Принц, которого не было

      Пир казался неуместным, пусть даже у него был официальный повод – рождение наследника принца Драконьего камня. Лейнору исполнилось две луны, и его родители больше не беспокоились о том, что мальчик мог умереть. Когда лорд Боррос прервал заседание Совета и предложил устроить пир в честь своего внука и будущего короля, а Флорис рядом с ним нервно, виновато, но при этом искренне улыбалась, укачивая на руках новорожденного сына. Королева просто не могла отказать, глядя в глаза счастливой невестке, так долго мечтавшей о ребенке. Бейлон и Джейс, присутствовавшие тогда в зале, переглянулись в смятении и посмотрели вопросительно на Люка. Тот лишь качнул головой и едва заметно дернул плечом, явно сам не зная о планах тестя. А это точно был именно его план, потому что Флорис никогда и ничего не сделала бы, не спросив сначала мужа.       Не то чтобы Боррос нарушал какие-то правила, ведь по закону период траура должен быть не менее полугода, и эти полгода уже прошли даже со смерти Алисы. Но по-человечески семья ещё не оправилась от потерь. Бейлон видел, как иногда Сенейла, потерявшая Эйрона ещё раньше, просто сидела, глядя в окно с вышивкой на коленях, и её взгляд был такой потерянный, какого он никогда у неё не замечал. Иногда она плакала по ночам после того, как укладывала спать Валейну. Или необычайно крепко обнимала Эймонда, словно представляя, что похожий на него мальчик мог когда-то тоже бегать по этим коридорам. Ей очень тяжело далась смерть младшего сына, и она только-только начинала выныривать из темных вод горя. Пир – последнее, что было ей нужно.       Как и Саре. Да и Джейсу тоже. Их горе иной раз казалось даже более глубоким, ведь Алиса прожила на этом свете два года, была здоровой, активной и любопытной девочкой со своим характером. Она была полноценной личностью, по которой скучали не только родители, но и брат с сестрой. По рассказам Джейса, Корвин всё ещё винил себя в том, что он был плохим старшим братом и не сумел защитить Алису, как должен был, а Аллара иногда забывалась и спрашивала, где же её младшая сестренка. Это терзало душу взрослых только сильнее.       Но отказаться от приглашения на пир было нельзя: это могли счесть за оскорбление или даже за раскол внутри королевской семьи. Что не остановило Джейса в проявлении горя, пусть всей семье и пришлось снять траурные одежды. За две луны, пока собирались все приглашенные гости, по идее принца и заказу королевы были созданы два десятка брошей: на черном фоне ювелирно изображались морской конек Веларионов и краб Селтигаров. К этим брошам шли голубая и красная ленты. С одной стороны – изящное украшение, с другой – говорящий символ, что семья не забыла потерянных детей.       В день пира в Большом чертоге собралось много гостей, и их состав был достаточно показателен: из Штормовых и Королевских земель прибыли почти все важные лорды и леди, чуть меньше людей приехали из Западных земель, и лишь малую часть составляли благородные люди из других королевств. Север не присутствовал вовсе.       Вместо ставшего уже привычным черного вокруг пестрили самые разные цвета. Из королевской семьи те, кто принадлежал дому Веларионов, носили зеленое и голубое, а те, кто принадлежал дому Таргариен, остановились на красном и черном. Бейлон, Сенейла и дети добавили к цветам дома фиолетовый. Это всегда выделяло их ветвь, как побочную и не королевскую, но при этом отражало благородство – далеко не все легко могли позволить себе такие яркие ткани. Рубахи Бейлона и Эймонда, рукава и широкий пояс поверх черного платья Сенейлы и, наконец, пеленка Валейны выделялись даже среди всего разнообразия одежд гостей и придворных. Всех членов семьи, включая Борроса, Рейнис, Рейну и Селтигаров объединяли те самые броши с лентами, прикрепленные над сердцем.       Когда все гости расселись, королева поднялась со своего места, и бесконечный шум и гвалт почти мгновенно умолк:       – Мои лорды и леди! Сегодня самый славный день, который наполняет мое сердце любовью и радостью. Мы празднуем рождение не просто наследника принца Драконьего камня, но и моего возлюбленного внука, – она повернулась к Флорис с приятной улыбкой, но та просто продолжала смотреть в зал и покачивать ребенка на руках.       Бейлон мог предположить, что именно хотела провернуть его мать. Когда-то дядя сажал маленького Джейса к себе на колени на пирах и даже во время прошений и объявлял, что однажды он будет сидеть на этом месте. Лейнор был ещё совсем младенцем, так что его невозможно было посадить на колени, и королева явно хотела просто подержать его немного на руках. Флорис же даже не дрогнула в сомнениях, полностью проигнорировав молчаливый намек.       Королева быстро переиграла изначальный план, подойдя к невестке с кубком и приобняв её за плечи свободной рукой:       – Принц Лейнор был назван в честь моего покойного мужа, сира Лейнора Велариона. Он должен был стать королем, но боги были жестоки. Мой внук сделает это за него, внесет его имя в историю и станет символом стабильности в королевстве. Пейте, танцуйте и празднуйте, поднимайте тосты в его честь! За принца Лейнора!       Все повторили за королевой, опустошая чаши. И мало кто заметил, что улыбка на её лице стала чуть менее искренней, чем в начале речи. Взгляды членов семьи были направлены, в основном, на Флорис, пока та играла пальцами перед лицом Лейнора, заставляя того по-младенчески смеяться. Казалось, она совсем не понимала, что именно произошло сейчас. Хотя даже её собственный муж и отец ребенка, безумно счастливый от его рождения, смотрел тяжело и недоуменно.       Впрочем, недоумевали в семье все и уже давно. Когда Флорис только-только после родов отказывалась расставаться с сыном, это воспринималось спокойно. Когда она отказалась от кормилицы, это уже вызывало вопросы, которые ей пока не решались задавать. Но когда однажды вечером она не решилась оставить Лейнора в покоях с Люком, разбудив мальчика, чтобы забрать его с собой на разговор с Борросом, проблемы стали очевидными. Флорис просто не способна была отпустить ребенка от себя хотя бы на несколько минут: малыш спал в одних покоях с родителями, постоянно был на руках у матери или под её чутким присмотром, его плач вызывал у неё почти истерическую панику. Она так сильно зависела от Лейнора, страшно было представить, что с ней произойдет, когда мальчик немного подрастет и пойдет на тренировки и занятия с мейстерами.       Сейчас Флорис выглядела счастливой, спокойной, но тем, кто сидел достаточно близко не составляло труда разглядеть синеву под голубыми глазами и бледное от недосыпа лицо. Даже румяна не спасали, выглядя неестественно на фоне белого лба. Казалось, что она ещё не до конца оправилась после родов, но это было не так – все мейстеры в один голос заявляли, что здоровье леди подкосилось из-за недостатка отдыха и заботы о себе. Всё, что обычно выполняли несколько слуг, Флорис пыталась вытянуть сама. Другие матери в семье тоже не могли её понять, искренне пытаясь предложить свою помощь время от времени, но каждый раз получая отказ.       Это начинало влиять на репутацию Флорис при дворе, благородные лорды и леди постоянно шептались у неё за спиной. Её решения не были скандальными, но они выбивались из традиций, установленных уже столетия: сами кормят детей только низкорожденные женщины. Однако даже слуги, с которыми общался Бейлон, скорее, недоумевали, как могла благородная леди отказаться от своих привилегий, которые для простых женщин были недоступны. Любая служанка была бы счастлива иметь кормилицу и няню для своих детей.       Пытаясь отвлечься от мыслей о невестке, Бейлон перевел взгляд на отца. Тот выглядел… недовольно. Нет, он продолжал привычно ухмыляться, потягивая вино, но его глаза выдавали раздражение. Смотрел он на свою жену, так что предположительно не понравилась ему поздравительная речь. Бейлон легко мог представить, как отец язвительно в голове повторяет «Лейнор-Лейнор-Лейнор». Бывшего мужа мамы, пусть даже у в браке не было супружеских отношений, отец недолюбливал. Принципиально.       Вскоре это раздражение заметила и королева, после чего их взгляды встретились. Произошел безмолвный диалог, который Бейлон не хотел разгадывать, а закончилось всё и вовсе прикосновением маленькой руки к сжатому вокруг ножки кубка кулаку. Отец закатил глаза, но пальцы его моментально расслабились, и в уголках губ появилась довольная улыбка. Мама всегда знала, как успокоить своего дядю. Возможно, ещё с тех пор, как была совсем маленькой.       – Мам, тебе надо поесть, – Эймонд заботливо коснулся локтя Сенейлы, и то, как она вздрогнула от неожиданности, привлекло внимание Бейлона. Скорее всего, она вновь ушла в себя, представляя, что такой же пир могли устроить в честь рождения Эйрона. А вместо них были скромные похороны.       – Да, любовь моя, Эймонд прав. Здесь твои любимые блюда, – Бейлон наложил ей на тарелку всё, что она обычно с удовольствием ела, и подлил вина.       Он и сам тоже приступил к ужину. Большой чертог заполнился звоном посуды, топотом слуг, пытавшихся успеть за желаниями многочисленных гостей, и шелестом разговоров. Бейлон тщательно следил, чтобы Сенейла не отвлекалась от своей тарелки, краем глаза поглядывая и на сына. Тот отсутствием аппетита не страдал и уже докладывал добавку. Это вызывало улыбку.       Единственное, что немного омрачало момент – тяжелый взгляд принцессы Рейнис, сидевшей буквально по правую руку от него. Она так же, как и все, пила вино, аккуратно ела утку (или это был гусь?), иногда перекидывалась фразами с внучкой, но при этом всё равно успевала проглядеть дырку в виске Бейлона.       Отвечать на этот взгляд ему совсем не хотелось. Повезло, что Джоффри разорвал напряжение своим звонким голосом, полным напускного возмущения:       – Бейлон! Рассуди нас, Рейна говорит ерунду!       Это было как раз то, что нужно: Бейлон обожал разрешать споры. Особенно, с законной подоплекой. Когда он поднял глаза, увидел, как Рейна подскочила на месте с самым решительным выражением лица, готовая отстаивать свое мнение до конца, и как взгляд Джоффри панически заметался. Не раз и не два брат просил помощи в спорах, и Бейлон никогда не отказывал… даже если разрешение требовало нескольких часов времени.       – Э, знаешь, я думаю… – начал было Джоффри, но Рейна его перебила, сразу же выкладывая все козыри, которые, как ей казалось, доказывали, что в Пентосе правил принц, а вовсе не магистры.       Невеста его брату досталась боевая и своевольная. Выросшая, как и Бейлон, в Эссосе, она словно была более свободной, открытой, чем люди Вестероса, закованные в традиции и правила, как в латы. Её бабушка, принцесса Рейнис, могла одеть её в веларионовское платье, но скрыть восточный нрав была уже не в силах. Серебряные волосы украшали несколько ярко-голубых прядей, к коже прилип загар от жаркого солнца Пентоса и недель, которые девица любила проводить в море. Но самым удивительным в ней были глаза, Бейлон так и не смог понять, какого они цвета – зеленые? серые? голубые? фиолетовые? Подходить и рассматривать было неприлично, а потому оставалось лишь утопать в догадках. Возможно, они и вовсе менялись в зависимости от настроения Рейны.       Бейлон редко видел свою будущую невестку, она чаще посещала Высокий прилив, или же Джоффри прилетал к ней в Пентос. Однако тогда девочка, а сейчас уже девица, стоящая на пороге цветения, оставляла сильное впечатление. Она одновременно была и дикаркой, и леди. Сейчас от неё требовалось быть тихой и послушной, так что Рейна не создавала проблем, но Бейлон видел её и на корабле, где она не отличалась от других моряков. Душа девочки принадлежала морю, и этим они с Джоффри были похожи. В будущем Рейна не станет попрекать мужа за длинные плаванья – она просто поплывет с ним. Возможно, повторится история принцессы Рейнис и лорда Корлиса, но, пожалуй, ещё более счастливая. В Рейне была кровь дракона вместе с желанием обладать одним из них, однако от отсутствия такого зверя она явно не страдала. У неё была мама на Вхагар и будущий муж-кузен на Тераксесе, которые с удовольствием поднимали её в небо.       Разбирая спор по полочкам, приводя аргументы из книг и собственных воспоминаний о жизни в Пентосе, Бейлон видел, каким страдающим было лицо его брата и каким живым – Рейны. Большими глазами она смотрела на него в надежде, если приводились аргументы в пользу её мнения, и обиженно дула губы, если против. В конце концов, это даже развеселило Бейлона, он стал играть со словами специально. В тринадцать лет Рейна не могла этого понять, зато яростно пыталась доказать уже двум кузенам, что права. Даже если её собственный отец был частью «теневого» управления Пентосом.       Они как раз почти подошли к заключению, когда Рейна выбилась из сил и стала голодно заглядываться на свиные ребрышки под медом, а Джоффри стек почти под стол в попытке убежать от разговора. Момент триумфа Бейлона смазал отец, появившийся позади них и заглянувший через спинку стула на Джоффри. Длинные серебряные волосы свесились завесой, но даже через неё можно было разглядеть широкую ухмылку короля.       – Пытаешься сбежать? Пригласи Рейну на танец, – голос отца был полон превосходства и мудрости, словно он только что решил не проблему нежелания пасынка слушать, а раскрыл вселенский заговор и всех спас.        Джоффри мгновенно вскочил, подарив отчиму лучезарную улыбку, и вскоре уже кружил с Рейной в самом центре зала.       – Пап, я почти закончил! – Бейлон поднял на короля взгляд, но в ответ получил лишь ухмылку и пожатие плечами. Он, видимо, и сам периодически готов был спасаться бегством от нравоучений собственного сына. Бейлон бы не удивился.       Пока отец устраивался на месте Джоффри, позади послышался детский плач. Это Валейна махала ручками, всем рассказывая о своем недовольстве. Обычно она была тихой девочкой, но, видимо, шумный зал и громкая музыка испугали её. Бейлон хотел встать, чтобы укачать дочь, но Сенейла мягко накрыла его локоть ладонью:       – Я сама. Сиди, – и улыбнулась. Для неё было счастьем заботиться о Валейне, это помогало заглушить пустоту в груди от потери.       В итоге, Эймонд убежал к Корвину, Алларе и Эйгону с Висеньей, которые как раз о чем-то увлеченно перешептывались в углу за высоким столом, Сенейла отошла к нянечке с Валейной, а Бейлон остался наедине с отцом и принцессой Рейнис. Какое-то время между ними троими царила тишина. Даже король, пришедший сюда сам, не начинал разговор, переводя взгляд с кузины на сына и обратно. Его лицо, как заметил Бейлон, абсолютно закрылось: приклеенная ухмылка и холодные, расчетливые глаза намекали на подготовку к бою.       Принцесса Рейнис не стала разочаровывать и словесно атаковала первая:       – Деймон, Бейлон, – её острый взгляд пронзил сначала одного, потом другого, – как вам спалось?       Бейлон моргнул. Он ожидал любого вопроса, кроме этого. Отец слегка нахмурился, но морщинка между бровей быстро разгладилась:       – Рад, что ты спросила, кузина, я спал прекрасно. А ты?       – В холодной, одинокой постели спится несладко, но хотя бы моя совесть чиста. Это дает мне толику покоя, – голос принцессы Рейнис не выдавал ничего, но вот её глаза заглядывали в душу: сначала отцу, который коротко сощурился, на мгновение, видимо, потеряв контроль над своим лицом, а после и Бейлону.       Потемневшие фиолетовые глаза Почти Королевы, полные обвинения, напомнили ему штормовое небо. Тогда вспышки молний, рев моря и яростный ветер тоже словно выносили приговор. Вот только кому? Ему? Или тем, кто был там, далеко внизу?       Бейлон почти почувствовал холодные капли на лице, но в следующее мгновение принцесса Рейнис поднялась из-за стола, разорвав зрительный контакт. Её лицо скривилось от отвращения и бессильной ярости и через несколько мгновений вновь стало спокойным. Словно принцесса надела маску, в которой и собиралась провести остаток вечера. Когда она уходила, Бейлон не мог оторвать взгляда от её идеально прямой спины.       Стоило принцессе завести разговор с лордом Борросом на другом конце стола, отец пересел на её место и приобнял сына за плечи.       – Тебе надо быть с ней осторожнее. Будет лучше, если ваши пути никогда не пересекутся. – И уже громче, на общем языке, добавил: – Выпьем, сын. За нового члена семьи.       Король повернулся в сторону слуг, которые бегали за ним, готовые поднести ему всё необходимое. Один сразу же отделился и передал отцу кубок, который через несколько секунд уже наполнился вином. Бейлон с удовольствием выпил, чтобы как-то смыть кислый привкус во рту. Он, действительно, не хотел больше пересекаться с принцессой Рейнис.       После опустошенного кубка отец почему-то снова повернулся к слугам. И улыбнулся так широко и с таким задором, что Бейлон не смог не посмотреть тоже.       Визерис стоял рядом с Сенейлой, заглядывая в фиолетовую пеленку и корча рожицы. От этого Валейна громко смеялась и издавала самые разные довольные звуки. Даже пыталась схватить дядю за нос или пряди волос. Действительно, невозможно было не улыбнуться этой картине.       – Можно её подержать? – спросил Визерис, нетерпеливо покачиваясь с пятки на носок и поглаживая Валейну по выбившимся из-под ажурного чепчика серебряным прядкам.       Сияющая счастьем Сенейла только хихикнула над совершенно очарованным малышкой принцем и передала дочь в его руки. Визерис уже знал, как обращаться с младенцами, поэтому его движения были аккуратными, медленными и не особо похожими на привычную ему резкость и активность. Валейна сначала удивленно ворочалась, лишенная тепла матери, но вскоре успокоилась и снова потянулась руками вверх. Она явно уперто хотела дотронуться-таки до чужого лица.       У Бейлона на сердце от этой картины стало тепло. Он поднялся вместе с отцом, и вскоре они оказались рядом с Визерисом, Сенейлой и Валейной. Сразу стало ясно, что на руках у дяди девочке спокойно и весело, беззубая улыбка не сходила с её круглого личика.       Краем глаза Бейлон заметил, как отец завертел головой, нашел кого-то взглядом и приглушенно позвал:       – Рейнира! Иди сюда, иначе всё пропустишь!       Услышала ли его мама или просто увидела горевшее интересом лицо, но послышались её торопливые шаги, и уже через несколько мгновений она стояла рядом. Теперь все взгляды были направлены только на умилительную картину того, как Визерис играл с Валейной и как оба были от этого счастливы.       – Ничего не напоминает? – отец прижал к себе маму, крепко схватив за талию. Ответом ему послужили вопросительно изогнутые брови.       – Рассказы отца?       Бейлон видел, как король открыл было рот, чтобы возразить, но потом медленно его закрыл. Посмотрел на Валейну под хихиканье своей жены и обратно.       – Да, – словно это он и имел в виду, ответил отец.       Теперь и Бейлон усмехнулся, едва сдерживая веселую улыбку. Король явно ожидал, что его нельзя не помнить, даже если ты младенец, ещё не способный держать голову.       – А я вот помню не по рассказам, стоило мне прилететь из Долины, как меня в Драконьем логове встретил детский крик. У моей племянницы был зверски громкий голос, стоит признаться, – король покивал так, словно это было правдой, но все понимали, что даже самый громкий младенец не доорется так далеко. Тем не менее, рассказ продолжался, обрастая новыми сказочными подробностями: – тогда я вскочил на лошадь и во весь опор поскакал в замок. Найти Рейниру по крику не составило труда, но, о чудо, стоило мне ворваться в детскую, как плач тут же прекратился. На меня смотрели огромные темные глаза, ещё влажные от слез. Смотрели очень внимательно и очень долго, после чего Рейнира рассмеялась и потянулась ко мне. Визерис чуть не удавился от зависти, так как на моих руках она всегда успокаивалась быстрее.       Мама, как и в рассказе, сразу рассмеялась, и её в этом поддержал отец. Слышать его смех, а не видеть, как взгляд фиолетовых глаз стекленеет из-за упоминания дяди, было удивительно и приятно. Возможно, ему всё же удалось отойти от смерти короля Визериса. Хотя бы немного. Бейлон позволил себе улыбку.       – Да-да, всё так и было, вот только отец рассказывал мне конец истории тоже.       – Какой конец? Это всё, что я помню, – казалось, отец искренне негодовал, но в глубине его глаз зажглись особые, хитрые искры. Он явно помнил что-то ещё.       И Сенейла, и Визерис, и даже вроде как Валейна навострили уши в желании услышать, чем же закончилась столь трогательная история.       – Отец сказал, что когда ты взял меня на руки, я вырвала пару прядей твоих волос, испортила твой дублет своим обедом, а потом шлепнула тебя по носу, как дедушка Бейлон Балериона, и продолжила совершенно искренне смеяться, потому что не было большей радости в моей жизни, чем увидеть тебя.       – Ты просто была опьянена моим великолепием, так что я тебя простил, – с невероятным благородством кивнул король, но выдержал всего секунду, после чего снова рассмеялся. А за ним уже все собравшиеся, потому что романтическая сказка про детский рев, который был громче драконьего, превратился в комедию. Но тоже с романтическим флером.       Родители с любовью и улыбками смотрели друг на друга, и Бейлон повернулся к своей жене. Её глаза сияли весельем и слегка блестели от умиленных слез. Ей всегда нравились романтические истории. Возможно, стоило прочесть Сенейле пару стихов, написанных ещё во времена его ухаживаний за ней… Это была прекрасная идея для прогулки в саду.       – Визерис, предупреждаю тебя, как дядя дядю: не позволяй племяннице держать тебя на коротком поводке, оглянуться не успеешь, как будешь вертеться вокруг её мизинца, дарить горы подарков и читать стихи. Стихи, которые, скорее всего, будешь воровать у Бейлона. Племянницы, они такие, коварные существа.       Визерис скривился, Сенейла умилилась, а королева рассмеялась открыто и совершенно искренне, на белых скулах заиграл румянец. Она только кивала на советы мужа, никак не пытаясь его перебивать. Но кое-что всё же добавила:       – К моменту, когда я стала помнить себя, у меня уже были горы подарков, и ты приносил мне по десятку за раз. Очень коварная маленькая девочка, без сомнений, – но в её голосе не было ни капли осуждения, только восторг от ярких детских воспоминаний.       – От судьбы не убежишь, – с фатализмом и полностью серьезно (по крайней мере, так казалось, пока уголки губ отца не дрогнули в попытке сдержать улыбку) проговорил король. – Тем более, когда она так быстро догоняла своими маленькими ножками.       – Папа, пожалуйста, остановись, – с мольбой простонал Визерис, чем вызвал очередной приступ хохота.       Отец сжалился, но, естественно, не мог не оставить последнее слово за собой:       – Подрастешь – поймешь.       После чего взял розовеющую щеками жену за руку и увел в центр зала. Возможно, обсуждать другие воспоминания, про которые нельзя рассказывать при детях, и, конечно, танцевать. Королевская чета на удивление любила кружить среди других пар. Они словно падали в свой мир.       Визерис тоже стоял розовый и смущенный от течения всего прошедшего разговора. И Бейлон только думал избавить брата от страданий, как раздался шлепок. Удивленно моргнув, ему оставалось наблюдать, как на румяном носу Визериса быстро исчезал белый след маленькой ручки. Это вызвало ещё одну волну умиления у Сенейлы и смеха у Бейлона. Валейна же расхохоталась так громко и счастливо, что на мгновение можно было поверить в рассказы отца о зверских криках младенцев, доносящихся даже до Драконьего логова.       Брат уставился на хохочущую племянницу с таким суеверным ужасом, что Сенейла решила перехватить дочь, пока чего-нибудь не произошло. Визерис не отмирал, даже не опуская рук, а после икнул.       – Она же маленькая! Фу!       Посмотрел ещё раз на Валейну, моргнул:       – Точно фу!       И убежал, только пятки сверкали. В толпе, набившейся в Большой чертог, легко было потеряться за мгновения.       Бейлон не мог даже обидеться, так как едва ли Визерис пытался оскорбить их дочь, над которой сюсюкал ещё несколько минут назад. Просто рассказы отца привели к определенным мыслям. Бейлон посмотрел на жену, укачивающую Валейну, резко потерявшую новую игрушку в виде дяди, и она прыснула от смеха.       – Кажется, у нашей дочери уже появился возможный жених, – он сказал это с весельем в голосе, хотя сама идея не казалась такой уж плохой. Их дочь таким образом смогла бы попасть в королевскую ветвь, а не отправиться куда-то далеко, прочь от семьи. Но было ещё слишком рано что-то решать. Поэтому разговор и оставался шуткой.       – Возможно. Только если Визерис будет так же засыпать нашу дочь подарками, как король королеву.       Бейлон не сомневался, что нечто подобное и будет происходить в будущем. Достаточно было посмотреть на количество подарков, которыми постоянно осыпали Висенью и Аллару. Женщины в этой семье не оставались без даров и внимания.       К слову об этом…       – Как думаешь, Валейне не пора спать? – он посмотрел в глаза супруге и взял её за талию, прижимая к своему боку. Так ему было удобнее говорить ей на ухо. – Сегодня такая красивая луна… мы могли бы посмотреть на неё вдвоем.       Сенейла слегка опустила веки, из-за чего её взгляд мгновенно сделался томным. Бейлон почувствовал, как у него в голове начали рождаться целые строфы, описывающие красоту жены, волшебность момента и жар страсти, которая должна будет соединить их, если удастся выскользнуть из зала без проблем.       – Могли бы, – эти слова соскользнули с губ Сенейлы и коснулись его щеки горячим потоком воздуха. – Но надо проверить Эймонда.       Бейлон коротко кивнул несколько раз, уже наполовину оказываясь в темноте сада под луной, ещё четвертинкой на бархатных одеялах их покоев, и лишь оставшейся четвертью продолжая находиться в шумном, душном зале.       – Сейчас.       Пока Сенейла отдавала Валейну нянечке, Бейлон быстро рыскал взглядом по чертогу. В итоге, поначалу сына он не нашел, зато отыскал большую группу детей, пытающихся догнать серое пятно, отчаянно мечущееся под столами, под юбками леди и даже немного по стенам. Пятном оказался простой, растрепанный кот, которого дети пытались изловить, и среди этой группы авантюристов затесался и Эймонд. Уже встрепанный не хуже кота и полностью посвятивший себя погоне.       И когда Бейлон хотел вернуться взглядом к жене, чтобы сказать, что их сын в порядке и развлекается, наткнулся на нечто недостойное. Поначалу он даже не поверил глазам, но те упрямо твердили: Флорис решила покормить Лейнора грудью, не вставая из-за Высокого стола. Бейлон действительно видел пышную розовую грудь, чуть ли не вываливающегося из пеленок маленького принца, жадно поглощавшего молоко.       – Бейлон?       Он развернул голову так быстро, что щелкнуло что-то в шее:       – Не смотри, – и даже физически отвернул жену от зрелища за столом.       – Что там такое? Эймонд?       – Что? – картина кормящей Флорис ненадолго выкинула из головы всё остальное, и Бейлон скривился, пытаясь вытряхнуть её из себя. – Эймонд играет с другими детьми, пытаются словить кошку. Думаю, ему будет весело и без нас. Пойдем?       Сенейла неуверенно кивнула, всё ещё слегка обеспокоенная, но в этот момент неподалеку вспрыгнула на стол та самая кошка и послышался детский смех. Это её успокоило.       Бейлон совершенно не понимал, почему Флорис не могла отцепиться от ребенка. Даже Сенейла, тяжело переживавшая потерю, всё же отдавала Валейну кормилицам, нянечкам и позволяла ей спать в детской. Не говоря уже о том, чтобы позволять королеве и другим родственникам держать дочь. Лейнор был здоров, как бык, крепкий мальчик, хорошо евший, набиравший вес и кричавший во всю силу так, что слышно было даже через тяжелые двери и толстые стены. И всё же даже на пиру… Ей явно нужна была помощь, но если никто из родственниц не сумел её убедить, едва ли сумеет кто-то из мужчин.       Пришлось оставить всё на произвол судьбы. А пока Бейлон вернулся к настоящему, где его прекрасная супруга шла с ним под руку по коридорам, наполнявшимся эхом далекой музыки. Он любовался её красивым профилем, в который с недавних пор закралась печаль. Сенейла всегда была нежной душой, девушкой-цветком, далекой от драконьей ярости и жесткости. Она выросла на острове в окружении любящей семьи, словно в своем отдельном мире. А после замужества ей пришлось вступить в другой мир, более жестокий и менее приветливый. От каких-то бед Бейлон мог её защитить, но большинство оставалось вне его власти.       Возможно, печать тоски на лицах взрослых людей была неизбежна. За годы жизни совершались ошибки, происходили трагедии, встречались разочарования. Человек не мог оставаться чистым холстом.       Бейлон хотел бы стереть всё темное и неприятное с картины души Сенейлы, но мог лишь улыбнуться ей на вопросительно игривый взгляд. Её печаль была подобна тусклой звезде, не всегда видная, но постоянно присутствующая на небе.       – Мне кое-что пришло в голову… – почему-то негромко произнес Бейлон, краем глаза замечая выход в сад и уводя туда жену.       В глазах Сенейлы зажглись нетерпеливые огоньки. Она точно знала, что за этими словами должны были последовать стихи и чувства её мужа, облаченные в красочную и мелодичную форму. Большая часть всех написанных Бейлоном произведений посвящалась ей.       Прежде чем начать, они отыскали скамейку, с которой открывался хороший вид и на цветущий сад, и на безоблачное небо, где белым оком наблюдала за ними луна. Бейлон держал Сенейлу за руку и смотрел прямо в любимые глаза:       – В сердце моем, как пламя, горит,       Любовь, что время не берет.       Она звездой в ночи блестит       И в бурях жизни свет несет.       В сердце моем, как море, бушует,       Дна не имея, тайн не храня.       Солнцем горит, лучами целует,       Теплом согревая и счастьем маня.       Годы пройдут, утихнут шторма,       Ночью сменится день, огонь догорит.       Любовь станет луной, а после заря       Бессмертьем её весь мир озарит.       Умения Бейлона немного ржавели без практики, но все слова шли из души. И восхищенные искры в глазах Сенейлы только добавляли уверенности, что даже со всеми шероховатостями, посыл попал ей в сердце и согрел его.       – Я счастлив, что встретил тебя тогда на пиру, – прошептал он искренне. Любовь пылала в его сердце, и это был редкий момент, когда она набирала такую силу. В обычное время Бейлон, скорее, ощущал равномерное тепло, спокойное и мягкое.       – Ах, Бейлон… – Сенейла упала в его объятья, прижимаясь всей собой, словно пытаясь сделать из них одного человека. Её нежные руки удивительно крепко обхватили его за шею. Бейлон уткнулся носом в серебряные волосы, вдыхая легкий цветочный аромат, и внутри него произошло какое-то волшебство. Отступили в тень тревоги, связанные с наследованием, тяжелые мысли о будущих проектах и политике, призрак отвращения от увиденного на пиру – он словно остался вдвоем с женой, а весь остальной мир ненадолго исчез.       Иногда Бейлон поражался тому, как мало места было в его сердце, с каким трудом новые люди находили туда путь. И с каждым годом это становилось всё более сложной задачей. В детстве ему было несложно полюбить: отца он любил с рождения, несмотря ни на что, многих капитанов Золотых плащей принимал, как дядюшек, принял в свою жизнь мать и братьев, а после – Сенейлу. Возможно, дело было в Каннибале, связь с которым заняла обширное пространство его души и подпитывала темные мысли и стремления. Но даже если так, Бейлон не думал, что дело только в нем. Просто он был сыном своего отца: у них обоих был тесные сердца.       Хорошо, что ему не нужны были ещё люди. Тех, кого он любил сейчас, было предостаточно, для остальных хватит симпатии и безразличия.       – Я люблю тебя, моя муза, моя душа, – Бейлон поцеловал её макушку, спустился до виска и слегка отстранился, чтобы видеть всё лицо. Сенейла светилась любовью и счастьем, в светлых глазах блестели слезы. В их жизни становилось всё меньше и меньше возможностей быть друг с другом вот так… забыв про весь остальной мир.       – И я тебя люблю, – выдохнула она и поцеловала его. Сенейла была нежной и кроткой, но эти кротость и нежность походили на волны, способные как ласкать песчаный берег, так и бушевать волны не хуже пожара. В этом поцелуе растворились последние думы Бейлона, не касавшиеся его супруги. Длинные женские пальцы вплелись в его волосы, он сам принялся исследовать заново давно знакомые изгибы чужого тела поверх мягкой ткани платья.       Они отстранились одновременно, глядя друг другу в глаза потемневшими от страсти глазами.       – Луны прекрасен лик, но шелка постели призывают, – так и не выйдя из поэтической волны, почти пропел Бейлон. Сенейла улыбнулась зацелованными губами и слегка сощурилась. От этого вида пламя внутри него вознеслось до небес, и он схватил жену на руки.       Сенейла ахнула удивленно, но почти сразу прижалась к нему теснее, спрятав лицо в шее и покрывая её кроткими, но возбуждающими поцелуями. Бейлон тяжело сглотнул, уже неуверенный в своих силах – донесет ли драгоценную ношу до их покоев? Неожиданно маленькие зубки прикусили чувствительное место под углом его челюсти, и он сам вздохнул.       – Кажется, ты не сведуешь, какой властью надо мной обладаешь, моя коварная соблазнительница, – хрипло предупредил Бейлон жену, крепче сжимая в своих руках. – Мы так не дойдем до комнат, и вместо шелка простыней будет ковер из трав и цветов.       Сенейла чуть приподняла лицо, чтобы посмотреть на него:       – Романтично, – её горячий шепот опалил ему подбородок. – Но так уж и быть. Летим же, мой дракон, – она даже указала узкой ладонью направление, игривая и всё ещё так горячо любящая.       Бейлон собрал остатки воли и пошел вперед. В ту ночь они всё же добрались до покоев, куда их манил шепот шелковых простыней. Луна подглядывала к ним в окно, сплетничая со звездами о двух переплетенных в страсти бледных телах на темных простынях, о песнях удовольствия и музыке ласки, о маленькой истории любви среди тысяч других, за которыми наблюдала ночь за ночью. Любви между пожаром и штормом, порождающим туман, скрывающий мир за сизой пеленой. Или отрезающий от жестокого мира два сердца, которые готовы вечно тянуться друг к другу без устали и сомнений.