем. О непроизвольных жестах. О том, как лицо человека становится прозрачным, когда он думает о том, кто занимает все его мысли. «Когда человек думает о том, кто ему дорог, краешки его губ непроизвольно приподнимаются. Совсем чуть-чуть. На долю секунды. Заметить это может только очень внимательный глаз. А если мысли о том, кто неприятен — брови едва заметно сходятся к переносице». Но лицо Саске… он не просто нахмурился. Я будто прочувствовала всю его ненависть к этому человеку. Взгляд оскалился от одной только мысли о нём. На секунду мне даже показалось, что запах кофе, которым от него веет, изменился — стал грубее, тяжелее, горче. Это было не «неприятно». Это было что-то за гранью. Живая, рвущаяся наружу тьма, которую он обычно держал под замком. Мне тут же захотелось перемотать время назад, чтобы не задавать этот вопрос. Я уже понимала — ответа я не получу, а настрой был испорчен. — Я не хочу об этом говорить, — он цедит это сквозь зубы, будто с трудом сдерживаясь.