2.
16 мая 2023 г., 20:55
Как бы ни сетовали школьники на невозможность «жить», выпадение учебы на лучшие годы взрослеющей личности не плохо. Пусть у государства свои планы на каждого, кто под каким стандартом приживется. Образовательные учреждения дают несколько больше, чем знания. И домашние задания, которые Арсений имеет полное право возненавидеть заново.
На выходную неделю Лизе выдают списки списков. Фотография — исписанная мелким почерком доска. Сестра достаточно взрослая, чтобы справляться самой, однако в некоторых предметах ей все еще необходима помощь. Отец не предполагает, что Арсений на уравнения окружностей смотрит с абсолютно пустой головой. И это нужно объяснить понятным для «ребенка», — если произнести вслух, можно получить от Лизы пеналом — языком. Пока сестра задумчиво точит зубы о колпачок ручки.
— Я хочу себе такого парня, как Антон, — откинувшись на спинку стула, заявляет она.
— Не надо, — подавив нервный смешок, Арсений реагирует автоматически и себе удивляется; защитная реакция мозга или правда, выгорающая спустя годы отношений.
— Если тебе не нравится, не встречайся! — надувается Лиза, тыча в локоть мокрым колпачком.
Арсений уверен, сестра из этических соображений не добавляет «мне больше достанется». И возможно, «проследи, чтобы его никто не занимал». Можно сколько угодно осуждать девочек за бесконечные мысли о романтике и прочем — обо всем, кроме учебы. Не забывая, как они когда-то всем шестым пубертатным «бэ» пускают слюни на длинноногих девушек старшеклассников.
На кухне сидит отец и горбится над раковиной грязной посуды мама. Телевизор, если верить каталогу, транслирует ток-шоу. Женщина из зала, размахивая порванным, очевидно, в течение предыдущего выступления плаката, кричит: «Как я объясню это своим детям?»
Арсению следует спросить Диму. Савина знает, кто и по каким причинам недоговаривает. Ей везет с родителями. Лизе предстоит окунуться в похожую осознанность: свободных отношений с высланным не построить. Или все гораздо проще. Люди рождаются по всей планете и не заслуживают плохого отношения из-за места, в котором их угораздило покинуть материнскую утробу.
Входящий вызов. Чем дальше в отношения, тем чаще Антон звонит, стоит о нем только подумать.
— Я на месте. Выходи давай.
Лиза уже льнет ухом к смартфону с другой стороны, прислушиваясь. Арсений щелкает сестру по носу и встает; несколько рассеянных кругов по комнате.
— Меня уроки с Лизой посадили учить. Мы пока не все.
Вздох. Или Антон выпивает залпом йогурт.
— Спроси ее, там много еще?
Арсений замедляется у плаката на стене. Кудрявый поп-исполнитель в свитере и голубых трусах. Шестью годами ранее он завален хламом на дне шкафа. Подростку-Арсению данные изображения высокого качества служат для несколько других целей. А потом Лиза под предлогом «тебе же не нужны» выпрашивает плакаты для украшения собственной комнаты.
— Антон тебя спрашивает, — зачем-то прикрыв пальцами динамик, Арсений тянет губы вопросом к сестре, — много осталось сделать?
— А вы гулять? — ноет Лиза, округлив глаза.
— Пожалуйста, быстрее, — покосившись на плакат, просит Арсений.
— Мистер Ответственность, научи ее пользоваться Интернетом, — насмешливо подсказывают по ту сторону вызова. — А то найдешь около подъезда ледышку, а не меня.
— В качестве компенсации вынесу тебе шарф, — «и немного поцелуев, если это способно загладить мою вину».
Собеседник замолкает. Из звуков — завывание ветра и далекий стук «рыбешек». Лиза, покуксившись, находит силы заглянуть в тетрадку и даже почеркать на полях вычисления. Со своей стороны Арсений делает выводы: после знакомства необязательно караулить друг друга у подъездов, скрываясь.
— Реально холодно, — наконец нарушает молчание Антон. — Я не помню, говорил ли тебе, но в нашем языке вопрос «хочешь греться вместе?» нельзя переводить буквально. Это устойчивое выражение, если я правильно понимаю этот термин. «Хочешь греться вместе?» — предложение руки и сердца. Я не знаю, зачем тебе эта информация, — все же добавляет Антон со смехом.
Высланные удивительны. Арсений не объяснит, почему формирование предложений дается сейчас с таким трудом и голос смягчен до опасной консистенции.
— А как это звучит?
Первые высланные способны определить путь по морскому шуму. Их язык — мурлыканье и вздохи, что-то неясное, но интуитивное понятное. Антон после «хочешь греться вместе?» произносит еще несколько фраз, позволяя Арсению слушать. Как раковину с курорта, которыми по вине родственников заставлена полка в гостиной и в которых на самом деле слышно течение крови, не более. Под звуки этого языка можно танцевать. Самые лучшие колыбельные должны быть у высланных.
— Если ты снимешь сережки, можешь подняться, — сдавленным полушепотом.
— Угу. Погоди.
Сосредоточенное пыхтение прервано криками со стороны. Успокаивающая интонация Антона — против откровенной враждебности. Шелест пуховика. Лиза бросает ручку: она тоже хочет бежать за Арсением из комнаты, но у входной двери предпринимает взрослое решение свернуть к родителям.
Металл перил обжигает кожу. Арсений — прямо так, в домашних штанах и футболке, с глупой надеждой на иммунитет. О себе люди думают бóльшую часть жизни. Надо же иногда менять пластинку.
Противники Антона — трое — ставят первоначальной целью разбить лицо высланного о металлическую дверь подъезда. Однако до шеи мелким подонкам дотянуться проблематично. И они, суки, сосредоточив силы ниже, нападают.
Антон валится на бок, задрав колени. Большие добрые руки защищают не лицо — живот. Одна мразь пинает в ребра, другая замахивается с явным намерением врезать по почкам. Арсений толкает третьего в сторону сообщников, намереваясь уложить всю компанию по принципу домино, однако безуспешно. Выделяющийся агрессивными скулами лидер опирается на лежащего Антона, пытаясь дать пинка в пах, но тот вовремя поднимает ногу.
Идет снег. При соприкосновении с кожей Арсения он тает, сбегает по ладоням, запястьям, капает с локтей. Кулаки скользкие. Высланные могут быть хоть трижды за жизнь, но есть люди, ради которых Арсений будет драться. До травмпункта и полиции, если потребуется. По подбородку и щекам Антона течет кровь. Он судорожно хватает ртом воздух, старательно фокусируя взгляд. Арсений сглатывает, оказываясь на лопатках рядом. Под плечом хрустит телефон, его или Антона. Не закрывать глаза. Не сдаваться.
— Убью!
Ветер подхватывает рев отца, разнося по двору боль и ярость. Противников действительно «сдувает». Арсений цепляется за горячее отцовское предплечье, поднимаясь на ноги. Голове только бы вывернуться на невозможное количество градусов к Антону. Тот улыбается губами, разбитыми на алеющие сегменты. На пуховике — отпечатки подошв.
***
«Скорую» вызывать нельзя. Потребуются документы, и придется диктовать «пятьдесят седьмая ячейка». При отце, который обрабатывает раны Антона, принимая вату и бутыльки из рук мамы с аптечкой наготове. Лиза плачет, закрывшись в комнате: ей не дают ни поучаствовать в процессе спасения, ни посмотреть. — Пойду пуховик почищу, — Арсений, повозив указательным по столешнице, разворачивается к выходу. Его живота касается рука в кровоподтеках. Разбитые костяшки. Арсений тянется, чтобы поцеловать в зацветающий синяк на скуле, забывая о присутствии остальных. Инициативу останавливает кровавый пузырь, за выдох надувшийся из носа. Когда Антон подносит к дрожащей поверхности палец, лопается. — Я приму меры, — пыхтит отец, меняя одну ватку на другую. — У нас камера в домофоне есть. Я их… Арсений вытаскивает из носа темные коросты и дает крови капать в раковину. Отцу нельзя знать. Благо, повреждения на лице отвлекают его от проколов. Сережки, наверное, в пуховике. Вытащить их из карманов и переложить в собственные. Шмыгнув, Арсений подставляет ладонь струе холодной воды. Затем трет ткань, маскируя чужие следы. В нападении есть его вина: именно Арсений просит Антона говорить на родном языке. А подонки наслаждаются новыми свободами. У Антона вздувается правая щека. Синяк на синяке. Арсений клянется не целовать до полного заживления. Поручение сделать компресс после долгих инструкций отдано маме. Нагнать отца по пути в ванную. Сейчас или никогда. — А если бы Антон был высланным, ты бы нас спас? «Смешной ребенок молотит чушь», — написано на усмешке отца. Пусть, Арсению важно задать этот вопрос. — Антон не может быть высланным, — втолковывает родитель, словно чертовы формулы окружности. — Он хороший парень. Думаешь, его приняли за высланного? — Ничего не думаю, — шепчет Арсений. Головокружение и горький привкус разочарования на языке. Опереться лбом на отцовское плечо — отчаянная попытка прочесть мысли. — Я бы не отдал тебя этим нелюдям. Чокнутый мир. Отец имеет в виду Антона, а не подонков у подъезда. — Тебя любить я буду в любом случае, — обнимая за плечи, отец говорит решительно. — А к твоим партнерам приму меры. Ты же знаешь.***
Больница, в которой работает Дима, ютится на краю города. Три этажа. Розоватые стены противостоят снегу. К зданию доступен проезд через дворы, без пробок — в любое время суток. Поэтому «Скорые» сворачивают к хлипким воротам с завидной частотой. Общественный транспорт поблизости не останавливается. Стечение двух обстоятельств — Дима ругается на фельдшеров и работает один. Из капюшона пуховика торчит нос. Арсений предпринимает несколько попыток выманить Антона из своеобразного убежища. Беседа по частям не собирается, в отличие от белой гадости под ногами. Пьяная компания, оккупировавшая детскую площадку, лепит снеговика. Вместо носа — пивная бутылка. На стене кто-то пишет черной краской, неразборчиво. Фонарям тяжело; линзы подслеповато мигают. Руки собирают снег, автоматически формируют снежок. Даже приятно. Арсений рассматривает на свет покрасневшую ладонь. Освобождает вторую, метнув самодельный снаряд на проезжую часть. Со стороны парадного входа выступают яркими прямоугольниками два окна. На первом этаже, между гардеробом и регистратурой, и на третьем этаже, предпоследнее слева. Темными силуэтами к стеклу жмутся растения: громоздкие горшки и тонкие стебли. Нижнее окно украшено наклейками с символикой Дня Воссоединения. Арсений, обогнав Антона, преграждает путь. Промокшие ботинки неохотно гнутся. Встать на носочки и осторожно прижаться ко лбу. Антон закрывает глаза чуть раньше, скривившись от боли. — Я был неосторожен, — слова затянувшимся ранам губ даются с трудом, — забылся. Мои проблемы. Больничный двор украшает снежная фигура. Серебристый автомобиль не надеется выбраться. — Ты не один. Пожалуйста, не забывай, — Арсений, поглаживая шумные рукава пуховика, отступает. Здание строится явно для других целей. Удивительно узкие коридоры. Если у стены стоит каталка, рядом может пройти человек средней комплекции. Остальные обречены передвигаться приставным шагом. Пространство от кофейных аппаратов до гардероба занимает цветное стекло. Настольная лампа сторожа проецирует на пол узор. Радиоприемник вещает надтреснуто о финансах. — Дмитрий Темурович разрешил подняться сразу. Вы только бахилы возьмите, — просит старичок в огромных шерстяных носках. Сморщенный и темный, как чайный пакетик на носовом платке. Друзья Антона шутят, что с каждым ограничением образования человечество на шаг ближе к образованию нового народа — уборщиков. Не так унизительно, как «высланные». Антон и Арсений проходят мимо картохранилища к двери на лестницу. Из последних сил светит табличка эвакуационного выхода. Шагать вместе, чтобы запутать эхо. На последнем повороте живота Арсения примирительно касаются. Антону нужно время. И сон. Дима занят пациентами: проходит, указывая на стулья в коридоре. Ждать. Антон, вернувшись в капюшон, сворачивается кое-как на трех, положив голову Арсению на колени. Сжатые кулаки спрятаны под мышками. Ближайшее помещение — кабинет сдачи анализов с невыводимым запахом мочи. Приоткрытая дверь демонстрирует клеенку и жестяной горшок. Пол выкрашен в потрескавшийся коричневый. Дыхание Антона спокойно. Арсений смотрит в конец коридора, темное окно с громоздким горшком. Без зеленого хвоста сверху. Только маленькие из-за расстояния отражения ожидающих. Телефон, к счастью, не проваливается на дно кармана. Короткую вибрацию уведомления Арсений чувствует. Сообщение от отца. «Празднуем День Воссоединения в Романовском. 18:00. Приглашаю тебя и Антона». Хлопает дверь палаты. Антон сквозь дрему вздыхает. Дима бесшумно передвигается по коридору, стаскивая с рук перчатки. Он заходит в помещение напротив, чтобы вымыть руки. Надписи на каждом горшке и клеенке — как трещины. Сомнений не возникает: Дима в произошедшем винит Арсения. И вообще, будто он лично принимает законы против высланных. Белый халат под скрещенными на груди руками смят. Ни один из бодрствующих не решается покинуть темный коридор. Кабинет Димы — дальше, дразнится теплой желтой полоской по полу. Там наверняка фотографии в рамках, Савина и Катя. Возможность дискриминации практически нулевая. Тонкое кольцо поблескивает на безымянном. Арсений сжимает зубы. После встречи с Димой Антон поедет домой, чтобы вернуться уже завтра, к ярмарке. Туда, к высланным, добираться легко и быстро. Обратно — скоро это станет невозможным. — Не знаю, что ты ему говоришь, — четко произносит Дима, — но он верит. Арсений боится пошевелиться. Наплевав на количество инфекций, пальцы до побеления сжимают сиденье больничного стула с обеих сторон. — У меня нет иллюзий на твой счет. Ни на чей. Ситуация будет ухудшаться. И ты не последуешь за Антоном. — Почему? — во рту пересыхает, и язык с готовностью напоминает о привкусе крови. — Ты хочешь сказать, — усмехнувшись, уточняет Дима, — что добровольно отправишься в изгнание? Арсений порывается сказать «да». Хотя бы кивнуть. Но не может. Антон делает паузу между вдохом и выдохом чуть больше, чем нужно. Он притворяется спящим. И Дима, кажется, в курсе.***
В прошлом году они с Антоном стоят на этом самом месте. Раньше здесь покачивается на ветру указатель. Высланным отведены дальние павильоны и самый мелкий шрифт, но ищущие, как известно, да найдут. Пусть даже придется потоптаться в сугробе, пытаясь разглядеть хоть что-то. Национальные сережки на языке высланных называются «кяэт наа» — в мочках, «кяэт мэ» — в септуме. С тоской оглядеться. Знакомого стука не слышно. Да, кто-то из высланных бродит здесь с замазанными проколами и рассматривает собственную культуру, не забывая о дистанции. Прошлогодний Антон, целуя Арсения в макушку, случайно цепляется «рыбешками» за волосы. Ни туда, ни сюда. Чертову кучу времени они проводят, пытаясь извлечь кяэт мэ без повреждения темной шевелюры. В конце концов Арсений говорит: — Дергай! Антон дергает. Быстро и почти безболезненно — глаза все равно щиплет. Арсению не то страшно идти одному, не то после разоблачения Димы все это кажется не поддержкой Антона, а лицемерием. Ведь он ничем не помогает, эгоистично отстаивая интересы одного человека. Потому что не вешает на людей ярлыки. Чтобы на собственной груди сверкало и переливалось янтарным «предатель». Других бесполезно убеждать в обратном. Антон в больнице поднимает голову с коленок Арсения как можно естественнее, и потом все трое, дежурант и двое гостей, пьют чай с конфетами. Точнее, Антон пьет йогурт. Разговор идет о какой-то ерунде, потому что драку, описанную другу в импульсивном звонке, упоминать желания нет. Поступая наверняка неправильно, Арсений сбегает оттуда. Высказанная Антону отговорка нелепа. Кому-то же нужно остаться наедине. Сторож на первом этаже некстати ударяется в футбольную радио-ностальгию, между прочим упоминая, что Антон сюда регулярно захаживает, «а вы здесь новый и редкий гость». «Чужой», — по-своему трактует Арсений, спеша убраться. На дворе так и тянет пнуть машину Димы, стряхивая снег. Сознание вовремя напоминает, кто во всем виноват. У транспорта, доставляющего Антона от ячеек к городу, возникают проблемы с документами. Такова официальная причина. Задержка исчисляется часами. Антон звонит: предупреждает, что вряд ли успеет на ярмарку. Вот Арсений здесь, а указатель — дальше, на расчищенной дороге. Мужчина в заляпанных ботинках посыпает лед песком с неизвестными ядовитыми добавками. Мозг, запутавшись в отдаваемых сигналах, направляет к высланным — в предполагаемом направлении. Арсений действительно не знает, зачем заявляется к началу утренних мероприятий. Нет ничего ужасного, чтобы смять распечатанную программку и сунуть в карман. На замерзших руках трескается кожа. Если резко выдохнуть, держа палец под носом, на коже останется кровавая крошка. Маршруты в столь ранний час изучают несколько туристических групп. Со стаканчиками кофе перебегают от одного павильона к другому волонтеры. Когда-то в Арсения таким образом впечатывается один из этих сонных молодых людей. И под благовидным предлогом — чистить испорченную кофе рубашку — заманивает в павильон высланных. Арсений без лишних вопросов отделяется от университетской группы, окутанной бубнежом куратора-философа, худшего экскурсовода по совместительству. Возможно, стук «рыбешек» обладает гипнотическим действием. К концу дня у Арсения появляется номер телефона. Подписанный «Антон» — так зовут нерасторопного парня. Отец из-за позднего возвращения ругается. Мама пытается отстирать рубашку, не подозревая, что отвратительное кофейное пятно — навсегда. Впрочем, Арсению даже нравится. На первое свидание с Антоном он надевает именно эту рубашку. Что-то новое в этом году придумывают. Перед павильоном высланных поставлены скамейки. Четыре ряда. Низкие, как в университетском спортзале. На допотопном проекторе полулежит девушка в шубке и с кяэт мэ; «рыбешки», видимо, от скуки подкрашены фиолетовым маркером, лежащим тут же, на тумбе. Вход в павильон завешан простыней, помеченной прямоугольником света. — Здравствуйте. — Привет, — девушка вертит по сторонам головой, оценивая ожидающую публику: старушка из тех, что по утрам выклянчивает сидячие места в автобусе, и гражданин Похмел-как-у-больной-собаки. Четвероногие, правда, не заслуживают такого сравнения. — Ну что, можем начинать? Стук несколько другой. Или Арсений сходит с ума. — А что сейчас будет, не подскажете? — все содержание программки из головы мгновенно улетучивается. — Вступление, — девушка очаровательно улыбается. — Вы присаживайтесь. Может быть, низкие скамейки выбраны не просто так. Арсений обхватывает колени, оказываясь в уютной «энергосберегающей» позиции. Похожим образом рекомендуется свернуться при попадании в воду. Не держаться за дверь и шептать «Роза», да. Отчаянно не хватает Антона. Когда они говорят по телефону, Арсений предлагает запустить видео-звонок. Чтобы хотя бы так провести время вместе и отвлечь от невеселых мыслей. Паникующие пассажиры сметают все продовольственные запасы. Странные люди ходят по вагонам и выборочно сканируют паспорта. Одного высланного и вовсе уводят под нарастающий вопросительный гул. — Высланные — добрый и сильный народ, — девушка включает фоном видео без звука, и проектор, потрескивая, принимается за работу. Арсений не видит выступающую, но помнит, что рядом со специфическим устройством передачи изображения пестрит фиолетовыми абстракциями ноутбук. Остальным людям на скамейках плевать. Считая Арсения, трое. Золотая публика. — Их культура относительно других северных молода, однако практически нетронута. Это обусловлено вынужденной изоляцией от остального мира, — на следующей фразе девушка повышает голос: — Все знают по договор Ямратурта? Арсений, с трудом оторвавшись от кадров добрых краснощеких лиц, поворачивается назад и кивает. Оперативная поддержка интерактива. Так смешно, что хочется плакать. Девушку же подобное взаимодействие с аудиторией побуждает продолжать рассказ. — Влияние международных конфликтов на высланных минимально. При этом ячейки имеют единственного соседа по сухопутной границе на юге. Представители высланных не оставляют попыток установить доверительные отношения с ним. Однако соседствующее, то есть, наше государство не считает приемлемым любые проявления дружелюбия. Беспристрастное повествование. Эта девушка лет на десять младше Антона. Не исключено, что и кяэт мэ она носит раз в год «по приколу», черкая по «рыбешкам» маркером. — В девяносто третьем году территории всех ячеек с добровольного согласия высланных присоединены к нашему государству. После чего была проведена политика дискриминации по национальному признаку. Историки считают, что мотив — попытка освободить жилые территории под добычу полезных ископаемых. Пусть сейчас высланным наоборот въезд не поощряют. В день знакомства с родителями, вечером, Антон читает очень много новостей. Не ограничившись Интернет-изданиями, лезет на форумы и сообщества социальных сетей. Набирающая популярность теория — «нападение» льда подстроено, чтобы уничтожить всех и сразу и не придумывать новые законы. Арсению вдруг становится очень холодно. Шумный вдох. Девушка, подавив кашель, тараторит снова: — Одна из особенностей высланных — преобразование изгнания в элемент культуры, формирование идеологии… Друзья Антона придерживаются агностицизма, но вывезти откровенный пиздец без представления высшей силы непросто. Арсений расспрашивает как-то, не особо увлекаясь. Вера высланных насчитывает пять духов: четыре руководят стихиями, пятый — временем. Они не верят в осознанное существование после смерти. Одна из причин, формирующих отличие. Высланные по-настоящему ценят жизнь: другой никогда и нигде не будет. Арсений моргает. Потом еще раз. Изображение на простыне будто прерывается, пару раз в предложение. Сделать несколько фотографий на телефон, заполучив недовольные охи тремя рядами дальше. От старушки, если к ней никто за выступление не подсаживается. Пальцы стремительно застывают, листая «Галерею». На одном снимке удается запечатлеть «двадцать пятый кадр». Фотография транспорта, где сейчас заточен Антон. Средство передвижения не похоже на автобус, грузовик или поезд. Это просто серая труба, которая вгрызается в лед; будь у нее мысли, она мечтала бы уничтожить всех пассажиров. В павильоне работает несколько обогревателей. Помещение пастельных тонов с яркими вкраплениями. Высланные умеют создавать атмосферу «дома», несмотря на место проживания человека. Антону достаточно обнять. Арсений проверяет наличие уведомлений на экране смартфона и решает через полчаса звонить сам. «Заинтересованных» в тепле становится больше. Девушка с шубкой через плечо сразу всем нужна, потому что экскурсоводы сюда группы водят редко. Арсения манит отдел национальной одежды. Без переговоров с самим собой и иллюзии выбора. Переодеваться за башней из пустых коробок. Одеяние — дальний родственник пуховика Антона. Шерстяной. Свободные рукава возможно затянуть с помощью шнурков на запястьях. Вышивка, напоминающая солнечные лучи, расходится от живота по всему телу. Сложив ладони чуть выше пупка, Арсений втягивает носом воздух. Он — часть высланных. С заживающими синяками и выпрошенным поцелуем Антона на губах. С запахом русых кудрей между пальцами. Когда они встречаются перед отъездом, на полусгнившей остановке, Антон позволяет перебирать свои волосы, растирать краснеющие кончики ушей. Арсений и с ним когда-нибудь решится на серьезный разговор. — Вот вы где! — восклицает девушка. Настоящий «скример» из-за коробок. Все влажные фантазии с Арсения мигом сваливаются. — А я вас ищу! Познакомиться хотела, — от интенсивной мимики кяэт мэ раскачивается. Девушка тянет узкую ладонь. — Вам тут единственному все это интересно. Меня Полина зовут! — Арсений. Количество микровыражений в минуту от нации к нации разнится и напрямую влияет на уровень расположения собеседника. Больше — лучше. Чем теплее страна, тем чаще двигается лицо. Полина не может быть высланной, и все-таки Арсений интересуется, кивая на «рыбешек»: — Это ваше настоящее имя? Или вы его сменили… для безопасности? Фыркнув, Полина нетерпеливо машет темными косами. Они задевают рукава со шнуровкой и рыбообразной вышивкой. — В детстве папа звал меня «саим татшаа'мр'витла». Но это переводится как «мой несносный ребенок». У женщин высланных шире бедра и крепче руки. Вероятно, Полина растет в теплом городе. С «неприятной» родословной. Арсений раскидывает руки и обводит одеяние внимательным взглядом. — Не подскажете, что на мне надето? — Свадебный наряд, — Полина заливается краской, убирает выскользнувшую из косы прядь за ухо. — А вы с кем-нибудь встречаетесь? — Мужской или женский? — Сначала это не имело значения. Они ничем не отличаются. Но потом вышивку стали делать разными нитями. Мужчинам — черной, женщинам — белой. У вас… Нить бесцветная, так что этот тэтш'ви, можно сказать, унисекс. — Интересно, — выдыхает Арсений. В голове образовываются странные мысли. Нереалистичные наброски будущего. — Как говорится, если хочешь изучить любую культуру, начни с порохон или свадьбы, — Полина складывает руки замком и прижимает их к подбородку. Встрепенувшись, хватает Арсения за рукав и тянет к теплому свету и посетителям, которые вяло перебрасываются словами через подобия стендов. У прилавка стоит проигрыватель. Музыка высланных не продвигается дальше жестких дисков и DVD, возможно, «пиратских» сайтов, так как каждая публикация продирается через крайне чувствительную цензуру. — Туктут Наамрвишт, — щелкнув кнопкой, объявляет Полина. — Он написал это сто лет назад. У Антона национальная музыка сохранена в память телефона, а не в онлайн-плейлисты. На всякий случай. Правда, эта композиция играет в динамиках павильона прошлого года. Тогда Антон оттаскивает Арсения за запястье к относительно свободному от посетителей отделу. Он не рассказывает, почему они должны соединить ладони друг друга — правую с правой, левую с левой — и развести руки в стороны. Это имеет сходство с детсадовским танцем «Лодочка»; и Лиза, и Савина через это проходят. Антон не объясняет плавные движения ног и собственный подрагивающий голос. Вопрос на языке высланных. Нет уверенности, что он переводится как «хочешь греться вместе?» Арсений тогда переспрашивает, получая в ответ грубоватую шутку и откровение «что-то я поплыл». Полина показывает. Удивленная, что Арсения не приходится учить движениям с нуля. — Жизни двух людей соединяются. Это их общее судно. Они и есть судно. Вышивка на рукавах — борты лодки, если вы заметили, и вода с рыбой. В музыке высланных живет море. У Туктутов, определенно, к ней талант.***
Серая труба прибывает с опозданием в сутки. Арсений может дуться сколько угодно, но Дима подвозит к полусгнившей остановке. От темного дыма, которым окутано жуткое средство передвижения, желательно прятаться в машине. Диме как-то привозят, разумеется, с опозданием, несколько ребят со слабыми легкими. Оправдываясь, что остальным «некогда»; читать как «больницы с необходимым оборудованием не предназначены для высланных». Дима тогда высказывает, делая акцент на последнем слове: — Они предназначены для людей. Высланные вываливаются на волю, потирая синяки под глазами, с открытыми ртами. Усидеть на месте просто невозможно. Арсений, распахнув дверцу, срывается на бег. Он кое-что покупает на ярмарке. Упаси пятый дух высланных, не для свадьбы. Повод гораздо хуже. Даже Полина, взявшая на себя упаковку, соглашается: она бы не сделала это ни под каким предлогом. Снег стонет под широкими подошвами. Кто-то Арсению улыбается. А в остальном — толпа пассажиров, недовольных и напуганных беспричинной задержкой транспорта. Самых обыкновенных. Решено оставаться на месте; Арсений думает, для танцев сейчас не время. Отек со щеки спадает. По лицу темнеют болячки, которые Антон расковыривает, очевидно, за время ожидания. Поцелуем Арсений подбирает фантом йогурта со вкусом черники. Шуршание пуховика. Неважно, кто и что вокруг. Объятиям нужно задержаться и чуть-чуть покачать Арсения. Антон не отпускает. — Мое ты эмоциональное солнышко, — шепот прямо в губы: шершавые куски омертвевшей кожи, засохшие в свернувшейся крови; Арсений целует снова, поверхностно, обхватив Антона за пояс. В ответ стучат «рыбешки». Антон, демонстрируя из-под капюшона смеющиеся глаза, кивает куда-то за спину Арсения. Конечно же, Дима. И бензин недешевый, чтобы греться по несколько часов. — Привет. Как ты? — Привет. Вроде нормально. Происходит заминка. Арсений, разумеется, забирается на сиденье прямо за Димой. Фигура Антона, мотнувшись к передней дверце, открывает заднюю.
