Принц, которого не было

      Бейлон смотрел на яйцо, которое забрал у брата, оно было тяжелым и прохладным в его руках, но словно бы не совсем мертвенно ледяным. В ушах ещё звучал смех Визериса, счастливые рассказы о первом полете, поддерживаемые Эйгоном и Висеньей, ведь именно они стали первыми членами семьи, полетавшими на Пламенной мечте. Окаменевшее яйцо оказалось забыто всеми, как минимум, на тот день. Поэтому Бейлон и смотрел на него, размышляя.       Даже мертвые яйца оставались собственностью короны, и то, что ему хотелось провернуть, можно было считать преступлением. Кражей. Пальцы прошлись по жестким чешуйкам медного цвета, утратившим былое сияние. Возможно ли, что драконьи яйца чем-то походили на человеческие тела – не полностью умирали сразу, постепенно затвердевая всё больше и больше?       Внутри него разлился глубинный голод, не имевший ничего общего с обычным желанием есть. Не его, конечно, но он был такой осязаемый, такой сильный, что рот у Бейлона наполнился слюной. Чужая воля давила, как огромная гора, и он почти выронил яйцо, стремясь схватиться за голову. Теперь Каннибал был взбудоражен и жаждал крови. Снова. Проклятье! Бейлон был неосторожен, ему стоило лучше скрывать свои мысли от дракона. Но теперь тот всё знал, и может...       Фиолетовые глаза впились в драконье яйцо, словно то могло разговаривать.       – Ты ведь уже мертв, не так ли? Просто ещё немного теплый.       Он не испытывал большой жалости, ведь когда-то ради своего спасения выбросил в море вполне живое, ещё не окаменевшее яйцо. Просто было внутри него смутное беспокойство. И скорее всего, оно связывалось с преступной сутью задуманного.       Каннибал приближался к городу, Бейлон чувствовал это. Голодное, черное чудовище. Он не был уверен, что сможет сдержать его. Дав себе ещё несколько секунд на сомнения, Бейлон вскочил, убрал яйцо в плотный мешок, взял с собой кнут Балериона и побежал. Прямо через спящие коридоры, изредка натыкаясь на слуг – местных и тех, что приехали с гостями – и ещё реже на каких-то придворных-полуночников. Те, конечно, удивлялись, а лорды понаглее даже пытались узнать, куда бежал Таргариен, но Бейлон их игнорировал.       Каннибал собирался охотиться, искать своё любимое лакомство, а потому никто не услышит его рёв при приближении. Он пролетит тихой и смертоносной тенью над городом. Если боги будут милостивы, то никто не привлечет его внимания. Драконий камень был знаком Каннибалу, там он точно знал, что в поселении людей нет того, чего он так жаждет. В Королевской гавани любимое лакомство было, но дракону до него не добраться. Теперь же он чувствовал, что самая вкусная пища – яйцо – было в руках у его всадника. Бейлон боялся, что могло произойти, если ожидания Каннибала не оправдаются.       Спящий в конюшне мальчишка проснулся при приближении Бейлона.       – Лорд Таргариен! – он попытался быстро вскочить, но лишь завалился обратно на мягкую подстилку из сена. Бейлон махнул ему рукой.       – Я возьму лошадь, срочное дело.       – Но, милорд, они не готовы... – мальчишка встал, на этот раз удачно, и подбежал к нему.       – Без разницы. Поеду без седла. Просто выведи ту лошадь, которая меньше всего устала за день, – Бейлон заметно нервничал. Он вышел за двери конюшни и закрепил мешок с яйцом на одном из ремней его одежды у плеча. Неидеальное решение, но ему придется держаться за гриву лошади обеими руками, чтобы не свалиться. Чешуя была достаточно твердой, чтобы не разбиться о человеческое тело, а дракону внутри было уже все равно на тряску.       Помощник конюха вывел ему молодую гнедую кобылку, танцующую на месте и косящую на Бейлона умным глазом.       – Это Солнце, очень выносливая. Сегодня никуда не выходила, так что будет рада...       Его прервал кивок. После чего Бейлон лишь мгновение потратил на то, чтобы погладить кобылу по носу, и взлетел на её спину, крепко хватаясь за длинную, светлую гриву.       – Я скоро вернусь, – предупредил он мальчика, если вдруг кто-то прибежит к конюшням спрашивать о нем, и ударил Солнце пятками. Та сорвалась с места, как стрела.       Бейлон скакал через город, сжимая раздувающиеся бока лошади коленями и пригнувшись к её шее. Яйцо тяжело ударяло его то в бок, то в спину, но он замечал только накалившуюся связь. Каннибал был совсем близко, и даже попытка направить дракона прочь от города к лесу заставила Бейлона взмокнуть. Лишь образ вожделенного яйца помог уговорить древнее чудовище.       – Ворота! – вскричал он, стремительно приближаясь к выходу из города. Ему повезло, что рядом были и Золотые плащи, легко узнавшие его. Проезжая через ворота, Бейлон чувствовал головную боль и мурашки по коже. Взглянув вверх, он не увидел звезд, только движущуюся темноту. Каннибала выдавали лишь звуки движения крыльев.       Солнце его почувствовала, и удерживать контроль над ней стало проблематично. Когда же Каннибал приземлился неподалеку, найдя для себя достаточно места, пусть и сломав пару десятков деревьев, лошадь намертво отказалась идти, даже почти встала на дыбы, когда Бейлон попытался её заставить. Стоило ему спешиться, как несчастное перепуганное животное устремилось обратно в город к безопасности. В итоге, Бейлону пришлось добираться до дракона самому, с каждым шагом ощущая сильнее и сильнее давление чужого желания.       Бейлон никогда не видел у Каннибала таких маниакально горящих глаз. Живот скрутило в узел, но отступать было некуда. Кнут змеей развернулся до земли, хвост дракона с грохотом сбил ещё несколько деревьев.       – Спокойно, Каннибал. Я дам тебе то, что ты хочешь, но ты должен слушаться, – Бейлон сделал шаг вперед, но дракон, видимо, поняв, что лакомство прямо перед ним, где-то у его всадника, решил попытаться найти то огромной пастью с острыми зубами. За что сразу же получил – кнут взметнулся и вгрызся в середину черной морды. Брызнула кипящая кровь, и Каннибал зло взревел. Раздался ещё один свист, и длинная кровавая рана появилась поперек первой.       – Подчиняйся, Каннибал!       Они замерли друг напротив друга. Дракон порыкивал, но пока не дергался, а Бейлон тяжело дышал, крепко сжимая дымящийся кнут. Наконец, Каннибал взрыхлил землю когтями и опустил морду ближе всаднику, глядя на него сощуренными глазами. В их зелени всё ещё пряталось помешательство, но теперь его словно посадили на цепь. Звериная ухмылка десятков острых зубов помогала понять мешанину ощущений, идущих от дракона по связи.       Ты в ужасе, человек, – читалось в Каннибале.       У тебя есть шанс, но лишь один, – говорили горящие зеленые глаза.       А теперь дай мне детеныша! – в реальности дракон зарычал и сощурился.       Бейлон знал, что это всё возможное равновесие, которое они могут достигнуть сейчас, поэтому опустил кнут и взялся за мешок. Когти Каннибала глубже ушли в землю в предвкушении. И вскоре перед его мордой оказалось яйцо. Такое небольшое по сравнению с ним, разве способно оно было утолить чужой голод? Возможно, и могло. Но не обычный голод, а тот, что жил в извращенном сознании дракона, заставляя его охотиться на себе подобных и искать яйца в пещерах Драконьего камня. От него чувствовалось нездоровое помешательство, словно болезнь, изъедавшая его изнутри, пока Каннибал не почувствует вновь вкус мяса сородичей. Бейлон положил яйцо на землю и отошел на пару шагов.       Он не был уверен, на самом деле, что Каннибал его съест. Возможно, ему подходили только полностью живые яйца? Но если съест, как если бы это был свежий труп, то... это открывало редкую, но вполне существующую возможность утолять самый глубинный голод Каннибала, успокаивать его так, как никакая пролитая кровь людей не смогла бы.       Бейлон задержал дыхание, когда большой черный нос сблизился с яйцом и толкнул его. Широкие ноздри раздулись, и вожделение в зеленых глазах превратилось в непонимание, любопытство, сомнение. Каннибал ещё раз перекатил яйцо, заворчал коротко, скосив взгляд на своего всадника, после чего слизнул лакомство прямо с землей и травой. Ему даже не нужно было жевать, но Бейлон услышал скрежет чешуи на зубах дракона. В животе у него что-то перевернулось от этого звука.       Каннибал же был... счастлив. Такого Бейлон ещё от дракона не ощущал. Словно это яйцо, бывшее меньше самого маленького из его зубов, было пищей богов. Словно оно по-настоящему могло утолить его голод.       Ярость и вызов покинули дракона, как будто он не был готов по-настоящему напасть на своего всадника ещё несколько минут назад. Каннибал клацнул зубами и заурчал – от этого урчания вибрировала земля, как при землетрясении. Только чужая смерть могла так действовать на это чудовище. Бейлон подошел к дракону, уж без опаски прижимаясь лбом к горячей чешуе.       Голову заполнили дым и крики ужаса, в нос забился запах горелой плоти и древесины, под кожей зашевелились огненные змеи. Кажется, Каннибал чувствовал его беспокойство и теперь, когда сам был спокоен и счастлив, пытался... поделиться счастливыми воспоминаниями. Бейлон не стал отказываться от этого, погружаясь в темные пучины. В ответ он делился своими мгновениями триумфа, связанными со справедливостью и победой порядка над хаосом. Каннибал мог не понимать всего, но постепенно это могло подточить его тьму, не усмирить, но облегчить направление её в нужное русло.       В ту ночь, вернувшись в замок пешком, Бейлон упал на кровить и заснул так быстро, что даже не помнил мягкости подушки. Ему снилось, что у него в животе будто копошились черви: черные, злые, противные. Он проснулся от острой боли, но стоило проморгаться, от нее не осталось и следа.

*

      Ещё пару лун Бейлон старался не вспоминать о той ночи. Когда родители спросили, куда он умчался, даже не надев на лошадь седло, пришлось сказать правду, хотя правда была немного урезана для общего спокойствия. Теперь все, кто должен был знать, знали про судьбу яйца. Бейлон даже принял наказание, которое королева никак не хотела назначать («Ты не сделал ничего, что я считала бы преступлением!»). Ему урезали жалование на луну. Такое наказание казалось недостаточным, но мать наотрез отказалась дальше это обсуждать.       Сейчас же у него были другие беспокойства. К началу девятой луны беременности Сенейле становилось хуже и хуже. Она ужасно отекала, мучилась от тянущего живота и одышки. Практически целый день ей приходилось проводить в постели. Мейстеры и повитухи говорили, что возможно, у них будут близнецы, судя по сроку и размеру живота. Хрупкая маленькая Сенейла смотрелась почти комично с далеко выступающим вперед животом. Бейлон бы посмеялся, но только его это, скорее, пугало. Он старался проводить рядом с женой столько времени, сколько мог, забросил ненадолго даже подготовку Эйгона. Эймонд сидел рядом с ним, другие члены семьи навещали их чаще, чем обычно. Даже Селтигары прибыли в Королевскую гавань.       Все боялись, что, возможно, проводили с Сенейлой последние дни. Клемент не отходил от сестры, да и Бартимос баловал дочь неожиданно сильно, не жалея золотых драконов и поддерживая во всем. Они развлекали её песнями и стихами, рассказами, поддерживали, если она хотела пройтись.       И ни при ком ей не приходилось скрывать своего дискомфорта, кроме одного человека. Флорис всегда заходила к ней с бледным, испуганным лицом. Она едва ли умела скрывать свои эмоции, и положение подруги искренне ужасало её. У неё ещё не было видно живота, но даже за месяцы до родов переживания уже сжирали Флорис изнутри. При ней Сенейла улыбалась и двигалась больше, щебетала совершенно беззаботно, давала подруге поговорить с ребенком (детьми?). Люк в благодарность не позволял супруге слишком часто навещать невестку.       В тот день Сенейла очень просила вывести её в сад, говорила, что сойдет с ума, если ещё один день проведет в четырех стенах. Бейлон, наверное, запретил бы ей, но тогда сидел на заседании Совета, а Клемент был слишком мягкосердечен во всех делах, что не касались денег, отказать сестре он не сумел.       Бейлон нашел Селтигаров в одной из ближних беседок сада, обсуждая с матерью вопрос организации работы для детей столицы. Королева мигом оказалась рядом с невесткой и взяла её за руки:       – Ты в порядке? Тебе нужно лежать. А ты решила прогуляться через весь замок! – она звучала обеспокоено, не зло, но Сенейла всё равно потупилась.       – Простите, моя королева, – она даже не стала оправдываться. – Всё как обычно.       Мама качнула головой. Как обычно в те дни вовсе не означало «всё хорошо». Сенейла куталась в теплую шубку, хотя зима по-настоящему отступила, дав место весне, была бледной и говорила с нехорошим придыханием, сообщавшим о недостатке воздуха. Королева одним взглядом освободила себе место рядом с невесткой и присела. Бейлон тоже остался.       Они разговаривали обо всем и ни о чем до тех пор, пока их не прервал слуга. На его вьющихся светлых волосах лежало небольшое черное перо, видимо, прибежал из воронятни. И действительно:       – Ваша Милость, вам пришло письмо от принца Джейсериса, – он с глубоким поклоном передал небольшой пергамент королеве. После его отпустили легким движением руки. Бейлону почти по-мальчишески хотелось заглянуть в письмо, да и Сенейла, которая как раз сидела рядом, все водила головой в попытке совладать с любопытством. Свадьба Кригана уже должна была пройти, наверняка, именно об этом Джейс и писал.       Вот только обеспокоенно нахмуренные брови матери говорили о чем-то другом. О чем-то более серьезном, чем впечатления от северного праздника.       – Что-то случилось с братом? – не сдержался и спросил Бейлон. Сенейла уже начала волноваться и едва ли умалчивание причины беспокойства могло ей помочь.       – С Сарой? – тихо шепнула она, слепо ища чью-нибудь руку – Бейлон подал свою и крепко сжал ладонь жены.       Мама словно бы только вспомнила, где она и с кем, поспешив разгладить обеспокоенную морщинку между бровей.       – Нет-нет, Джейс пишет, что свадьба прошла весело, а невеста очень подходит лорду Старку. Просто на Севере до сих пор довольно холодно, пусть и считается, что наступила весна. Ты помнишь, как там бывает и летом, прозвище Визериса не даст забыть, – королева улыбнулась, поглаживая другую руку Сенейлы. – Просто Алиса заболела. Вот и всё. Возможно, к этому моменту она уже выздоровела, не о чем волноваться.       – Ох, бедняжка, – на глаза Сенейлы накатили слезы, как часто случалось всю беременность. – И Сара! Она, наверное, жутко переживает...       В их семье все привыкли, что болезни очень редко добирались до Таргариенов. Слабые младенцы могли умереть, но взрослые дети, чаще всего, если и страдали, то от окружающего мира или насилия. В детях Джейса была и кровь дракона, и кровь закаленных суровыми зимами северных волков, поэтому новости о болезни Алисы казались ещё удивительнее. Тем более, если это была простая простуда, как говорилось в письме. Впрочем, Алиса была ещё совсем малюткой, не знавшей северной погоды, а смешанная кровь не давала ей достаточную защиту даже от обычных болезней. Весна на севере была особо опасным временем. Возможно, если бы Криган устроил свадьбу зимой, то его южная родня была бы более осторожной.       Бейлон надеялся, что всё образуется. Он знал, что Люк с женой молились в септе за здоровье племянницы, после того как узнали новости, а Сенейла молилась в их покоях перед сном.       Что именно привело к ночным событиям не мог сказать ни один самый опытный лекарь или мейстер: волнение за Алису, поход до сада, срок – возможных причин было много. Бейлон проснулся от жалобных стонов и плача. Покои погрузились почти в полную темноту, не считая очага, и его жена тяжело дышала, всхлипывая сбоку от него. Она ещё спала, но что-то явно было не так.       Когда он разбудил её, Сенейла вскинулась с криком и сразу же схватилась за живот.       – Больно! – она хватала ртом воздух между рыданиями, а потом скинула одеяло. В нос мгновенно ударил тяжелый запах, знакомый и страшный. Ему потребовалась всего секунда, чтобы понять – это была кровь.       Этот запах стоял у него в носу ещё долго. Весь замок поднялся на уши, армия повитух и лекарей стеклась в покои Сенейлы, из которых доносились её крики и мольбы. Она очень хотела этого ребенка, мысль о том, что их, вероятно, двое, делала её вдвойне счастливой. А теперь, возможно, не будет ни одного. Армия лекарей, повитух и мейстеров по-разному оценивала состояние его жены, но сходились они в одном: роды обещали быть рискованными, тяжелыми и ранними. Двойня – риск всегда, но Сенейла плохо переносила последние месяцы, слабела и задыхалась иногда даже просто лежа в постели. Учитывая, как сильно она кричала от боли сейчас, все слова лекарей всплыли в памяти, сжимая сердце в кулак.       Бейлон сражался с этими опасениями, но только удавалось отодвинуть их, как тут же приходила раскаленная ужасом мысль о смерти Сенейлы. Столько крови она уже потеряла, а сколько её в человеческом теле?       Ему сложно было дышать, слыша душераздирающие крики жены. Рядом были Селтигары, а также родители. Люк хотел прийти, но его убедили остаться с Флорис и следить, чтобы она не беспокоилась, а младшие члены семьи... им было ещё рано присутствовать при таком.       – Всё будет хорошо, – пыталась успокоить его мать, а отец сжимал плечо в поддержке. Это не сильно помогало, но Бейлон был рад, что не один в такой момент.       Первые роды Сенейлы тоже были тяжелыми, она страдала сутки, прежде чем вытолкнуть из чрева Эймонда, сильно ослабев при этом. Мама говорила, что всех детей, кроме него, Бейлона, и Висеньи родила быстро и без проблем. Что вторые роды обычно легче первых и не занимают столько времени.       Женские крики сменились детским спустя два часа. Бейлон вскинул голову, глядя на родителей. Всё закончилось? Всё обошлось? Он боялся заглянуть внутрь покоев.       Когда дверь открылась и из неё выбежали служанки с тазами воды и крови, ему поплохело. Он видел гораздо более ужасающие вещи: поля, усеянные трупами, которые быстро начинали разлагаться под восточным солнцем; горящие корабли и людей, пытавшихся спасаться в морской пучине; молодых рыцарей, погибающих на турнирах или в глупых спорах; огонь и кровь, и смерть сопровождали его практически всю жизнь. Но ничего не могло подготовить его к тому, какие картины вырисовывались у него в голове от вида окровавленных тазов.       Следом за служанками вышла одна из повитух с младенцем на руках, но выглядела она не счастливо и облегченно, а серьезно:       – Это девочка, милорд, маленькая, но здоровая.       В её голосе слышалось «но».       – Но?.. – Бейлон так внутренне напрягся, что его затошнило. Вряд ли дальнейшие новости были хорошие.       – Ваша жена потеряла сознание, но Аарон прощупал живот – точно есть ещё один ребенок. Ждем новым схваток. Лучше готовиться к худшему.       Руки Бейлона висели по обе стороны от его тела. Он даже не пытался взять кряхтящую маленькую девочку из рук повитухи. Её забрала королева, такая же бледная, как и сын.       Из покоев пахло кровью и потом. Бейлон рискнул заглянуть туда, пока приоткрыли дверь, и увидел Сенейлу, белую, как простыня, с всё ещё большим животом. Её ноги были в крови, как и постель под ней. Даже в обмороке лицо его жены выражало только страдание.       – Сейчас мать слаба, но кровь теряет медленно. Если второй ребенок родится быстро, всё будет в порядке, – сжалился над ним один из лекарей в покоях. И его поддержала другая повитуха:       – Можете держать её за руку, это придаст ей силы.       Для знатных мужчин было не принято присутствовать на родах лично, но Бейлон ни секунды не сомневался. Он кивнул и вскоре уже был у постели жены, мягко беря её руку.       – Она холодная!       – Это из-за потери крови. Хуже, будь очень горячая, это бы означало начало лихорадки, – кто-то пояснил ему, а Бейлон не мог даже оторвать взгляда от осунувшегося любимого лица.       Сенейла вздрогнула, застонала жалобно и открыла глаза.       – Схватки снова начались! – объявил женский голос, и все покои снова пришли в движение.       – Бейлон... – Сенейла плакала, дыша короткими урывками и сжимая его ладонь – её хватка была слабой, скользящей от холодного пота. – Ребенок?..       – У нас родилась дочь, здоровая, красивая, как ты, – пусть даже он видел девочку лишь вскользь, по-другому и быть не могло. – Но ты должна потерпеть ещё немного, любовь моя. Совсем чуть-чуть. Второй ребенок на подходе.       Он стер слезы с её лица, промокнул рукавом капли пота и поцеловал в лоб.       Кажется, мысль о том, чтобы рожать ещё дольше приводила Сенейлу в отчаяние, но это же отчаяние, видимо, придало ей сил. Она больше не кричала, молча сжимала зубы и пыталась вытолкнуть из себя ещё одного ребенка.       – Слишком слабо, – пробормотал кто-то рядом.       – Надо давить на живот, – подтвердил другой голос.       Судя по тому, как Сенейла вскрикнула, именно это лекари и начали делать. Бейлон старался смотреть только жене в глаза. Спустя несколько минут, всё прекратилось. Ни криков, ни стонов, ничего. Теперь уже Сенейла, обессилевшая, но ещё в сознании, старалась смотреть только на него. «Что с ребенком?» спрашивали её уставшие голубые глаза. Бейлон рискнул посмотреть в ту сторону. Это был мальчик, неестественно сине-фиолетового цвета, недвижимый, тихий, мертвый. Мейстер поймал его взгляд, всё ещё держа младенца и пытаясь втереть в него жизнь уверенными движениями пальцев, но надежды, судя по всему, на успех не имел.       – Пуповина обвивалась вокруг его шеи.       Бейлон повернулся снова на жену, она даже не заплакала, завыла, как зверь, пока не ослабела слишком сильно и не провалилась в беспамятство.       Ещё через пять минут он вышел из покоев со следами слез на глазах, и все затаили дыхание в ожидании трагических известий. Новорожденная девочка закричала из своего одеяльца, высовывая одну маленькую ручку, словно пытаясь привлечь внимание. Королева прижала её ближе к своей груди, укачивая давно знакомым движением, а после передала малышку кормилице, стоявшей рядом и готовой принять ребенка в любой момент, чтобы унять слезы молоком.       – Родился мальчик… мертвый. Он задохнулся в утробе, – Бейлон вдохнул, выдохнул, пытаясь перестать дрожать. Называть мертвого ребенка сыном ему было физически тяжело, он сам не понимал, почему. – Про Сенейлу пока ничего сказать не могу, но кровотечение несильное. Нам остается молиться и верить в её силы, – его ладони сжались между собой, словно готовясь к молитве прямо сейчас. Но голова оставалась звонко пустой, в ней лишь эхом отдавался вой любимой женщины.       Селтигары мгновенно расслабились, родители же крепко обняли его.       Позже ему расскажут, что эта ночь была страшной не только для него, но и для города. Огромная черная тень Каннибала летала над столицей, воя и крича так, как хотелось самому Бейлону. Просто для него крики жены затмевали все остальные звуки, её мучения – затмевали весь остальной мир.       Когда Сенейла пришла в себя через два дня, то в первую очередь попросила принести дочь. Малышку внес в покои Эймонд, тихо напевая ей, чтобы не плакала. Бейлон не мог нормально смотреть на неё почти всё это время. Понимал, что это неправильно, ребёнок не мог считаться виноватым в подобном по закону, но внутреннее отторжение не унималось доводами разума. Его сердце кровоточило от ужаса возможной потери. Всё успокоилось, когда ему сказали прошлой ночью, что жизни Сенейлы ничего не угрожает. Он сумел тогда внимательно рассмотреть собственную дочь – девочка, действительно, очень походила на мать, пусть глаза и были отцовские. Сенейла дала ей имя.       В сто тридцать пятом году после завоевания Эйгона в семье лорда Таргариена родилась дочь – Валейна.

*

      Так как Каннибал продолжал держаться близко к столице, Бейлон решил, что он и сожжет тело его сына. На удивление, всё прошло без проблем, дракон был полностью захвачен новыми эмоциями, исходящими от всадника. И Бейлону даже нравилось, что не осталось пепла. Его ребенок и не жил толком, но урна с его прахом могла стать вечным напоминанием для Сенейлы, очередной щепоткой соли на рану. Жена попросила дать ему имя, прежде, чем сжечь, и он назвал его Эйрон. Чтобы это имя забылось вскоре, как и боль, связанная с этим ребенком.       Когда Бейлон думал о нем, то вспоминал лишь вой потери, вырвавшийся из его жены. Возможно, Эйрон станет всадником того маленького дракона из яйца, сожранного Каннибалом. Два ребенка, потерянных для этого мира.       Валейна нравилась всем – она была тихим, спокойным ребенком, очень маленьким, ведь делила чрево матери с близнецом и родилась раньше срока. Девочка помогла Сенейле быстрее восстановиться и отойти от потери. Помогла Бейлону отвлечься.       Но жизнь Таргариенов походила на жизнь их родовой твердыни – за каждым солнечным днем следует ночь с бурей и штормом. Едва семья успела отойти от тяжелых родов Сенейлы, как ещё одна трагедия развернулась перед ними. На этот раз письмо пришло не матери, а отцу. Джейс, видимо, верил, что именно отчим отреагирует на новости наименее эмоционально и сможет спокойно передать их остальным членам семьи. Бейлон не мог не уважать способность брата даже в такой ситуации мыслить здраво.       Потому что ворон воистину принес черные вести. Отец пришел к нему и не стал юлить, это к женщинам нужно было подходить осторожно: Сенейла только родила и уже потеряла одного ребенка, Флорис была впервые беременна и беспокоилась буквально обо всем, а королева слишком любила детей и внуков. Бейлону просто сказали:       – Алиса не справилась с болезнью. Девочка скончалась на Севере несколько дней назад.              Вот так просто. В лице отца была легкая грусть, но он не был разбит этой новостью. Это не его родные внуки, к тому же, Алиса была ещё слишком маленькой, чтобы привлечь внимание короля. Ему было интереснее с теми, кто умел хорошо говорить, а ещё лучше, держать меч. Были, конечно, исключения: Эйгон, Визерис, Висенья, Эймонд – с ними он возился даже во младенчестве. Ещё можно было добавить маму, но отец говорил, что нечасто был в столице в те времена.       Бейлон был слишком занят в последнее время, чтобы сдружиться с младшей племянницей, но у него болело сердце за брата. Да и за Сару тоже, для неё эта смерть должна быть ударом. Едва ли она могла ожидать, что потеряет ребёнка из-за родных для Старков морозов или путешествия домой.       Девочку планировали похоронить на Севере. Скорее всего, уже похоронили, ведь прошло уже, минимум, два дня с её смерти.       – Как какое-то проклятье, – пробормотал тогда отец, выпивая с ним и размышляя, видимо, о том, как всё это преподнести остальным.       Фраза занозой засела в голове Бейлона.       Сначала Эйрон, теперь Алиса... Может, это действительно проклятье?       Но у любого проклятья должен быть корень, начало. Какой-то грех или преступление, давшие злые плоды.       В его ушах раздался тот самый жуткий, отвратительный хруст, с которым лопалось под зубами Каннибала драконье яйцо. Может, из-за этого? Из-за того, что добровольно отдал детеныша дракона на съедение, пусть тот и был уже мертв? Или... нет. Нет, он не мог быть жив, иначе яйцо бы не начало каменеть. Каннибал был обычным драконом, но Бейлону, столкнувшемуся с его злым и кровожадным нравом, казался воплощением самой смерти. Только Безликий мог так жаждать отбирать чужие жизни. Вполне вероятно, если проклятье и существовало, то корнем его являлся сам дракон, бесконечное зло его сути, отравляющее не только всадника, но и через него – всех вокруг. Драконоблюстители на Драконьем камне отмечали, что Каннибалу не здоровилось какое-то время после того съеденного яйца. Старый ящер вполне мог мстить даже неосознанно.       Всё происходящее объяснялось и проще: у Сенейлы уж были одни тяжелые роды, так почему вторые должны были отличаться? Алиса была маленькой и никогда не знала такого холода, как на Севере, к тому же имела лишь каплю крови Таргариенов, она просто заболела, и боги забрали девочку к себе. Боги благословили королеву на спокойные роды и здоровых детей, но едва ли – всех женщин её королевства. Попытку дать новую жизнь можно было считать самой опасной битвой в мире. Из неё не выходили победителями или выходили с ужасными увечьями слишком много женщин.       Острый разум Бейлона приводил доводы и доказательства, но его сердце тяжелело виной.       Особый вес эта вина приобрела ещё через несколько месяцев, когда уже вернулся Джейс с Сарой и детьми. Это не была та же жизнерадостная семья: на лице брата появились новые морщины, Сара выглядела бледной тенью себя, пусть и пыталась храбриться, видимо, ради детей, а Корвин и Аллара словно повзрослели на десяток лет.       Королева скорбела по потерянной внучке сильнее прочих, а когда увидела сына с семьей, не сдержала эмоций. Она прижимала к себе Джейса, как маленького мальчика, и тот плакал у неё на груди, как в детстве. Даже спустя луны его раны ещё кровоточили. Как и у всей семьи.       Королева скорбела сильнее всех, но хуже всех перенесла трагедии Флорис. Она ходила по замку бледной, нервной тенью, её живот рос, и лекари, мейстеры, повитухи в один голос говорили, что с ребенком всё хорошо, но это никак не убеждало несчастную. Ей казалось, ребенок задыхался внутри неё. Потом – что он не проживет и дня после родов, время которых стремительно приближалось. Что он заболеет и умрет. Каждую трагедию, происходившую в их большой семье, Флорис впитывала и примеряла на себя, как новое траурное платье.       И непонятно было, довела ли она себя сама, или всё же проблемы существовали с самого начала, но ближе к концу срока у неё начались настоящие боли. Постоянный недостаток сна от кошмаров, невозможность нормально есть из-за опасения отравы или просто волнения, бесконечное напряжение привели к неутешительным выводам лекарей и мейстеров: роды будущей матери обещали быть тяжелыми, и теперь, в отличие от середины или начала беременности, никто не говорил, что всё будет в порядке. Это Бейлон узнавал от жены, которая вместе с Сарой, как могла, пыталась успокоить Флорис.       – Она иногда говорит странные вещи, – однажды призналась Сенейла, лежа к нему лицом на постели с их маленькой дочкой посередине. Её тонкие пальцы гладили пока ещё жиденькие серебряные волосы на голове Валейны. – Например... «если ребенок родится мертвым, то пусть будет мальчиком». Или «я чувствую её, смерть, она подбирается ко мне». Или иногда ей кажется, что от неё пахнет гнилью, – голубые глаза смотрели на него обеспокоенно. – Мне страшно за неё. Давление отца, двора, наш Эйрон и Алиса Сары... всё это слишком для Флорис.       С этим сложно было не согласиться. Кто-то мог назвать жену Люка недалекой, но она была просто нежной и наивной душой, в которую отец вколотил лишь одну высшую ценность – способность родить мужу сына.       – Все лекари говорят, что ребенок в порядке. Она родит, и всё пройдет.       – Хотелось бы верить, – тихо ответила ему Сенейла, склоняясь над спящей дочерью и целуя её в лоб. Она хотела много детей, но Валейна была последней. Больше никого не будет.       Флорис начала рожать за две недели до срока, который высчитали мейстеры. Бейлон сидел с братьями (не считая младших) и с отцом в отдельной комнате, где они все поддерживали Люка и выпивали вместе с ним. Позже им сказали, что Флорис была слишком напряжена, и именно это затянуло роды почти на двое суток. И все же, несмотря на затянувшиеся боль, крики, слезы и страхи она родила живого мальчика. Отец приклеил к лицу довольную усмешку, принцесса Рейнис, прилетевшая на роды, смотрела на «внука» странным взглядом, а королева плакала от счастья, что на этот раз все живы. Бейлон испытывал смешанные чувства: радость за брата, который стал отцом, и недовольство новым препятствием его крови. Теперь у наследника короны появился свой наследник, которого Флорис не отпускала из рук. Темноволосый, голубоглазый мальчик – Лейнор Веларион.