Принц, которого не было

      — Дракарис!       Сиракс, стоявшая рядом с Караксесом на возвышении, подняла голову и впилась взглядом пронзительно голубых глаз в свою всадницу, будто спрашивая «ты, правда, этого хочешь?». Нет, хотелось закричать Рейнире, я хочу совсем другого. Но она только поджала губы, опустив голову, чувствуя, как из-под сжатых до боли век сочилась влага. Послышались тяжелые драконьи шаги: один, второй, третий… Глаза сами распахнулись, когда жар зарождающего огня окатил всех — золотая леди открыла пасть, и на секунду можно было увидеть, как у нее в глотке заклокотало солнце с синими молниями. Рейнире пришлось схватиться за Деймона, чтобы не кинуться останавливать своего дракона.       На линии огня было построено погребальное ложе: дерево, ткани и с дюжину подушек. Несколько раз ее переспрашивали о подушках, но принцесса — теперь уже королева — твердо стояла на своем. Отец любил подушки, отец любил комфорт; если ей пришлось бы сжечь все проклятые подушки в Красном замке, она сожгла бы их, чтобы в последние мгновения на этой земле, пока драконий огонь не превратит всё, что осталось от короля Визериса, первого этого имени, в прах с торчащим оттуда Черным Пламенем, отцу было комфортно.       Когда золото залило тело и последнее ложе, Рейнира на мгновение оказалась в прошлом. Вместо богато украшенных тканей, за которыми даже не было видно дерева, показались балки, а рядом с большим сооружением появилось еще одно — поменьше. Мир перевернулся вверх ногами, заставив выдохнуть с громким стоном-рыданием. Только плечо Деймона, за которое Рейнира держалась, не дало ей упасть. Нет, не в этот раз. Это не мать и брат, не проживший и дня, она не маленькая девочка, ошарашенная происходящим и носящая под сердцем дитя, она — королева. Она останется на ногах.       Взволнованные взгляды детей, невесток, внуков и придворных Рейнира чувствовала кожей, но глаза были прикованы к месту, где рокотало золотое пламя, пожирая тело её отца. Мы пришли из огня, мы уходим в огонь — мысль, пульсировала в голове, будто боевой барабан, не давая сорваться с места и кинуться к пожарищу, чтобы обнять холодное тело в последний раз. Теперь ему не было холодно, Сиракс согрела его.       Слезы, до этого стекавшие на щеки струйками, полились настоящим ручьем, а дыхание начало срываться. Рейнира знала, что её рыдания слышны даже за гулом огня, но королевский образ беспокоил ее в последнюю очередь. Тут, рядом с погребальным костром, она не была ни принцессой, ни королевой, ни даже матерью. Она была дочерью, потерявшей последнего родителя. Когда умерла Эймма Аррен, Рейнире не досталось шанса оплакать маму, слишком много всего произошло сразу после похорон. В этот раз никто не посмеет встать между ней и горем. В этот раз никакая политика, никакие «необходимые меры» не остановят её перед тем, чтобы пролить все слезы, которые должны пролиться.       Когда огонь потух, Рейнира отогнала всех слуг и сама опустилась на колени, собирая прах отца. Её платье было покрыто тонким серым слоем, ладони казались ладонями мертвеца, рукава были мокрыми и грязными от постоянного утирания слез, но сердце было полно решимости. Отец заслужил, чтобы после смерти о нём позаботились с любовью, чтобы то, что от него осталось, было со всей нежностью собрано в урну. Чтобы последним, кто касался короля была его единственная дочь, его отрада, его наследница.       Рейнира оседлала Сиракс прямо там, на холме на берегу Черноводной: урна в одной руке, поводья в другой. Королевство не перестанет существовать без неё, а она — она чувствовала, что умрет, если не поместит отца рядом с другими Таргариенами прошлого сама. Её золотая леди издала последний горестный крик, будто вынимающий душу через звук, и оттолкнулась от земли.       В воздухе всё теряло смысл. Рейнира не была уверена — спит она, мертва или жива. Только три вещи были важны: горячее седло под бедрами, теплая урна в руках и крики, её и Сиракс, которые никто не услышит. Они были так высоко в облаках, что одежда и волосы пропитались влагой, а холод, наверное, кусался как дикий зверь. Рейнира не знала, она не чувствовала ничего, кроме жара под собой и в руке, побелевшей от напряжения — так крепко она держалась за урну. Будто не сохранность отцовского праха зависела от этой хватки, а жизнь самой Рейниры. Разожми она пальцы, точно полетит вниз; никакие цепи ей не помогут.       — Откройте усыпальницу, — спешившись, приказала она, не зная даже, с кем говорит. Лица смазывались, точно на картине, на которую пролили вино, но то не были слезы. Слезы высохли где-то над Узким морем, глаза даже кололо от недостатка влаги. Рейнира и чувствовала это, и нет. Все неудобства, казалось, происходили с кем-то другим. Разум лишь отмечал, что пальцы на урне устали, что горло сорвано и говорить было сложно, может даже больно, что тяжелое от влаги платье тянуло к земле. Но спина оставалась ровной, хватка стальной, а голос твердым.       Рейнира не стала дожидаться ответа и пошла к усыпальнице сама: она знала замок, как знала каждую морщинку на своем лице, ноги нашли дорогу без единой подсказки. Ум вновь погрузился во влажные облака, застилающие взор. Рука, свободная от урны, потянула тяжелую дверь, но та не поддавалась.       — Ты не должна делать это сама, — вторая рука легла на её. Сначала Рейнира хотела развернуться и приказать наглецу не сметь прикасаться к ней, но когда она стрельнула взглядом вверх на говорящего, пришлось несколько раз моргнуть. Она знала это лицо и таким — размытым, нечетким. Джейс, ее старший законный сын, смотрел на нее с высоты роста Харвина, если не выше. Что-то внутри лопнуло со звоном, точно слишком сильно натянутая струна.       — Где слуги? — спросила Рейнира бездумно. Плевать она хотела, где слуги и почему они ослушались её приказа. Слова сами слетели с губ, потому что иначе с них слетели бы только жалкие стоны.       — Мы распугали их, леди-мать, — ответил Джейс, слабо улыбнувшись.       — Я, наверное, больше всех, — раздался другой голос. Рейнира резко повернула голову на звук и встретилась с глазами Деймона на лице другого старшего сына, настоящего старшего сына. Каннибал, где-то за туманом горя появилось понимание. Ну, конечно, кто из слуг, даже на Драконьем камне, рискнет оставаться во дворе, когда рядом приземляется самый свирепый дракон за всю историю после Рока Валирии?       — Мама, — другой голос. Её сладкий мальчик, который, пусть и догнал Джейса, но всегда останется малышом в её сердце. Люк выглядел растрепанным и уставшим, но решительным, — отойди.       Рейнира сделала несколько шагов в сторону, давая сыновьям достаточно пространства, чтобы они могли открыть тяжелые двери усыпальницы. Джофф тоже был тут, как оказалось, даже Эйгон и Визерис каким-то чудом топтались рядом с Деймоном. Рейнира не помнила других драконов в небе, не помнила даже криков или хлопанье крыльев. В момент, когда ей пришлось остановиться, какая-то разумная часть вынырнула из тяжелых, мокрых облаков горя и отметила, что она могла их слышать или видеть краем глаза, но в памяти этого не было.       — Пойдем, — Джейс взял её под руку, в которой не было урны и помог спуститься по крутым ступеням. Рейнира бы не упала, она знала это — не с прахом отца. Но поддержка от сыновей помогала. Пока Джейс позволял опираться на его твердый шаг, другие взяли факелы и освещали путь.       Всё, что было дальше, Рейнира помнила урывками: вместо одной урны в руках было две; прах из одной пересыпается в другую; мысль в голове, что теперь мама и папа всегда будут вместе. Закончив с этим, она немного пришла в себя и поставила урну с высеченной на ней каменной короной на место подле короля Джейхейриса. После взгляд скользнул на длинные ряды: под каждым углублением была табличка:Эйгон-Дракон, Завоеватель; королева Висенья и рядом пустота с подписью «королева Рейнис»; король Эйнис; король Мейгор, и ячейки ниже полнились и полнились именами принцев и принцесс. Но там, где теперь стояла урна отца, не было ничего. Рейнира почувствовала тошноту и одновременно недостаток воздуха. Глаза её распахнулись в панике, она открывала и закрывала рот, пытаясь вздохнуть, но не могла.       — Мама, — Джофф повернул её к себе, — мама, что с тобой?       — Подпись, — выдавила Рейнира, и слова заставили её сделать вдох. — Никто никогда не узнает их, — в ужасе прошептала она, — я должна сделать табличку, я должна…       — Мама, успокойся, — твердо произнес Люк, подходя ближе, — мы все сделаем…       — Нет, нет, — Рейнира замотала головой, — я должна удостовериться, что всё будет правильно.       — Мы обо всем позаботимся, — как маленькому ребенку нежно сказал Бейлон. — Все будет правильно, мы достойно почтим дядю.       — И маму, — испуганно добавила Рейнира, — мама была королевой, — она сказала это так, будто никто из её детей не понимал, что Эймма Аррен была единственной любовью отца, его королевой и матерью единственного выжившего ребенка.       — И бабушку тоже, — заверил Джейс.       — Мама? — Визерис, ее малыш, звучал испуганно. Он оторвался от Деймона и сделал несколько неуверенных шагов к ней. Паника отступила под давлением злости: конечно, он был испуган! Никогда в своей короткой жизни он не видел мать в таком состоянии. Рейнира отругала себя за слабость, за то, что позволила безумию захватить её, и опустилась на колени. Она хотела улыбнуться, но губы отказывались слушаться.       — Все хорошо, Визерис, — заверила она тепло, — мама просто очень скучает по твоему дедушке. Ты был назван в его честь, — бездумные слова — сын и так это знал, а король не упускал возможности об этом упомянуть, довольный выбором имени для внука донельзя.       Визерис кивнул, улыбнувшись неловко, по-детски — явно не зная, как ему реагировать. Рейнира протянула руки, и он сделал несколько шагов к ней, позволив заключить себя в крепкие, бережные объятья.       — Визерис, — прошептала Рейнира, поглаживая серебряный шелк волос сына, — мой милый Визерис.       Сколько времени она держала младшего в объятьях, она никогда не узнает, но в какой-то момент на израненную душу бальзамом пролилось спокойствие. Рейнира отстранилась, поцеловала заплаканное и растерянное лицо Визериса и встала. Она даже не знала, говорили ли присутствующие или нет, что они делали, пока её горе успокаивали объятья, но разум вновь немного прояснился.       — Подготовьте табличку, я подожду тут, — прошептала она, всем и никому одновременно.       — Мама, — позвал кто-то из сыновей, но Рейнира не озаботилась даже тем, чтобы понять, кто с ней разговаривает, единственное, что она видела — место последнего упокоения родителей. Лишь рука поднялась в ответ, показывая, что решение окончательное.       Тихие разговоры, шорохи многочисленных шагов, начавшиеся вокруг Рейниры, наконец-то удалились и принесли облегчение. Она подождала несколько мгновений, а потом вновь опустилась на колени, почувствовав, как боль от них стрельнула вверх — наследная принцесса не была привычна стоять так. Но иначе было просто невозможно: она наклонилась вперед и спрятала лицо в ладонях, позволив рыданиям захватить её.       Теплые руки, обхватившие Рейниру, заставили вздрогнуть: от неожиданности, но больше от страха, что она не услышала правильно и вновь испугала детей. Подняв голову, она встретилась взглядом с Деймоном, осмотрелась, отметив, что в усыпальнице остались только они, и вернула внимание на его глаза. Её муж, её опора, поддержка, её дикий дракон, оседлать которого до конце не смогла даже сама Рейнира, был точно отражением её горя. Пустота, которую она чувствовала внутри, она видела на его лице; боль, сжиравшая остатки разума, прослеживалась в морщинках на его лбу. Это был первый раз, когда Рейнира видела Деймона таким — уничтоженным, низведенным до воплощенного страдания. Все его существо пропало под давлением горя, вся уверенность испарилась, вся удаль исчезла.       Не осталось ничего. Ничего кроме ужаса потери.       — Деймон, — прошептала Рейнира, потянувшись к нему и обнимая в ответ. Рыдания стали сильнее, душащими, болезненными, но приносящими толику облегчения. Мир перестал существовать, остались только сильные руки мужа, его дрожащее тело, его горе, накрывшее ее, точно горячее драконье крыло.       Никто не любил отца так, как они двое. Никто не мог понять всю глубину отчаяния, в которое они провалились. Их дети тяжело переживали смерть Визериса, но только Рейнира и Деймон потеряли не просто отца и брата, но целый мир, каким они его знали. Ничто не будет прежним, горе никогда не оставит их, печать этой потери станет клеймом, выжженным на их душах. И только они могут понять бездну боли друг друга.

*

      Это понимание — единственное, что позволило Рейнире собраться с силами и отпустить Деймона горевать. Ей нужна была поддержка, его поддержка, но сейчас муж был бледным призраком того мужчины, которого она любила. Рейнира и сама была бы такой, если бы на её плечи не давила ответственность. Она справится. У неё были сыновья, упрямство дракона и взращенное долгими годами в роли наследницы чувство долга. Сначала надо было разобраться с делами. Потом она тоже запрется в покоях и позволит горю свести её с ума— и это больше, чем всё остальное, толкало её вперед. Каждый раз, когда хотелось упасть на пол, свернуться калачиком и начать рыдать, Рейнира напоминала себе, что еще немного и она сможет это сделать. Напоминание открывало ей второе дыхание, и она могла даже выдавить слова поддержки.       На следующий день после похорон, когда вся семья вернулась в Красный замок, Рейнира отдала все необходимые приказы: подготовить Драконье логово для коронации, созвать лордов, которые смогут прибыть за две недели, созвать тех, кому понадобится больше времени на дорогу, чтобы принести клятвы уже после, рассчитав время, чтобы сделать всё сразу. Рейнира хотела в один день получить обеты от лордов для неё, как для их королевы, и для Люцериса, как для Принца Драконьего камня. Когда-то она думала, что это будет большим событием, пиром даже, но теперь её воротило от мысли праздновать своё воцарение. Это как танцевать на костях отца.       После приказов пришла пора стать главой семьи. Малый совет отца прекрасно справлялся с задачами, Рейнира была его частью столько лет, что успела изучить все слабые и сильные стороны каждого лорда-советника. В последние две недели перед смертью короля, тогда ещё Принцесса Драконьего камня возглавляла этот совет на время, пока её отец не мог подняться с постели. Ноги, шутил он, отказываются подчиняться монаршей воле. Если и были другие недуги, которые беспокоили его, он о них молчал. Каждый день проводил в компании внуков и правнуков, рассказывал истории о Завоевании и Старой Валирии, хохотал так, что слышала вся Твердыня Мейгора. И когда он не проснулся, никто не мог поверить — настолько здоровым он казался. Или хотел казаться.       В эти две недели отец звал Рейниру к себе каждый вечер. Ей стоило бы догадаться, что за весельем пряталась боль, за жизнерадостным поведением — предчувствие смерти. Но как могла она догадаться, если сама мысль о воцарении никогда не связывалась с тем, что отца не станет? Рейнира была наследницей, это значило, что король подготовил её на момент, когда он умрет, но вопреки пониманию, разум отказывался принимать такую вероятность. Для неё Визерис Таргариен был бессмертным, вечным и нерушимым, как стены Драконьего камня.       Только теперь Рейнира понимала, почему ей так казалось. Когда она заходила в детскую, где были её младшенькие, её дети от Деймона, она чувствовала, что сама стала башней Драконьего камня: неважно, что происходило внутри или снаружи, она обязана была выглядеть нерушимой, несгибаемой, непоколебимой. Рейнира и так напугала Визериса и, наверное, Эйгона, хотя он этого не показывал, так что ей приходилось стараться куда сильнее, чтобы убедить сыновей, что она в порядке. Слава всем богам, Висенья была слишком маленькой, чтобы семья, спешившая за своей матерью и женой, не стала брать с собой принцессу.       Дочь, не видевшая мать с самых похорон, врезалась в Рейниру серебряным вихрем радости и криков. Улыбка сама собой расцвела на лице. Пока малышка рассказывала как все вдруг начали суетиться, тёти увели её к племянникам, она не успела даже понять, что происходит, а потом заваливала вопросами о том, куда все делись, Рейнира смогла ещё лучше закутаться в роль матери — роль, дававшуюся ей проще всех остальных. Она души не чаяла в своих сыновьях, но дочь… дочь была особенной. Столько попыток, шесть мальчишек и, наконец-то, девочка. Идеальная маленькая принцесса, названная в честь самой великой королевы.       Рейнира подняла её на руки и села на софу, приводя в порядок волосы Висеньи и внимательно слушая. Дочь взяла всё самое ужасное и великое от своих родителей: она была очаровательна, хитра и бесстрашна, как её мать, и неугомонна, мятежна и сильна, как её отец. Сочетание, которое в будущем станет головной болью для всего королевства. Если Рейниру когда-то считали даром и проклятьем, Висенья обещала доказать, что людям просто не с чем было сравнивать. Эта красивая принцесса посрамит всех других своими выходками и, насколько бы её матери, королеве и ответственной за всех подданных, не хотелось это признавать, всегда сумеет выбраться сухой из воды. Рейнира побольше многих знала о том, что милая улыбка, невинные глаза и подвешенный язык могут делать с теми, кто на неё зол. Даже будучи взрослой женщиной и бабушкой четырех, она не гнушалась использовать это в свою пользу.       Эйгон, всегда чудом оказывающийся рядом с сестрой, незаметно для Рейниры подкрался и уже сидел справа, улыбаясь. Так близко, что его рука касалась бедра матери. Конечно, её смелый мальчик не боялся, а если произошедшее в усыпальнице и испугало его, он уже все для себя объяснил и оправдал. Эйгон даже в свои девять был слишком умным, видят боги. В кого пошел он оставалось только гадать: он взял весь огонь от родителей, но умел его контролировать с искусностью, которой поражалась даже Рейнира. В его маленькой голове было куда больше знаний, чем должно в таком возрасте, но Эйгон никогда не бахвалился, жадно впитывая новую информацию. Даже на советах он так внимательно слушал, что Рейнира диву давалась, сама она, будучи чашницей, умирала от скуки.       Если кто-то и помог Визерису справиться с тем ужасом, через который его провела собственная мать, то это точно был Эйгон. Младший сын тоже подошел ближе и сел слева, пусть в его позе и чувствовалось напряжение. Рейнира знала, что ей надо было объясниться, но Висенья не замолкала, давая повод притвориться, что ничего не произошло. Постепенно расспросы закончились, и сыновья тоже были допущены в разговор — не матерью, разумеется, мать была такой же заложницей желаний Висеньи, как и её братья. Рейниру это веселило. Она могла в любой момент перехватить контроль, но просто не хотела. Это был такой обычный момент, что она на все время оживленного щебетания детей смогла заставить себя забыть о смерти отца. Да и сами дети, ведомые Висеньей, не до конца ещё осознавшей, что произошло, отвлеклись от тяжелых мыслей. Рейнира знала, что Эйгон и Визерис проплакали всю ночь на Драконьем камне: она спала урывками и каждый раз, проснувшись, отправляла слуг проверить каждые покои, где была ее семья — чтобы все были на месте. Ей докладывали о плаче несколько раз, и несколько раз Рейнира поднималась и шла в покои младших сыновей, чтобы успокоить их. Она пела им и гладила по головам, боясь, что их слезы были связаны не со смертью деда, а с тем, что они увидели в усыпальнице.       — Эйгон, — когда тянуть дольше было нельзя, Рейнира поймала момент и обратилась к старшему, — Висенья была совсем маленькой, когда посетила Драконий камень, ты уже рассказал ей, в каких покоях ты спал?       — Там другие покои? — внимание дочери переключалось мгновенно, и теперь она с широкими глазами смотрела то на мать, то на брата.       — Совсем другие, — кивнул Эйгон, после короткого, но слишком взрослого взгляда в глаза Рейниры. — В некоторых нет окон.       — Нет окон? — любопытство разгорелось так, что, казалось, дочь превратится в драконье пламя в любую секунду.       — Совсем. Пойдем, у меня есть книга, где можно поискать покои, в которых мы с Визерисом спали, — Эйгон уже протянул руку, чтобы помочь Висенье слезть с колен матери, и повел её в другую часть детской.       Рейнира, смотря на них, положила ладонь на ногу Визериса, но этого и не требовалось, он даже не попытался встать.       — Мам, — позвал он, пока сама мать еще не была готова говорить, давая время Эйгону и Висенье уйти подальше, — не надо.       Повернув голову, Рейнира всмотрелась в лицо сына. Откуда у её детей было столько понимания? Она в их возрасте не понимала вообще ничего, как сейчас казалось. Но это было так давно, тридцать лет назад… может, на деле, и маленькая Отрада Королевства была куда мудрее, чем помнилось взрослой? Может, Рейнира так привыкла быть матерью и оберегать, что забыла, откуда взялась её собственная мудрость — из испытаний, наблюдений за проблемами взрослых, понимания, что мир куда сложнее, чем игрушки и скучные занятия с септами и мейстерами.       — Я, — начала Рейнира решительно и осеклась. Она — что? Должна объяснить? Что тут объяснять? Визерису восемь, он уже знает, что мир сложный и несправедливый, иногда ужасающий и безжалостный.       — Я должна извиниться, — тихо сказала Рейнира.       — Не надо, мам, — повторил сын. — Когда я вырасту, я стану рыцарем, как отец, рыцари должны защищать женщин и детей. Я защитил тебя вчера.       Визерис говорил это таким самодовольным голосом, с таким бахвальством, что Рейнира не смогла сдержать смешок.       — Ты станешь самым лучшим рыцарем, которого только знало королевство, — согласилась она. Самым невыносимым, наверное, тоже. Деймон любил рисоваться, как сейчас делал это Визерис. Иногда доходило до абсурда и Рейнира была уверена, что сын посрамит отца. По крайней мере, у их среднего ребенка не было и призрака внутренних демонов — все, через что ему приходилось пройти, он воспринимал с улыбкой.       — Ты защитил меня вчера, как настоящий рыцарь, — продолжила Рейнира, — я думала, что это неправильно, ты ещё ребенок…       — Ма-ам! — протестующе застонал Визерис.       — Ты ещё не получил шпоры, — поправилась она, принимая правила игры. И, получив в ответ улыбку, закончила, — но теперь я вижу, что была неправа. Иногда даже сильным леди нужен рыцарь.       — Ты самая сильная леди во всем мире, — заверил Визерис. — Ну, ты и Висенья.       Посмотрев на дочь, сидевшую рядом с Эйгоном на полу, внимательно слушавшую и рассматривавшую картинки, Рейнира рассмеялась.       — Да, Висенья станет самой сильной леди. Иногда, — голос её стал немного серьезней, — нам не хочется этого признавать, — повернувшись на сына, она мягко улыбнулась, — иногда нам кажется, что мы должны были быть ещё сильнее. Я твоя мать, мне стыдно, что тебе пришлось стать моим защитником так рано. Я боюсь, что теперь я не смогу защищать тебя, что ты не позволишь мне, — это была настоящая правда, правда, не прикрытая ничем, правда, которую говорят взрослым и самым близким.       Визерис открыл было рот, выглядя самоуверенно и явно собираясь сказать что-то вроде «я и так никогда не позволял», но остановил себя, став серьезным. Голова его чуть склонилась набок, показывая, что он понял, насколько откровенной была Рейнира, и обдумывал ответ. Она не торопила. Это разговор, в котором не было места спешке.       — Полагаю, в некоторых вопросах, на правах моей матери и королевы, ты всё ещё можешь меня защищать, — наконец-то Визерис принял решение и высказал это так, что мейстеры, его обучавшие, могли собой гордиться.       — Только на правах матери и королевы, — согласилась Рейнира с облегчением.       Покидать детскую было тоскливо. Здесь, среди игрушек и детей, даже королева могла расслабиться и притвориться, что она только мать — ничего больше. Не будущий правитель, не горюющая дочь, не бабушка и свекровь, не глава семьи, которой надо проследить, чтобы все были в порядке. Но даже после украденного у суровой реальности получаса, который Рейнира просто играла со своими младшими и слушала их щебет, груз ответственности и горя не стал легче. Стоило ей переступить порог, она физически ощутила его и пошатнулась, вызвав беспокойство сира Аррика и нянечек, ждавших у двери. Заверив, что всё в порядке, она двинулась дальше.       Но ничего не было в порядке.       Каждый раз, переступая порог покоев, Рейнира натягивала на себя новую маску. В детской это была маска матери, в комнатах Бейлона и Сенейлы — маска бабушки. Её самый старший сын не нуждался в поддержке так, как другие дети. Он слишком долго рос вдали от деда, а когда воссоединился с ним, так и не принял его большим, чем только дядей. Но Эймонд, первенец Бейлона, всегда был включен в стайку младших внуков и внучек, с которыми так любил возиться король, даже если половина была ему уже правнуками и правнучками. Визерис ко всем относился одинаково, всех любил одинаково и всем разрешал называть его дедушкой даже в самой официальной обстановке. Самым верным способом подразнить короля для детей было назвать его «Ваша Милость». Рейнира помнила, как отец начинал обиженно пыхтеть и протестовать, что младшее поколение потеряло всякое уважение к старикам. Что было совершенно нелепо и, что скрывать, смешно.       Первым делом после приветствий Рейнира подошла к Сенейле. Та стала леди Таргариен целых семь лет назад, так давно,что воспринималась скорее дочерью, чем невесткой, а тяжелые роды ещё сильнее их сблизили. Было сложно смотреть на валирийку, покрытую потом и кровью, пытающуюся дать новую жизнь, и не видеть эхо матери. Рейнира старалась не выбирать любимчиков — ни среди детей, ни среди внуков, ни среди невесток. Но Сенейла все равно была особенной. Когда её отец, самый «бедный» лорд Вестероса, если верить ему самому, и самый богатый, если верить всем остальным, пришел к Рейнире и Деймону со списком повитух и лекарей, которые были ему «не по карману», они не скрывали, что не верят ни единому его слову. Но оплатить добрые две трети затрат не отказались.       — Как ты себя чувствуешь? — первый вопрос, который сам собой слетел с губ, пока руки Рейниры нашли ладони Сенейлы.       — Хорошо, Ваша Милость, — как всегда вежливая и учтивая невестка, даже если только-только отошла от выворачивающей наизнанку тошноты или не могла стоять из-за отекших ног, улыбнулась благодарно, давая ответ.       — Тебе стоит присесть, — тоном мягким, но не терпящим возражений, сказала Рейнира, подводя Сенейлу к софе и усаживая. — Твое удобство куда важнее моего присутствия.       — Но Ваша… — начала невестка, и ей не надо было заканчивать, чтобы эта самая «Ваша Милость» поняла, что будет сказано. Последнее, что хотелось слышать — напоминание, что теперь у государства королева, а не король, напоминание, что отец мертв.       — Никаких возражений, — прервала Рейнира, не давая мыслям развернуться. — Я пришла удостовериться, что у вас все хорошо, а не доставлять проблемы. Если тебе надо прилечь или отлучиться, даже не спрашивай моего позволения. Это приказ, — закончила она с улыбкой.       Дождавшись кивка, который только из-за приказа значил, что Сенейла правда забудет о своей учтивости и не станет ничего спрашивать, Рейнира погладила невестку по волосам, разглядывая её лицо. Уставшая, с кругами под глазами и легким покраснением, но то было неудивительно: отец принял её как родную, любил и баловал, она могла быть потрясена его смертью не меньше родных внуков. А может, то были последствия отсутствия Бейлона — вся семья провела ночь на Драконьем камне, Рейнира в своём горе не позволила никому улететь в темноте, после того как они прикрепили табличку к ячейке с прахом. В остальном Сенейла выглядела здоровой и всё, что для неё можно было сделать — поцеловать в лоб и вновь погладить по волосам.       С Бейлоном Рейнира сразу обнялась. Её мальчик — двадцати четырех лет отроду — всегда был сильным. Когда-то ей пришлось постараться, чтобы пробраться к его сердцу, отец, возможно, так и не смог этого сделать по-настоящему, но Рейнира не могла быть уверена. Её первенец в принципе почти не показывал сильные эмоции, на её памяти таких моментов было всего несколько: когда он услышал о ранении Деймона, когда давал брачные клятвы и когда впервые взял на руки сына. Рейнира не хотела ставить его в неловкое положение вопросами о том, как он переживает эту трагедию. Если ему нужна её поддержка, он сам это покажет, а если не нужна, ему не придется что-то выдумывать, чтобы не оскорбить память короля Визериса перед горюющей дочерью.       — Мама, где отец? Я не видел его с нашего возвращения, — голос Бейлона выдавал беспокойство куда большее, чем отражалось на его лице.       Вопрос кольнул. В своем горе, Рейнира просто не могла принять, что весь мир не вращался вокруг смерти её отца. Если бы не роль, в которую она облачалась, как в доспехи, когда переступала порог покоев, часть её — злая, отчаянная, раненая, точно бы вырвалась. Но здесь она была матерью и бабушкой, заботливой свекровью и главой семьи, а не женщиной, чей мир недавно рухнул. Деймон — отец Бейлона, разумеется, он беспокоится о нём. Так же, как Рейнира страдала из-за потери своего отца. Эта мысль, связь — то, что позволило ей не показать боли, которую вызвал вопрос.       — Он заперся в своих покоях, — Рейнира сделала паузу и добавила, — и попросил, чтобы к нему никто не приходил, даже семья, — она пыталась голосом дать понять, что это была вовсе не просьба. Бейлон понимающе вздохнул, кивнул и нахмурился.       — Когда мы прибыли сюда, я почти сразу понял, что дядя — главный человек в жизни отца. Я не удивлюсь, если он полгода не выйдет из покоев.       Лицо старшего сына резко изменилось, глаза широко распахнулись, и Рейнира крепко схватила его плечи. Она не знала, что за мысль посетила Бейлона, но догадывалась.       — Главное, чтобы он не начал пить, — отстраненно прошептал сын, будто он был далеко-далеко, где-то в другом времени и месте. Рейнира знала, где — в Эссосе, в тех годах, когда Деймон чуть не умер из-за попыток залить вином свое горе.       Все справлялись с горем по-разному, и Деймон однажды уже показал, как справляется он. Это почти убило его в свое время. Смерть Визериса была настолько же ужасной трагедией, как и изгнание с новорожденным на руках. Если бы Рейнира не была королевой, если бы они были в другом месте, если бы она видела Деймона в то время, она бы, наверное, тоже была в ужасе. Но обстоятельства, к счастью, не позволят мужу утонуть в вине. Она не позволит. Да и их сын уже не был беспомощным младенцем, он был взрослым и способным мужчиной.       — Я прикажу, чтобы ему доставляли не больше одного кубка в день, — попыталась она успокоить сына, но видела, что не получилось.       — Я сам это сделаю, — напряженно ответил Бейлон, будто каждая секунда была на счету, и уверенно шагнул к выходу. На полпути он остановился и развернулся. — Если ты позволишь?       — Скажи, что это приказ королевы, — кивнула Рейнира. Сын тоже кивнул и быстро, чеканя шаг, покинул покои.       Покачав головой и вздохнув, она бросила быстрый взгляд на Сенейлу, поджавшую губы. На лице читались волнение и сочувствие, но и что-то ещё, что-то, что Рейнира не могла понять и не смела спрашивать — не сейчас. Сейчас важнее было поговорить с Эймондом. Взгляд сам собой переместился на внука, сидящего с игрушками на мягком ковре. Он выглядел растерянным и смотрел на дверь, за которой скрылся его отец. Он явно не понимал, что произошло, но глаза его были полны такой тоски, что, казалось, еще немного и он начнет выть.       — Эймонд, — позвала Рейнира.       Внук моментально изменился в лице. Ровное выражение, на котором было бы сложно что-то прочитать, не будь ему всего шесть. Детская, неловкая попытка скрыть свои чувства. Рейнира бы умилилась, если бы эмоции, которые он прятал не заставляли её сердце кровоточить. Когда Эймонд подошел, она обняла его, поглаживая по серебряным волосам.       — Как ты себя чувствуешь, мой мальчик?       Её внук всегда старался подражать отцу во всем: быть серьезным не по годам, переносить все невзгоды с твердостью закаленного испытаниями мужчины, вот только ему не хватало этой самой закалки, которую прошел Бейлон. Закалки, которую Рейнира для своего старшего никогда не хотела и жизнь бы отдала за его спокойное и счастливое детство. Маска Эймонда треснула, стоило его немного приголубить: рот исказился, а глаза заслезились.       — Все хорошо, — прошептала Рейнира успокаивающе, притянув его к себе — любовь делает тебя сильнее, твой дедушка был бы рад знать, что ты по нему скучаешь.       — Очень, — тихо сказал Эймонд. Долгая пауза была заполнена сдавленным плачем, но набухала чем-то невысказанным, а потом, из неоткуда: — куда ушел папа?       Рейнира напряглась. Вновь укол, но теперь не такой сильный, почти незаметный за беспокойством. Она отстранилась и заметила отчаянный взгляд, который внук кинул на свою мать, Сенейла только улыбнулась — так, как улыбнулась бы Рейнира, пытаясь молчаливо поддержать своего ребенка, без возможности утешить или изменить ситуацию. Первое было понятно: невестка слишком хорошо воспитана, чтобы оттеснить королеву от Эймонда или ответить на вопрос, заданный не ей, а вот второе — об этом стоило подумать, когда в голове будет место хоть чему-то, кроме мокрых облаков.       — Папа скоро вернется, ему надо сделать срочные дела, — ответила Рейнира мягко, утирая слезы с лица внука. — Эймонд, это тяжелое время, нам всем надо научиться жить без твоего прадедушки, ты должен быть сильным для него.       Внук кивнул и бросил взгляд на дверь. Рейнира видела, что он горевал, но тоска, которая появлялась на дне его зрачка каждый раз, когда он смотрел на выход из покоев, была вовсе не об её отце.       — Но это не значит, — она продолжила, — что тебе надо прятать свою печаль. Иногда нам надо выплеснуть всю грусть через слезы или крики, тогда сердце перестанет болеть так сильно.       Эймонд смотрел на неё так внимательно, что Рейнире хотелось плакать, но не за себя, за него. Мальчик так хотел быть похож на своего отца, что давил в себе всё.       — Дедушка любил нас, — слова будто сложно давались мальчику, и он даже не успел закончить свою мысль перед тем, как начать захлебываться рыданиями. Рейнира прижала его к себе покрепче и начала поглаживать по волосам. Она приговаривала успокаивающие глупости, что все будет хорошо, что дедушка смотрит на них с небес, что он будет рад, если они погорюют так, чтобы потом вспоминать его только с улыбкой и любовью. Это была чушь, в которую сама Рейнира не верила: ничего не будет хорошо без отца, он не смотрел на них с небес, его просто больше нет, он мертв, и никакая сила горя не залечит эту рану.       Ничто не залечило рану от потери матери в её сердце, она до сих пор кровоточила. Теперь там была ещё одна, сочащаяся и пульсирующая болью.       Когда Эймонд немного успокоился, Рейнира позвала Сенейлу. Мальчик устал, а время было позднее. Завтра, возможно, внук сможет выплеснуть все оставшиеся эмоции, но сейчас он явно вымотался. Невестка, приобняв сына, заверила, что всё будет хорошо, что она уложит его спать и, как обычно, учтиво и заботливо попросила беречь себя. Рейнира знала, что у неё это просто не получится, поэтому отразила эту просьбу на саму Сенейлу. Хоть кто-то из них был в состоянии это сделать.       Ночь была страшной. Рейнира попросила все настойки, чтобы заснуть, но её боль была сильнее. Она вновь засыпала только чтобы почти сразу проснуться или была где-то на грани сна и яви. Пытка, вот что это было: ей виделся отец, молодой и здоровый, постаревший и болеющий, улыбающийся и смеющийся, плачущий и кричащий; ей виделся погребальный костер, на котором горели то мать и брат, то отец, то все её дети. Рейнира просыпалась от собственных стонов и рыданий, чтобы вновь провалиться в ужас мокрых, липких простыней и кошмарных видений.       С утра, когда пришло время хоть для каких-то дел, она вскочила и принялась за них. Коронацию могли устроить и члены совета, все указания были даны, но Рейнира поняла, что ей необходимо что-то делать. Важные решения, неважные решения, достойные её статуса или недостойные; главное — не утонуть.       После обеда, когда её уставшее тело просто отказалось седлать лошадь, Рейнира позволила продолжить приготовления Драконьего логова без неё и отправилась в Твердыню Мейгора. Ноги сами понесли её к покоям Джоффа. Ей надо было поговорить с каждым сыном, со всеми внуками, но она боялась, что маска треснет. По крайней мере, у младшего из её сыновей не от Деймона не было детей, которых Рейнира могла напугать.       — Мама? — Джофф был удивлен, когда она вошла. Удивление быстро сменилось беспокойством, — мама, ты нездорова?       Рейнира усмехнулась, задаваясь вопросом — может ли она быть здорова после такого. Но качнула головой:       — Мое тело в порядке, — сказала она уклончиво.       — Нет, не в порядке, — возразил сын, подходя ближе и ведя её к зеркалу, — ты выглядишь так, будто подхватила лихорадку.       Из зеркала на Рейниру смотрел высокий и сильный молодой мужчина с поцелованной солнцем и ветром кожей — холеный, явно не боящийся схватки или неурядиц. Она даже залюбовалась на мгновение: Джофф был настоящей мечтой для всех молодых леди, которые грезили о лихом моряке…       — Мам! — лихой моряк прервал её теплые мысли. Рейнира перевела взгляд с его встревоженного лица и заметила, что картину портила бледная тень с кругами под безумными глазами, осунувшимся лицом и заостренным чертами. Она подняла руку, трогая свои впалые щеки, не веря, что такое может случиться всего за три дня. Когда она ела в последний раз? Ей приносили еду, она помнила, она наливала себе вина из кувшина, но не помнила, что ела что-то. Голода не было.       — Я в…       — Ты не в порядке, — твердо прервал её Джофф и потянул к софе. — Ты выглядишь так, будто не спала и не ела со смерти дедушки.       Смерть — такое сильное слово, сказанное так прямо, оно подкосило все попытки Рейниры удержать маску матери и сильной главы дома. Боги дали ей мудрость не идти в таком состоянии к Джейсу или Люку, которые жили со своими женами. Если бы это случилось там, она бы напугала всех. Джофф, пусть был и младше, но жил один, его нареченная занимала другие покои. И еще — он был единственным, кто мог понять.       Когда Рейнира рыдала в объятьях своего сына, он молчал. Это не первый дедушка, которого он потерял. Тогда, пять лет назад, она обнимала его и гладила по волосам, прижимая к себе, как самое великое сокровище. Корлис Веларион, умерший в одном из своих вояжей, успел стать настоящим кумиром для отправленного на Дрифтмарк после свадьбы Джейса Джоффа. Они ходили под парусом вместе, Веларион учил внука морскому делу, рассказывал о своих приключениях, водил показывать, как строят корабли. Однажды они пропали в плаванье на год, чем перепугали всех, но вернулись с богатствами и новыми историями. Пока Морской змей был жив, он поправлял проект, над которым Джофф стал трудиться ещё в первые луны своего пребывания на Дрифтмарке: особый корабль для капитана с драконом. Этот корабль был построен уже после смерти лорда Корлиса — на нём была площадка, на которую мог приземлиться не самый большой Тераксес, и носил название «Отрада королевства», что в свое время заставило Рейниру разрыдаться от счастья. Но это было после того, как Джофф выл на её руках от боли потери. Потеряв Корлиса, сын несколько лун ходил призраком по Красному замку, отказываясь даже смотреть в сторону моря, не говоря уже о том, чтобы вернуться в Высокий прилив и стать лордом Дрифтмарка. Рейнис Таргариен в то время правила домом Веларион от его имени.       Теперь Джофф потерял ещё одного деда, но вместо того, чтобы выплакаться на руках матери, он держал саму мать, которая и два слова связать не могла. Рейнире было стыдно, что она такая слабая и бесполезная, что она не может даже сделать вид, что она способна утешить своего сына. Но рыдания давали немного облегчения — недолгого, слабого, но все лучше, чем беспросветная тьма мокрых облаков, в которой Рейнира провела последние три дня.       — Тебе надо поесть и поспать, — когда она немного успокоилась, тихо сказал Джофф.       — Я не могу спать, — бесцветным голосом призналась Рейнира. Она ведь пыталась, даже приняла настойки, которые должны были помочь.       — Ты сможешь, теперь сможешь, — пообещал сын, и почему-то она поверила и кивнула.       Но сначала Джофф приказал принести ужин и заставил Рейниру поесть. Кусок в горло не лез, но она пыталась: отщипывала немного тут, немного там, твердила себе, что это не так сложно — главное, пережевать получше и запить, чтобы скользнуло в желудок легче и незаметней. Но от запаха и вкуса воротило, а стоило отвлечься, глотать не получалось. Джофф, её малыш, её мальчик, только два года назад ставший мужчиной, как маленькому ребенку говорил те же вещи, что Рейнира когда-то говорила ему: по кусочку, не торопись, не думай от этом, тебе надо поесть. И постепенно на тарелке становилось всё меньше и меньше еды. Не здоровый ужин, но это было хорошее начало.       А потом Джофф уложил её в кровать, притянул и устроил на своей груди.       — Спи, мама, я буду за тобой приглядывать, — сказал он. Рейнира полу-всхлипнула, полу-усмехнулась, собираясь возразить, но сил не было даже на слова. Глаза сами собой закрылись, а всё внимание сосредоточилось на дыхании Джоффа — ровном, успокаивающем ритме.       Когда сон пришел, Рейнира не знала, просто в какой-то момент она лежала, прижимаясь к груди сына, а в следующий — её успокаивающе поглаживали по голове чьи-то руки.       — Это просто сон, это просто плохой сон, — любимый голос сына.       И снова ничего между этим и залитыми солнцем покоями. Джофф всё так же сидел в постели, но теперь с книгой, а рядом был столик с засохшими остатками завтрака. Рейнира огляделась, пытаясь понять, сколько времени она проспала. Разум был на удивление чистый — за последние три дня с ней такого не происходило. Это не было чем-то хорошим: понимание, что смерть отца не была просто кошмаром, ударило ещё сильнее, чем раньше. Но в этот раз у Рейниры были силы этого не показывать.       — Сколько времени? — спросила она, когда первая паника улеглась.       — Почти полдень, — ответил Джофф, откладывая книгу. — Ты просыпалась несколько раз за ночь, и я не стал тебя будить.       Рейнира поднялась на локте и потерла лицо рукой. Она не помнила, как просыпалась, кроме одного раза. Она не помнила даже, как заснула. Тело чувствовало себя куда лучше, это стоило отметить, но вот сердце разрывалось ничуть не меньше.       — Тебе надо поесть, мама, — мягко сказал Джофф.       В этот раз Рейнира не стала спорить: ей надо было поесть, чтобы силы больше не подводили её. Сегодня она не станет пытаться занять себя, а сразу пойдет к другим сыновьям. У Джейса были дети, самой младшей было всего два, и они должны были видеть бабушку той самой башней Драконьего камня — несгибаемой, нерушимой и вечной.       — Как ты? — умытая, причесанная и пытающаяся заставить себя прикоснуться к завтраку, спросила Рейнира.       — Лучше, чем ты, — ответил Джофф с хитрой улыбкой, удобно устроившись в глубоком мягком кресле.       — Я серьезно, — Рейнира нахмурилась, но уголок её губ чуть приподнялся. Сын изволил шутить. Самое обидное, что шутка заставила что-то темно-веселое подняться из глубин. Что-то, что держит на плаву, когда больше нечему держать.       — Я тоже, — Джофф пожал плечами, но сел ровно. — Я в порядке, мама. На самом деле в порядке, а не как ты вчера. Я уже потерял отца и одного деда, я знаю, как с этим справляться.       — Как? — Рейнира спрашивала искренне, потому что со всем своим опытом, будучи на двадцать лет старше сына, она так и не нашла ответ. Дедушек и бабушек у неё, считай, не было, а со смертью матери она так и не справилась. Она была наследной принцессой, всадницей дракона, но по-настоящему её миром были отец, дети, муж и внуки. Теперь одного столпа этого мира не стало, и он посыпался острой крошкой, точно ливень из стекла.       Джофф вздохнул, посмотрев в окно, где было видно ярко-голубое небо без облачка, а потом перевел темные глаза на Рейниру.       — Сделай то, что ты должна сделать — взойди на престол, как того требует традиция, а потом, когда королевство будет спокойно, уверенное в том, что трон не пустует, найди того, в чьих объятьях ты можешь выплакаться, как когда-то я выплакался в твоих.       Рейнира кивнула, отломила кусочек сыра и положила в рот, сосредоточенно жуя. Этим человеком не может быть Джофф, он поддержит её, она знала, поддержит и слова упрека не скажет, но он её сын. Мать должна защищать своих детей, а не наоборот. Пусть её дети от первого брака были более чем способны, Рейнира не могла позволить себе держать их в клетке своего горя. Да и в этом мире был всего один человек, который её поймет. Всего один человек, который заперт вместе с ней, пусть они и в разных покоях.       После коронации, Рейнира уйдет с Деймоном. Ему придется присутствовать, а потом она просто уйдет с ним. Но сначала ей нужно закончить дела.       Перед визитом к Люку, своему наследнику, Рейнира вернулась в покои, чтобы переодеться и привести себя в порядок. Она должна была выглядеть царственно и ухоженно для него и его жены, будущей королевы. Чтобы стать их поддержкой, боги и так были жестоки к ним. Это не было браком по любви, пусть Рейнира и сделала всё, чтобы её дети женились на тех, кого сами выбрали, Джейс и Бейлон пока были единственными, кому это удалось. Бейлону это ничего не стоило, а вот Джейс потерял всё: статус будущего наследника престола, возможность стать Таргариеном, даже Корлис отказался принять его уже своим наследником, устремив взгляд на Джоффри, как на единственного, кого ещё можно было «спасти», как он выразился.       Это был скандал, который удалось остановить только двумя помолвками: Джофф был обещан Рейне, старшей дочери леди Лейны, а Люк был обещан, как выразился уже лорд Боррос, «любой из моих четырех дочерей, мальчишка может обмолвиться со всеми и выбрать, когда они расцветут». Рейнира не стала торопить, согласившись на всех четырех, и пригласила их в столицу, чтобы Люк мог выбрать хоть из них. Весь этот брак был грязной политической игрой, это знали все: Боррос Баратеон не был своим отцом, он не был образован, не был умен, не мог контролировать темперамент и поступал так, как ему хотелось в моменте. Но он был хитер. Толком не знавший даже принцессу Рейнис, приходившуюся ему кузиной, он лихо взъелся, что её первый внук тайно женился на бастардке, и возмутился такому попустительству короны. Внезапно принцы Веларионы стали его кровью, и он требовал возмещения, как пострадавшая партия в этой трагедии. Рейнира ненавидела это, но крыть ей было нечем. Ошибки прошлого догнали её и отыгрались на её детях. Со временем, однако, в этом решении нашлась и положительная сторона: темноволосые дети Люка никогда не столкнутся с тем, что преследовало всех детей от Лейнора.       Уже два года Люк был мужем Флорис Баратеон, но их союз всё ещё не принес плодов. Лорд Боррос зачастил в столицу в последнее время «проведать свою драгоценную дочь», но что было сказано за закрытыми дверями оставалось тайной. Разве что Флорис с каждым визитом становилась всё более нервной. Рейнира подозревала, что недалекий Баратеон винил девицу за бездетность, но сделать ничего не могла — какой-никакой, а лорд Боррос всё ещё был ей отцом.       Когда её объявили и Люк сам, лично, открыл дверь, Рейнира натянула очередную маску: матери и доброй свекрови. Сын взял её за руки и втянул в покои, а потом и в объятья. Крепкие, крепче, чем следовало. Догадка промелькнула в голове и тут же подтвердилась.       — Я слышал, что ты провела ночь у Джоффа, — отстранившись, сказал Люк и потянул к софе.       — Ваша Милость, — учтиво поприветствовала Флорис, радостно улыбаясь. Девочке было всего семнадцать, и она не была хороша в том, чтобы считывать настроение и ситуацию.       — Флорис, — кивнула Рейнира, выдавливая улыбку — невестке и так жилось несладко, не стоило добавлять к её страданиям страх того, что новая королева ей недовольна. Пусть новая королева и была недовольна: последнее, что она хотела видеть — широкую, радостную улыбку всего через три дня после смерти отца.       — Я, — Рейнира обратилась уже к Люку, собираясь ответить на его заявление, но передумала, опускаясь на софу и вздыхая. — Как ты? — спросила она, обхватив уже его ладони.       — Я не знаю, — потерянно ответил Люк, смотря куда-то мимо, будто и не видя ничего. — После смерти отца, я растерялся, впервые понял, каково это, когда кто-то умирает. Дедушка, — он замолчал на долгие мгновения, которые тянулись и тянулись, — дедушка иногда говорил мне, показывая на трон, что когда-то он будет моим. Я боюсь момента, когда он станет моим, — взгляд сына нашел глаза матери, а голос его дрогнул в конце.       Рейнира не знала, что ответить. Её сердце болело, ей хотелось прижать Люка к груди и пообещать, что она никогда не умрет, но это будет ложь, в которую взрослый мужчина уже не поверит. Да и как она могла сказать подобное сразу после смерти её отца? Она умрет. Рано или поздно её дети отдадут приказ своим драконам, чтобы зажечь погребальное ложе. Милостью будет, если они перестанут любить свою мать так, как она любила отца. Но любовь штука коварная: король Визерис причинил достаточно страданий и самой Рейнире, и Деймону, но даже это не смягчило удар — они двое страдали больше тех, кто от него видел только доброту и ласку.       — Не думай о том, чего может не произойти ещё с полсотни лет, — единственный ответ, который был достаточно правдивым, но хоть как-то смягчал ситуацию. — Сейчас нам надо пройти через эту потерю, нет смысла думать о потерях будущих.       Люк кивнул, но явно слов было недостаточно, чтобы убрать из его головы мрачные мысли. Рейнира растерялась на мгновение и осмотрела комнату, найдя глазами невестку.       — Как ты справляешься, Флорис? — спросила она.       На лице девицы отразился ужас, и она тоже заметалась глазами, будто пытаясь найти правильный ответ.       — Я не знала Его Милость хорошо, но он всегда был добр, — наконец-то прозвучали самые нейтральные слова, которые только можно было подобрать. И в заключение, — это ужасная потеря для всего королевства.       Рейнира подавила вздох. Такое она слышала от каждого придворного, которому повезло оказаться на её пути. Почти слово в слово. Не стоило винить невестку за то, что она не любила короля, если посмотреть на это со стороны, у неё не было шансов: они виделись только на семейных ужинах, а детей, которых можно было водить к прадедушке, чтобы узнать его получше, увидеть, что он в них души не чает, у Флорис не появилось. Но Рейнира не могла смотреть со стороны.       — Да, ужасная потеря, — но могла притвориться, что слова её не ранили. — Люк, — обратилась она к сыну, чтобы точно не дать себе возможности взъесться на невестку, — после коронации мне понадобится твоя помощь.       Сын моментально выпрямил спину, готовый к любому заданию.       — Я, — Рейнира вздохнула, не уверенная, как это сказать мягче, — я хочу удалиться и позволить себе оплакать отца. На тебя ляжет ответственность за дела государства. Малый совет состоит из проверенных лордов, опытных и верно служивших твоему деду, они помогут тебе. Ты справишься?       — Разумеется, — само предположение, что он мог не справиться, видимо, обижало Люка и возмущение чувствовалось в воздухе.       — Я не спрашиваю, способен ли ты на это, я знаю, что ты способен, — попыталась сгладить ситуацию Рейнира, — я спрашиваю, готов ли ты к такой ответственности в это время.       Возмущение подутихло, но не пропало полностью. Люк увидел вопрос иначе и, видимо, оскорбился уже тому, что мать могла считать его недостаточно сильным, чтобы в темное время взять на себя тяжелую ношу. Рейнира знала, что на этот вопрос сложно было найти хороший ответ, ей стоило прикусить язык и принять возмущение. А теперь сыну придется танцевать, чтобы и память деда не оскорбить, и не унизить королеву-мать, не способную в горе выполнять свои обязанности.       — Я сделаю это для тебя, — Люк нашелся с ответом, и Рейнира облегченно выдохнула. Игры слов при дворе никогда не кончались, искусство сказать так, чтобы не обидеть собеседника было тонким, как и искусство оскорбить или похвалить завуалированно, чтобы потом можно было сделать вид, что ничего подобного ввиду не имелось. Люк успел перенять все уроки, которые давали ему и Рейнира, и Отто, ставший самой принцессе главным учителем, и остальные придворные.       Она протянула руку и благодарно погладила сына по щеке, улыбаясь печально: её нежный мальчик, её ревнивый мальчик… он так вырос. Было поразительно, как быстро Люк изменился с того судьбоносного пира в Винтерфелле: ещё до объявления о смене наследника он сразу начал пытаться соответствовать изо всех сил, подойдя к назначению со всей серьезностью. Ему многому пришлось научиться, пусть у него и была хорошая основа, его готовили в лорды Дрифтмарка, но стать наследником Железного трона — совсем иной уровень ответственности. И Люк не посрамил своих предков, взявшись за обучение со всем рвением. Теперь перед ней был мужчина, понимавший внутреннюю кухню королевского двора, умеющий подбирать слова и настолько же вовлеченный в дела государства, как и она сама. Люцерис обещал стать хорошим королем, может даже лучше Джейхейриса или самого Эйгона-Дракона.       День сменился вечером, когда Рейнира направилась в покои Джейса и его семьи. После разговора с Люком ей надо было поесть, иначе голос Джоффа, напоминающий об этом, не дал бы ей сосредоточиться. Поесть, принять такую горячую ванну, чтобы кожа покраснела от жара и переодеться. Во что-то траурное, но не настолько строгое: у старшего из Веларионов было трое детей, которые знали Рейниру как самую добрую бабушку на свете. Какое бы набухшее чернотой облако ни туманило её взгляд, она не имела права этого показывать перед ними. Джейс, Люк и Джофф — они поймут, но внуки были еще слишком маленькими.       — Бабушка! — стоило Рейнире перешагнуть порог, как в нее врезался Корвин, самый старший внук. Она даже не успела сориентироваться, вжиться в роль, когда тонкие ручки потянули её вниз, чтобы обнять. — Я так ждал тебя.       В сердце заныла острая игла вины. Корвину было семь, он понимал происходящее не хуже Эйгона и Визериса, ей стоило навестить Джейса сразу, а не оттягивать до последнего. Рейнира присела, чтобы быть на одном уровне с внуком и заключила его в крепкие объятья. Мальчик тут же задышал чаще, очевидно сдерживая слезы.       — Прости, моя радость, — прошептала Рейнира, — я боялась…       Боялась, что будет призраком, который напугает, что сорвется, что вместо поддержки только усугубит ситуацию. Но как сказать это внуку семи лет отроду?       — Тебе не надо было бояться, — серьезно сказал Корвин, — мы бы тебя не обидели.       Рейнира не сдержалась и выпустила грустный смешок. Старший сын Джейса, конечно, не мог даже представить, что бабушка сделает что-то дурное.       — Мой милый мальчик, — отстранившись, она погладила его по темным волосам, — я боялась, что могу обидеть вас. Горюющие люди не всегда контролируют себя.       — Ты бы никогда нас не обидела, — с детским упрямством заявил Корвин.       — Никогда, — Аллара, старшая дочь Джейса, тоже подошла и присоединились к объятьям.       Стоило огромных усилий не разрыдаться, Рейнира даже прикусила щеку, чтобы сдержаться. Её маленькие воины. Сара Старк, когда-то казалась коварной и продуманной соблазнительницей, укравшей у Джейса всё своим смазливым личиком, но после рождения Корвина, Рейнира начала проводить куда больше времени с невесткой. Оказалось, что коварства в Саре почти не было, она была скорее полной противоположностью первому впечатлению: по-северному прямой, высказывающей свои мысли, пусть и вежливо, но без утайки, боевой и, если начистоту, простой, но не из-за недостатка ума, а из-за какой-то странной суровой мудрости. Прямо как её брат, лорд Криган. В неё же пошли и дети: ни разу не видевшие настоящей северной зимы, они будто несли её в своей крови. Больше Старки, чем Таргариены или Веларионы.       Даже сейчас они не плакали, хотя Рейнира видела, что им хотелось. Погладив обоих по волосам, она посмотрела в их глаза, серые льдинки с россыпью теплого янтаря, и замерла, очарованная.       — Ваша Милость, — голос Сары разрушил магию. — Я не смогу сказать ничего, что бы утешило вас, — невестка замялась, сделав паузу, — ничто не утешило меня в свое время… Но я хочу, чтобы вы знали, что мы все разделяем ваше горе. Его Милость стал мне дедушкой, которого у меня никогда не было. Дети в нём души не чаяли и, — снова неуверенная, такая нехарактерная для Сары пауза, — я не знаю, как теперь…       Рейнира кивнула, смотря на невестку, державшую на руках двухлетнюю Алису, самую маленькую внучку, показывая, что не стоило больше подбирать слова: она поняла. Самая важная правда уже была высказана — ничто не может утешить горюющую дочь. Никакая речь не была способна залечить столь глубокую рану, никакие соболезнования не уймут боль.       — Я приготовила для вас место в детской, — перевела тему невестка, — если вы хотите провести время с внуками, — она указала на дверь, где была комната для игр.       — Спасибо, Сара, — вставая и беря за руки Аллару и Корвина, Рейнира выдавила из себя улыбку. — Я бы очень этого хотела.       — Баба, — растерянная до этого Алиса разулыбалась. Еще слишком маленькая, чтобы понять всю тяжесть ситуации, она наивно реагировала на происходящее в моменте: когда все плакали, девочка и сама была на грани слез, стоило появиться улыбке, она отражала её, точно зеркало.       Когда они вошли в игровую, Рейнира отметила, что на полу был очень мягкий ковер, на котором был разбросаны игрушки. Обычно его тут не было: эти покои всегда были готовы для Джейса и его семьи, деливших свое время между Дрифтмарком и Королевской гаванью, они оставались неизменны, если пара не решала что-то поменять. Этот ковер, пушистый, из белого меха — недавнее дополнение, достойное, чтобы на нём могла сидеть королева. Рейнира подавила стон: она не знала, как реагировать. Было и больно, и приятно — чтобы получить такой ковер в детскую, дети не должны были потерять прадеда, но Джейс и Сара старались, как для неё самой, так и для своих отпрысков, которым пойдет на пользу что-то новое, отвлекающее от потери.       Опустившись на ковер, Рейнира подождала, пока Корвин и Аллара устроятся рядом, а потом протянула руки к Саре, забирая у той Алису. Невестка тоже присела рядом: на лице грустная улыбка, между бровями залегла складка печали. Рейнира не возражала. Их отношения давно были теплыми — все невестки в её сердце были почти дочерями, Сара не была настолько же особенной, как Сенейла, но чтобы любить её стараться не приходилось. Стоило Рейнире понять, что за прямотой не было грубости или желания обидеть, а за простотой прятался острый ум, они быстро сошлись. Сара была идеальным образом старшей дочери: спокойной, рассудительной, не боявшейся взять слово.       — Дракончик, — первой заговорила Алиса, взявшись за ожерелье на шее Рейниры.       — Это Караксес, милая, — пояснила она внучке.       — Карасик, — серьезно покивала малышка.       Рейнира прыснула, даже не успев себя остановить. Как только не коверкали имена драконов её дети и внуки. Караксес был самой частой жертвой, а за ним шел Тераксес. Слишком сложные и длинные они открывали такой простор для творчества.       — Вермакс дается ей куда проще, — заметила Сара, вздохнув. — Хорошо, что у них не будет своих драконов, я ужасаюсь от мысли, какие имена бы те получили.       И вновь смешок вырвался сам собой. Деймон не меньше, чем раз в неделю проводил с Эйгоном несколько часов, пытаясь уговорить его сменить имя Штормового облака на что-то другое, более, как он говорил, достойное дракона принца Таргариена. С Висеньей это сработало проще: та, подражая старшему брату, назвала своего Звездным небом, но быстро согласилась, что стоило хотя бы перевести это на валирийский. Джедар — не имя бога, но хотя бы звучало величественно. Войны с Корвином, Алларой и Алисой были бы ещё страшнее, учитывая их северянку-мать и куда меньший интерес в потерянной родине отца.       Джейс был тем, кто не допустил этой ситуации восемь лет назад. Её малыш, тогда еще только-только узнавший о беременности Сары, пришел к Рейнире с тенью мрачной решительности на лице и заявил, что он не хочет, чтобы у его детей были драконы. Первой реакцией на такое, конечно, были непонимание и шок — даже вычеркнутый из линии наследования и входящий в дом Веларион, Джейс оставался её сыном, принцем и всадником, его дети имели все права получить яйца в колыбели. Объяснения расставили все по местам: и так провинившийся перед матерью и семьей, он пытался не допустить ещё больше ошибок. Я не наследую ничего, я не Таргариен и даже не Веларион, мои дети никогда не пойдут против Люка или Джоффа и их детей, но я не знаю, что случится в будущем, сказал он тогда. Да и, по его словам, не стоило давать лордам лишний повод считать, что его линия имеет хоть какие-то права на трон: если у них не будет драконов, мало кому придет в голову собрать знамена под их именами. Рейнира протестовала: она не хотела ухудшать позицию Джейса подобным жестом, лорды воспримут это так, будто принцесса отреклась от сына полностью. Длинный разговор закончился компромиссом: когда его потомки вольются в дом Таргариен или главную ветку дома Веларион, они могут взять драконов, если будущий правитель будет согласен. Это было очень взрослое решение от мальчишки, недавно потерявшего все из-за глупого порыва, но это было ещё и доказательством, что королевство потеряло умного и справедливого монарха. Именно тогда Рейнира поняла, кого назначит своим десницей.       — Где Джейс? — после нескольких минут спокойствия, окруженная любовью внуков и мягким участием от Сары, спросила Рейнира.       — Он ушел летать, — ответила невестка, вздохнув. — Это ему помогает, — она качнула головой, мол, сами понимаете, с чем, не смея произносить страшные слова.       Рейнира была благодарна. Она не хотела слышать их лишний раз, достаточно и того, что в мыслях постоянно были мокрые облака и урна, сжатая в пальцах. Чем чаще с ней говорили о том, что произошло, тем реальнее это становилось. Будь её воля, Рейнира бы просто притворилась, что ничего не случилось: она была хороша в притворстве и самообмане, годы жизни с Лейнором натренировали эти умения до пугающей искусности.       В детской Рейнира провела добрые пару часов: тут весь остальной мир переставал существовать, оставались только внуки и невестка, тонко чувствующая, как поддержать беседу в тяжелое время, чтобы отвлечь, но и не раздражать. Корвин, так и не расплакавшийся, рассказывал о том, чему он научился и как они с Эймондом так упорно тренировались, что соломенное чучело было не спасти. Старший внук был сильным и умел справляться с ужасами, какими бы страшными те ни были. Весь в отца. Аллара ещё не доросла до того, чтобы чувствовать атмосферу, как её мать, или не показывать своей боли: девочке было всего пять и, когда подошло время, в которое она обычно отправлялась к прадеду со всеми остальным детьми, начала шмыгать носом.       — Мы больше никогда не пойдем к дедушке, да? — спросила она, утираясь неловко.       Рейнире и так было сложно, но сейчас от слез её сдерживали жалкие остатки самообладания. Больнее всего было понимать, что самые обычные вещи, никак не выделявшиеся и ничем не выдающиеся, как вечера, когда отец рассказывал самым младшим сказки или задумчиво рассуждал о том, где было то или иное строение в Старой Валирии, которую повторял его макет — всего этого больше не будет. Не будет совместных ужинов, не будет постоянных отказов подняться в воздух на Сиракс, Рейнира больше никогда не зайдет в покои, чтобы разбудить отца и выслушать его жалобы на то, что она посмела ослепить короля открытыми шторами, никогда не поцелует его щеки, утончившиеся и ссохшиеся с годами, никогда не причешет поредевшие волосы…       — Нет, — ответила за неё Сара, видимо, заметив, что Рейнира просто уставилась в одну точку и начала хватать воздух ртом. — Но он навечно останется в твоём сердце, — продолжила невестка, уже не спасая свекровь, а говоря, как мать, утешавшая своё дитя, — если тебе станет грустно, ты всегда можешь вернуться в то время и вспомнить, как хорошо вам было вместе.       — Это совсем другое, — шмыганье перешло в настоящий плач, и слова давались Алларе тяжело.       — Другое, — согласилась Сара, — но таков порядок вещей. Зима всегда близко, поэтому мы ценим лето.       Рейнира немного отошла от паники и посмотрела на невестку, нахмурившись. Слова дома Старк, суровые слова, пугающие, но сейчас звучавшие совсем иначе. Сказанные так, чтобы быть подбадривающими, но не лживыми. Рейнира прикрыла глаза на мгновение: какую бы цену всем ни пришлось заплатить за этот брак, Джейс был счастлив, она это знала.       — Но сейчас же зима? — растерянно пробормотал Корвин.       — Ты не видел настоящей зимы, мой мальчик, — мягко сказала Сара и ласково погладила сына по голове.       Недоумение с лица Корвина не стерлось, пока они не услышали звук открывающейся двери и голос Джейса, зовущий жену. От входа нельзя было заглянуть в детскую, и когда он вошел, приглашенный женой, замер на пороге.       — Мама, — удивленно прошептал он.       Рейнира поднялась с ковра, краем глаза заметив, что Сара удержала Корвина и Аллару, тоже собиравшихся кинуться к отцу, и подошла к сыну. Ладони тут же легли ему на плечи, а на локтях почувствовался жар его рук. От него несло драконом, лицо было покрыто сероватыми разводами сажи, а глаза ещё хранили остатки красноты. Джейс больше других прожил с дедушкой, когда-то даже сидел у него на руках во время принятия прошений, по нему потеря ударила сильнее, чем по остальным внукам короля. Рейнира вздохнула, понимая, что сейчас ей надо быть сильной, и притянула сына к себе. Тот обхватил её и уткнулся носом в шею, наклонившись. Сопение было рваным, грозившим вот-вот перейти в слезы, но Джейс держался. Они постояли так немного, а потом, не сговариваясь, отстранились.       — Мы ждали тебя раньше, — прохрипел сын.       — Прости, — ответила Рейнира, — мне было сложно, — она мотнула головой едва заметно, указывая на детей, и Джейс кивнул. Конечно, он понимал, что его мать не пришла бы, если бы не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы не показывать слабость перед внуками. Они оба предпочитали сбежать и переждать, а не сломаться на глазах у детей.       Сара поднялась и начала уговаривать детей идти в кровати, те жаловались, стенали, но послушно подошли к отцу, чтобы обнять его и пожелать спокойной ночи, а потом гуськом посеменили за матерью. Оставшись только вдвоем, Рейнира и Джейс сели на мягкий ковер прямо в детской и сначала долго молчали, слушая, как Сара укладывала детей; можно было разобрать, как она пообещала взять книгу и прочитать им сказку на ночь, а потом шаги. Всё ближе и ближе, пока дверь не закрылась мягко, позволяя горюющим дочери и внуку остаться наедине.       Рейнира про себя поблагодарила невестку, когда, стоило ей моргнуть, на щеках почувствовалась влага. Глаза Джейса тоже начали заполняться слезами. Он был так на неё похож, единственный, кто взял от неё всё, кроме внешности. Часто им не нужны были слова, чтобы понять друг друга; вот и сейчас они вновь обнялись (Рейнира уткнулась в грудь Джейса, он — в её макушку) и тихо плакали.       С того дня сын от неё не отходил. Помогал с делами, отвлекал разговорами, стал её тенью, как когда-то, когда был наследником. Дни тянулись и летели, иногда Рейнира даже не понимала, сколько осталось до коронации, а сколько прошло с похорон. Каждый день она выделяла время, чтобы зайти к тому или иному ребенку, проверить, что с ними всё хорошо. Хорошо не было почти никому, но все держались. Рейнира гордилась детьми и внуками, и немного завидовала тем, кто был слишком маленьким, чтобы понять случившееся до конца. В основном это были малышки: Висенья, Аллара и Алиса. Их улыбки, невинные, простые и искренние, заставляли и Рейниру улыбаться, пусть от этого сердце обливалось кровью. Каждый раз, когда ей становилось совсем невмоготу, она повторяла себе, что еще немного, последний рывок, и ей можно будет исчезнуть.       Рейнире не хватало Деймона. Не только мужа, к которому она привыкла, сильного, решительного и уверенного там, где она сомневалась, но и страдающего брата, с которым они обнимались в усыпальнице. Многие скучали по королю Визерису, но никто — так. И этого единства, понимания, их не хватало. Рейнира была уверена, что только с Деймоном сможет выпустить своё горе, только он сможет его разделить, и только он сможет его притушить. Она жила мыслью о том, когда спустится с Сиракс, возьмет руку мужа и не отпустит, пока они не окажутся в его покоях.       Но сначала надо было сделать то, что должно.       В день перед коронацией, Рейнира отправила к Деймону Бейлона: будущий король-консорт обязан был присутствовать на церемонии, а будущая королева не должна была стоять у закрытых дверей, умоляя собственного мужа её впустить. Как ни старайся, в Красном замке сложно хранить секреты. У правления Рейниры и так могло быть много проблем, не стоило добавлять к этому слухи, что её даже собственный консорт не слушается в такой важный момент. Их старший сын вернулся с обещанием, что утром Деймон будет облачен в приготовленные для него парадные доспехи и придет в покои Рейниры — её старые покои, она всё ещё не нашла в себе силы переместиться в покои отца.       Утром, стоило ей проснуться, каждая секунда была пыткой ожидания. Пока её причесывали и одевали, она то и дело смотрела на песочные часы, в верхней части которых оставалось все меньше и меньше, а горка в нижней разрасталась. И чем больше та становилась, тем сильнее Рейнира уверялась, что Деймон просто не придет.       Когда дверь открылась, и муж таки появился на пороге, стоило огромных усилий не всхлипнуть. Она даже не понимала, почему в горле встал ком, а к глазам подступили слезы: столько эмоций сразу закрутили Рейниру в водовороте, что она боялась, как бы её не утянуло на дно. Дно, в котором было только безумие.       Деймон молчал и просто смотрел: на неё, но глаза его выглядели стеклянными. Да и весь он казался остекленел: только коснись, разобьется. Рейнира вспомнила, как стояла перед зеркалом с Джоффом, вместо своего отражения видя только призрака, бледную тень — именно так выглядел Деймон. Далекое эхо того мужчины, которого она видела спрыгивающим с Караксеса две недели назад. С губ Рейниры потрясенным шепотом сорвалось только его имя.       Муж будто с трудом сфокусировал на ней взгляд, сделал паузу, точно пытался понять, где он и на кого смотрит.       — Рейнира, — прозвучало так, будто каждый слог приходилось выдавливать из горла.       Повинуясь порыву, она растолкала слуг и рванулась к Деймону. Руки сами собой обвились вокруг его истончившегося тела. Он так исхудал… Рейнира зажмурилась, чтобы сдержать слезы. Стараться пришлось ещё сильнее, когда разум запоздало отметил, что Деймон вздрогнул. Будто не хотел её касаться, будто ему было больно или неприятно. Нет, Рейнира не смела дать этим мыслям развернуться. От неожиданности и только.       Когда она почувствовала родные руки, обнявшие в ответ, а потом и горячее дыхание на своей макушке, все сомнения и темные мысли отступили.       — Рейнира, — повторил Деймон — отчаяннее, уязвимее.       — Оставьте нас, — раздался голос настолько твердый и решительный, что сначала Рейнира даже не поняла, кто это сказал. Она. Она это сказала, инстинктивно защищая Деймона от свидетелей его слабости.       Только когда они остались наедине, она позволила себе шмыгнуть и мягко подалась назад, чтобы заглянуть в любимые глаза. Рейнире, может, показалось, но в глубине зрачка отразилось чуть больше осознания, будто Деймон только-только очнулся.       — Ты мне снилась, — сказал он и прижался к её лбу своим, — в такие ночи я мог спать.       Рейнира почувствовала, что её лицо исказилось от подступающих рыданий. Она хныкнула тихо и отчаянно: они, правда, были заперты вместе. Где бы они ни были, у них одна клетка, одно страдающее сердце на двоих.       — Я умираю без тебя, — прошептала Рейнира.       Деймон вяло усмехнулся — будто забыл совсем, как это делать, и почти обычным голосом с ноткой нахальства, ответил:       — Ты обязана пережить меня на шестнадцать лет. А я обязую Бейлона найти такой закон.       Рейнира застонала: отчасти от того, что вышла замуж за мужчину, который не взрослел, а старел; отчасти от того, что, как бы ни стыдно было это признавать, ей стало смешно.       — Как твоя королева, я запрещаю тебе умирать.       Отпустив её из своих объятий, Деймон сделал шаг назад, театрально поклонился и со всей серьезностью придворного шута пообещал:       — Слушаюсь и повинуюсь, моя королева.       В этот раз смешок за стоном скрыть не удалось. Рейнира закатила глаза, но впервые за последние недели не чувствовала в себе сосущей пустоты и желания рыдать. Было одно дело, которое она хотела решить сейчас.       — Мне нужна твоя помощь, — осторожно начала она, подходя к Черному Пламени, прислоненному к стене, и с трудом подняла то. — Как бы слуги его ни крепили, я не могу даже шагу с ним сделать. Но, — Рейнира окинула взглядом меч отца и подняла глаза на Деймона, — у меня должен быть фамильный меч. Я не могу забрать у тебя Темную сестру, ты честно заслужил её, как рыцарь и дракон. И, если ты не захочешь, я не обижусь, но я подумала, — это был тонкий лёд, и слова выбирать приходилось с особой осторожностью, — что если ты согласишься одолжить мне Темную сестру и принять меч отца…       Рейнира замолчала, внимательно следя за реакцией. Деймон пронзительно посмотрел ей в глаза и с сомнением спросил:       — Ты хочешь дать мне Черное пламя?       Вечно ему видится подвох, подумала она — и уставшая от подозрений, и бесконечно обиженная на весь мир, что тот никогда не был к Деймону нежен.       — Отдать.       Это был правильный ответ, Рейнира поняла по широко распахнувшимся глазам и расширившимся зрачкам мужа. Его взгляд опустился на Черное пламя, точно в попытке удостовериться, что они говорят об одном и том же.       — Но я должен отдать Темную сестру?..       — Я бы хотела этого, но я отдам тебе Черное пламя в любом случае, — честно ответила Рейнира.       Деймон поднял на неё взгляд, в котором всё ещё чувствовалось недоверие. Удар сердца, другой, и глаза потеплели — решение было принято. Муж подошел к ней и бережно обхватил пальцами рукоять Черного пламени. На секунду Рейнире показалось, что Деймон собирался оценить — стоит ли этот клинок того, с которым он прошел через все настоящие битвы. Но вместо этого отставил меч к стене. Следом, одним плавным движением он снял с пояса Темную сестру и преподнес её Рейнире на ладонях.       — Королеве нужен королевский меч, и я знаю, что ты будешь о ней заботиться. Пусть послужит устрашением для твоих врагов и защитой для тебя, — Деймон сказал это так же, как когда-то — брачные клятвы. С уверенностью, нежностью и любовью.       Рейнира приняла меч и улыбнулась, а потом резко поднялась на цыпочки и клюнула дядю в щеку, будто возвращаясь в то время, когда они ещё только-только начали осознавать, что их судьбы связаны.       — Поможешь пристегнуть её?       Деймон усмехнулся самодовольно, сразу помолодев лет на двадцать, и тем заставил племянницу по-девичьи хихикнуть. Он забрал Темную сестру обратно, погладил ласково, как самую лучшую любовницу, а потом закрепил на бедро Рейниры. Она даже не успела посмотреть на то, как меч выглядел на поясе, Деймон забрал всё внимание, переместив руки на её талию и притянув к себе:       — Все для тебя, мой маленький дракон, — и закрепил слова таким поцелуем, что даже у Рейниры, матери и бабушки, взрослой женщины, разрумянились щеки. На это короткое время, когда в комнате была только она и Деймон, боль отступила.

*

      Темная сестра на бедре откровенно мешалась. Рейнира никогда не носила меч, да и доспехи — тоже, даже если они были скорее декоративными, чем практичными. Но она короновалась короной Висеньи Завоевательницы, с мечом Висеньи Завоевательницы и собиралась выглядеть как Висенья. Рейнира была первой в истории королевой в своем праве, и вызвать ассоциации с легендарной сестрой-женой Эйгона-Дракона было вернейшим способом устрашить тех, кто всё ещё был недоволен её воцарением. Она обещала огонь и кровь своим врагам — облачением и мир и спокойствие — клятвами.       — Поднимись, Рейнира из дома Таргариен, первая этого имени, королева Андалов, Ройнаров и Первых людей, леди Семи королевств и Защитница государства, — громко объявил септон, помазавший её на царствие и возложивший на голову корону Висеньи Завоевательницы.       Рейнира медленно поднялась и обернулась к толпе народа, собравшейся в Драконьем логове. Все они хлопали, махали руками и кричали что-то. В гуле она разобрала только своё имя, слетавшее с тысяч губ.       Дыши, говорила себе Рейнира, оглядывая людей, и вдруг чувствуя, что ей снова пятнадцать, а позади неё отец объявляет её наследницей, дыши.