Deals With Devils

Эндрю все еще вытирался полотенцем после душа и пытался натянуть джинсы на свои частично влажные ноги, когда его телефон зазвонил с мелодией «Беги, кролик», которая откликалась вайбами Нила. Он тихо выругался себе под нос, дважды подпрыгнув на месте в попытке хотя бы полностью натянуть штаны (если не застегнуть молнию или пуговицы), прежде чем коротко ответить: — Ты рано, тебя выгнали с подкаста из-за твоего длинного рта или чего-то в этом роде? Отчаянный и напряженный звук тяжелого дыхания Нила на другом конце провода мгновенно пресек все дальнейшие попытки пошутить, поскольку сработали защитные инстинкты, и Эндрю на протяжении всего разговора переключился на гораздо более озабоченный режим: — Что такое? Что случилось? — Я-я такой идиот. Как я мог не заметить этого… как…? — Что случилось, Нил? — Эндрю попытался еще раз. Раздался совершенно невеселый и слишком болезненный смех, прежде чем Нил, задыхаясь, произнес: — Я проебался. Вот что случилось. Я действительно, действительно проебался, Эндрю. Я в полной заднице. Я проебан. Не могу поверить, что я… Эндрю нихуя не понимал, но что бы то ни было, реакция Нила на это была сильнее, чем когда он признался в хладнокровном убийстве человека в то утро, когда остальные лисы вернулись в Пальметто. Раз он так перепугался, это должно было быть что-то чертовски серьезное. Или, зная его искаженное представление о приоритетах, это было что-то совершенно безобидное, что просто каким-то образом встало на пути у него к экси и корту… Несмотря на свое вчерашнее решение быть немного серьезнее, он решил, что Нил в данный момент ведет себя достаточно драматично для них обоих, чтобы оправдать хотя бы небольшую попытку с его стороны разрядить обстановку; поэтому, полушутя, он спросил: — Это что, типа «принеси лопату и немного жидкости для розжига» — проебался? Или «я сказал что-то такое, что разозлит психопата-переростка с именем, рифмующимся с Мико Рориямой» — проебался? — Эндрю, — Нил произнес его имя так, словно был в трауре. — Эндрю, я… Мне нужно тебе кое-что сказать, я… Он ждал, пытаясь отыскать хоть какое-то терпение в ситуации, которой на самом деле не чувствовал, потому что интуитивно знал, что если он сейчас что-нибудь скажет, то Нил этого никогда не сделает, поэтому он ждал, как ему казалось, часы (но на самом деле прошло не более двадцати секунд), прежде чем его маленький нервный мученик закончил его мысль. — Ж… Жан сказал, что он… Он любит меня? Он… По-видимому, он любит меня уже давно? Он… Все это время он был… — А-а. — протянул Эндрю, прищурившись и кивнув. — И ты… По его собственному мнению, это предложение изначально заканчивалось словами «удивлен этим?», но, прежде чем слова успели слететь с его губ, он решил, что это звучит слишком похоже на то, как будто он насмехается над Нилом из-за его невнимания на такую очевидную вещь. И, может быть, так оно и было, немного, но Нил и так был явно потрясен и несчастен из-за всего этого, так что было бы слишком жестоко сыпать словесную соль на рану, называя его идиотом. В последнюю секунду он закончил свое предложение менее осуждающим тоном: — …расстроен этим? — Я… Да? Нет? Я не… я не знаю, что я чувствую по этому поводу. Я только что узнал, что я… то есть, мне кажется, что я реально проебался, Эндрю. Много раз. Неоднократно. Я имею в виду все… все, что я говорил все эти годы, все, что мы делали, я… Думаю, я причинил ему реальные страдания, Эндрю. Я был… я был таким беспечным, и… и он, должно быть, чувствовал себя таким… Блядство! Я потратил последние три года, пытаясь уменьшить количество вреда, причиненного Жану, и теперь я думаю… что я, возможно, именно я причинил ему больше всего боли. Я… — Немного драматично, — вмешался Эндрю, нахмурив брови. — я видел твои шрамы, Нил, если из-за этих напыщенных уебков он пережил хотя бы половину того, что пережил, то я сомневаюсь, что душевная боль от безответной влюбленности входит для него в десятку. — Безо… — начал было Нил, прежде чем повторить попытку с чуть большей решимостью, — Это была не просто «безответная влюбленность», Эндрю. Он… он бы не сказал всего этого, не имел бы этого в виду, если бы это не было глубже. Он… сказал, что любит меня, Эндрю, и я… думаю, что я… Эндрю снова подождал, на этот раз тишина наполнила его упреждающей пустотой, когда он понял, что именно Нил собирался сказать, еще до того, как тот произнес это вслух; на этот раз тишина заполнила трещины в его груди и животе расплавленным свинцом, который мгновенно затвердел, превратившись в холодный непроницаемый панцирь. — Я люблю его в ответ… — Наконец признался Джостен. — Я не знал об этом до сих пор, но я… Думаю, я всегда любил его. Я просто… Я не знал, что это за чувство, я бы никогда… я никогда не должен был… Но я люблю… Я люблю его. Эндрю стиснул зубы, кивнул, хотя и знал, что Нил не мог видеть этого по телефону, и постарался, чтобы это прозвучало безразлично, когда спросил: — Это твой способ сказать мне, что тебе нужно прекратить ту хуйню, что происходит между нами, Джостен? — Что? — В голосе Нила звучали одновременно ужас и смущение, и это продолжалось целых три секунды, прежде чем реальность, казалось, настигла его и принесла с собой новую волну паники. — Что, нет! Я… я не хочу «все прекращать», я… я не хочу терять тебя, Эндрю. Я не это имел в виду. Я все еще хочу тебя, Эндрю, я все еще… Я просто… я… — …понял, что ты также хочешь Жана. — На этот раз Эндрю закончил мысль за него, потеряв терпение ходить вокруг да около. Нил издал такой звук, словно его только что пырнули ножом в ребра, но постарался не придавать этому большого значения, прежде чем пробормотал, в основном, себе под нос: — Но я не могу… Это нечестно по… по отношению к вам обоим. Что бы я ни делал, это… Блять. Почему я такой? Почему я не могу просто… Наполовину для того, чтобы избавить его от страданий (а наполовину из-за собственного эгоизма, который тоже не хотел отступать), Эндрю оборвал бессвязную речь Нила безразличным хмыканьем: — Тогда просто переспи с нами обоими, в чем проблема? — …что? — Спросил Нил, голосом потерянного ребенка. — Говорю, просто встречайся с нами обоими. — Сказал Эндрю, пожав плечами. — Ты хочешь нас. Уверен, мы оба хотим тебя. Это простая математика, Джостен. — Но это не… я имею в виду, ты не можешь просто… — Почему не можешь ты? Вы ведь вроде как уже делали это, не так ли? Я имею в виду, вы с Моро все равно должны были «встречаться» на камеру. Может, стоит облегчить себе задачу, верно? Вам не нужно беспокоиться о том, чтобы быть «убедительными актерами», если вы, в первую очередь, не разыгрываете спектакль. — А что насчет тебя? — Меня? Мы все равно никогда не собирались открываться публике. Так что, когда мистер высокий-темноволосый-и-задумчивый отправится обратно в свое подземелье еще на несколько недель, ты можешь обратиться ко мне, чтобы отвлечься от того, как сильно ты скучаешь по своему новому «любовничку-наркоману» или вроде того. — Но это не… Ты не развлечение для меня, Эндрю, я… — Это то, что ты в любом случае собирался сделать, верно? — Перебил его Эндрю. — План с самого начала состоял в том, чтобы ты притворялся влюбленным, когда вокруг камеры, а потом возвращался ко мне, когда их нет. Это ничего не меняет, кроме того, что теперь это не притворство, и все стало как-то проще. И, по твоему собственному признанию, вы двое всегда любили друг в друга, так что… Наверное, лучше, чтобы мы все были на одной волне и осознавали это, чем позволять этому оставаться все также образцом недоверия. — Я в том плане, что, может быть, но… Но все не так, как предполагалось… — Кто сказал? — Эндрю бросил вызов, прежде чем подать свой собственный пример. — До Нила я имел нескольких приятель, с которыми трахался в одно время, это не так уж и важно. Я имею в виду, что у меня все еще есть Роланд и все такое, так что… неважно. Ничего нового, верно? Все было непросто, и он это понимал. Встречаться с несколькими парнями сразу, по очереди, с перерывом в несколько дней, а потом больше никогда их не видеть — это не совсем то же самое, что «балансировать» между ними. К тому же, он не встречался с Роландом с тех пор, как они с Нилом отправились в их первую кошмарную поездку в Колумбию. (Или, по крайней мере, с тех пор, как у них началась интрижка, но это вряд ли имеет значение.) …но Нилу не обязательно было это знать. Что ему нужно было знать, так это то, что не было никаких причин прекращать отношения с ним, если он этого не хотел. Что ему нужно было знать, так это то, что они могли продолжать резвиться друг с другом, и он все еще мог исследовать эту недавно открытую «любовь» к Жану Моро. Что ему нужно было знать, так это то, что Эндрю не хотел, чтобы все заканчивалось (и он не хотел, чтобы Нил обижался на него за то, что он его сдерживал, когда он явно был на пороге чего-то более стоящего и серьезного, чем их маленькое «ничего»). Что ему нужно было знать, так это то, что Эндрю не нравилось, когда другие люди прикасались к его вещам, но… Но в реальности Нил не принадлежал ему. Все это время он принадлежал кому-то другому, и Эндрю был единственным, кто оставлял на нем свои грязные маленькие отпечатки пальцев без разрешения. Жан сказал то же самое, когда они впервые встретились, и он ответил, что простит его за то, что он «украл его партнера», если тот будет оберегать его… Что ему нужно было знать, так это то, что Эндрю по-прежнему хотел, чтобы он был в безопасности. И счастлив. И был удовлетворен (если ему все еще позволяли этого). Так что ему нужно было знать, что Нил может иметь «обоих», потому что в противном случае он знал, кого из них двоих Джостен исключит из своего списка. Он знал, что тот выберет Жана. Кевин сказал ему в самом начале, что, если ему предоставлялся выбор, Нил всегда выбирал Жана. Эндрю не умолял. Не преследовал. Но он был не из тех, кто выбрасывает весь торт только потому, что кто-то другой взял кусочек. Эндрю был из тех, кто, найдя чей-то бумажник на обочине улицы, возвращает его человеку, чтобы ему не пришлось тратить силы на замену всех своих карточек, но наличные оставит себе в качестве вознаграждения за поиск. Так что он позволил бы Моро вернуть свою вторую половинку, если бы это помогло им обоим быть счастливыми, но пока кто-нибудь не сказал бы, что ему больше не рады, он не собирался просто так отказываться от тех ролей Нила, которые ему уже были даны. И он не собирался прекращать просить о большем. Это то, что он хотел, чтобы Нил знал. Что здесь ему позволено быть эгоистом и просить их обоих. Потому что Эндрю тоже был эгоистом, просто не дав ему уйти. Но, похоже, Джостен воспринял это не так. — Я… не знал, что ты все еще встречаешься с ним. — Ответил Нил с легкой обидой в голосе. Эндрю снова пожал плечами, прежде чем сказать: — Я не встречался. Не совсем. Мы уже давно не были в Сумерках, и я точно не… Эндрю остановил себя, прежде чем смог признаться, что на самом деле у него не было желания ни к кому, кроме Нила, с тех пор, как они начали свое «ничего». Это только заставило бы Нила чувствовать себя излишне виноватым и заставило бы его выглядеть еще более жалким в этой ситуации. Поэтому вместо этого он снова задумался и немного изменил курс, чтобы еще больше подчеркнуть тот факт, что в этом «нет ничего особенного». — Но если ты собираешься играться с Моро, то у меня есть другие способы развлечься, пока ты будешь строить глазки-сердечки или что-то в этом роде. — Эндрю понял, что это прозвучало слишком похоже на ультиматум, и поспешил поправить: — То есть, я не обязан больше встречаться с ним или что-то в этом роде. Или с кем-то еще, если уж на то пошло. Не то чтобы у меня зудело или как-то еще. Мне нормально, просто… Отмечаю, что это не так уж и неслыханно, когда у кого-то есть более одного источника для такого рода дерьма, так что… — Значит, это… Ты хочешь сказать, что это нормально? Хотеть тебя и Жана одновременно, это… это нормально быть таким… — Я не уверен, что «нормально» — подходящее слово для этого. — Признался Эндрю со вздохом. — Общество в целом склонно цепляться за подобные вещи. Но они назвали бы нас «грешниками» и «педиками» за то, что мы переспали бы всего с одним парнем, так что, если ты хочешь жить по их стандартам, то уже проиграл… Дело в том, что я не против поделиться, если он не против. Я почти уверен, что это я сам во что-то вляпался, судя по тому, как это звучит. Так что… — Так ты… — Что бы ни собирался сказать Нил, он сомневался, что это было то, что он сказал в итоге. — То есть, ты хочешь сказать, что был бы не против, если бы я… на самом деле встречался с Жаном, и… и мы все еще были бы, ты понимаешь, «вместе» в одно и то же время? Эндрю провел языком по внутренней стороне щеки, обдумывая, как лучше донести свою точку зрения. В конце концов, он решил максимально упростить ситуацию для своего кролика, сказав: — Давай я сформулирую это так. Ты все еще «склоняешься» в мою сторону, Нил? Или ты решил, что хочешь перебраться на более дружелюбные — более европейские — пастбища? — Я… я все еще хочу. Конечно, хочу. Но я… — И ты сказал, что не хочешь все прекращать. Верно? — Конечно не хочу, Эндрю. Как ты мог даже подумать, что после… Так просто ты от меня не отвертишься. Эндрю издал короткий смешок, невольно улыбнувшись, и пошутил: — Конечно не отверчусь, кролик, ты как чума. Мой личный паразит. Не смог бы избавиться, даже если бы захотел… Но какое у нас теперь единственное правило? Честные желания и потребности, верно? — Да? — Ладно, ты сказал, что все еще хочешь меня, сказал, что хочешь и его тоже, так что же тебе нужно прямо сейчас? Тебе нужно, чтобы я отстал для твоего побега в закат с любовником? Нужно, чтобы я сказал тебе «нет», и у тебя был повод не сталкиваться с этими чувствами? Тебе нужно, чтобы я продолжал работать с тобой над преодолением твоего сексуального кризиса, чтобы всякий раз, когда вы с Жаном дойдете до этого момента в вашей маленькой «истории любви», ты мог выйти из игры, не рискуя быть в отключке? — Эндрю, это… — Честные желания и потребности противоречат друг другу… Не говори ерунды, чтобы не задеть мои чувства. Просто скажи, что тебе нужно. — Но я не знаю, что мне… Голос Нила звучал почти раздраженно, но Эндрю не был уверен, почему. Он думал, что ведет себя чертовски сговорчиво, учитывая обстоятельства… Но опять же, несмотря на то, что он, вероятно, должен был предвидеть это за милю, ему каким-то образом все же удалось застать его врасплох в тот момент, когда он (в буквальном смысле) все еще был со спущенными штанами. Так, может быть, это была его собственная небольшая паника (которую он не хотел признавать или на которую не обращал внимания), из-за которой он показался Джостену либо слишком беспечным, либо слишком ожесточенным на вкус? Помня об этом, Эндрю попытался немного смягчить свой тон, чтобы он звучал более искренне, и повторил попытку. — Что тебе нужно от меня, Нил?.. В этом вопросе нет подвоха. Это не ловушка… Не беспокойся о том, как другие люди могут отреагировать, потому что это не их блядское дело. Просто думай о том, чего ты хочешь. Ты и Жан… Я последую твоему примеру в этой битве. Я сделаю все, что ты захочешь. Просто скажи, что тебе от меня нужно, и я это сделаю. Нил помолчал пару секунд, прежде чем немного смущенно спросить: — Если бы я… Если бы я попытался с Жаном… Значит ли это, что ты собираешься снова начать «встречаться» с Роландом? Или… — Нет, если ты этого не хочешь. — Эндрю сказал это так быстро, что даже сам удивился, насколько серьезно он это сказал и насколько очевидным был его выбор. — Но это… С моей стороны это не совсем справедливо запрещать тебе, когда ты… — Справедливо. — Эндрю снова прервал его, высказывая свои доводы вслух, в то же время открывая их для себя. — Это справедливо, потому что я говорю тебе, что это так. И потому что я ничего не чувствую к Роланду, никогда не испытывал и не буду испытывать. Ты говоришь мне, что тебе неприятно, когда я встречаюсь со случайными парнями, в то время как я встречаюсь с тобой; это разумно, понимаешь? Ты ни черта не знаешь этих парней и не знаешь, где они были, поэтому просьба не доверять им, чтобы они не заразили меня герпесом или чем-то еще, что я мог бы тебе передать, вполне разумна… Но ты уже знаешь Жана, ты уже доверяешь ему, ты уже… испытываешь к нему довольно сильные чувства… Так что… совершенно другая ситуация. — Я… То, что я чувствую к Жану… Я надеюсь, ты понимаешь… Это ничего не меняет. Это не меняет того, что я чувствую к тебе, Эндрю. Другими словами, то, что у него появились настоящие чувства к одному человеку, волшебным образом не превратило их «ничто» в «нечто большее», точно так же, как Нил, начавший «склоняться» к Эндрю, волшебным образом не пробудил бы в нем влечения к любому другому придурку с улицы. Он знал это. И он решил не обращать внимания на легкий укол чего-то в животе при этом напоминании. — Да, Нил, я знаю… — Подтвердил Эндрю, прежде чем повторить еще раз. — Я о том же… Но это «да» от меня, Нил. Я не знаю, звонил ли ты мне, чтобы признаться или получить разрешение, но тебе не в чем чувствовать себя виноватым, и я говорю тебе, что ты должен пойти на это, если это то, чего ты хочешь. — Серьезно? — Да, серьезно. За кого ты меня принимаешь? За какого-то придурка эпохи регентства, который думает, что ты принадлежишь мне только потому, что я сделал с тобой что-то непристойное и попробовал твой язык на вкус? К настоящему времени общество продвинулось немного дальше этого, и тебе разрешено иметь разных любовников, если все согласны с этим. Если ты хочешь признаться в вечной любви к какому-нибудь французскому защитнику, я не против. Но я не твой маленький грязный секретик, Нил. Если мы продолжим заниматься этой херней, тебе также нужно услышать от него «да», и он должен знать, что я все еще планирую целоваться с тобой при каждом удобном случае… И что я по-прежнему твердо намерен отсосать тебе в какой-нибудь момент; так что, если у него возникнут проблемы с этим — или с чем-то еще — нам придется пересмотреть некоторые условия. — Эндрю! — На этот раз в его голосе не было раздражения или траура, сейчас он произнес его имя с явным румянцем и намеком на скандал, что почти заставило его улыбнуться. — Ты не можешь так просто говорить такие вещи. — Нил! — Эндрю изобразил в своем голосе такое же притворное возмущение и закатил глаза. — Я только что это сделал. Тихий смешок Нила был музыкой для его ушей… Но Эндрю хотелось ударить себя за такие мысли. В последнее время он стал слишком мягким и сентиментальным. Возможно, это был именно тот тревожный звоночек, который ему был нужен, чтобы взять себя в руки и вспомнить, что это было на самом деле. Эндрю воспользовался паузой в разговоре, изменив позу и склонив голову набок, прижав телефон к плечу и освободив руки, чтобы, наконец, застегнуть молнию на джинсах. — Ты правда думаешь… — Нил оборвал себя и глубоко вздохнул, прежде чем продолжить. — Думаешь, он согласится? Как считаешь, он будет в порядке, если… Я имею в виду, что, возможно, я реально причинил ему боль, не… Я был пиздецки тупым и слепым так долго, что, возможно, уже слишком поздно просто… Ты думаешь, у меня еще есть шанс? По причинам, которые он не мог до конца понять, он вспомнил совет Рене, который она дала ему летом, «сказать это на языке, понятном Нилу»; и вот (по причинам, за которые позже он возненавидел бы себя еще больше) он обнаружил, что использует метафору про экси, чтобы добиться своего. — Я думаю, что… Жан известен своим умением защищаться, и ему уже доводилось получать травмы, так что, возможно, он не облегчит тебе задачу… Но ты довольно хороший нападающий, так что… Если кто-то и сможет нанести этот удар, так это ты. — …спасибо, Эндрю. В его голосе звучало столько благодарности, что его почти захотелось заткнуть, но вместо этого он просто закатил глаза, продолжая: — Иди и скажи, это «да», Нил… И напиши мне, когда твое интервью закончится, я заеду за вами, чтобы Жан мог — ну, ты понимаешь — допросить меня или что-то в этом роде, если у него еще останутся вопросы. — Хорошо, — сказал Нил с явной улыбкой. — Ты… Ладно. Нил заявил о своей относительной посредственности таким приторно-сладким тоном обожания, что он понял, что тот, должно быть, думает о предстоящем «долго и счастливо» с Моро вместо него; поэтому Эндрю повесил трубку, не удостоив это ответом, и поспешил закончить одеваться, пока его снова не прервали. Его рука едва заметно дрожала, когда он натягивал рубашку, что было побочным эффектом учащенного сердцебиения в разные моменты разговора. Он выругался себе под нос и сильно стукнул кулаком по столешнице, чтобы унять дрожь. Все прекрасно. Это наилучший результат из всех возможных. Нил не бросал его ради Жана, и Жан не собирался возненавидеть его за то, что он «украл» у него Нила; потому что по какой-то причине ему было небезразлично, что Моро думает о нем, ему было небезразлично, причиняет ли ему боль он сам. Вероятно, это просто еще одно продолжение сделки, которую он в какой-то момент заключил с самим собой, чтобы обезопасить депрессивного французского ублюдка. Или, может быть, потому, что Эндрю уже писал парню сообщения, прося совета, как пробудить Нила, так что теперь казалось справедливым, что он благословит их на то, чтобы они стали настоящими «возлюбленными» в прямом смысле этого слова. Его это устраивало. На самом деле, так оно и было. Он имел в виду все, что говорил о том, что это не так уж и важно, и о том, что он просто хотел, чтобы все они были на одной волне и открыто говорили об этих вещах, а не о том, что это был большой ненужный секрет, который они скрывали друг от друга. И он имел в виду именно это, когда сказал, что на самом деле это ничем не отличается от того, что уже происходило; единственная реальная разница теперь заключалась в том, что Нил теперь знал о чувствах Жана по этому поводу (и Эндрю знал о чувствах Нила). И он также имел в виду это, когда сказал, что в конечном счете было бы лучше, если бы все они узнали об этом сейчас; так, чтобы никто больше не пострадал; так, чтобы все они знали, в каком положении находятся… Он не шутил. Он и сейчас говорит серьезно. Это ничего не изменило, и меньше всего — смысл или траекторию их «ничего», так что у него не было ни малейшей причины ревновать. Вообще никакой причины… Он решил подробнее поговорить с Жаном об этом позже, он подозревал, что его кролик умолчит (или будет ходить вокруг да около) о намерении Эндрю по-прежнему потрясать его мир, как только они взломают код, как это сделать безопасно. А это означало, что ему придется продолжать обмениваться с Жаном своими маленькими правдами до тех пор, пока они не перейдут к сути их общения. Если бы Моро вдруг снова начал что-то скрывать от него теперь, когда они с Джостеном стали самостоятельными, ему пришлось бы снова выдвигать свои собственные наблюдения и теории по этому поводу, но он надеялся, что они смогут сохранить достаточно дружеские отношения, чтобы расколоть этот конкретный орешек в большей степени на основе сотрудничества. Может быть, они могли бы выпить вместе? Или он бы позволил Жану угостить его вином и обедом, чтобы удовлетворить основные потребности маленького кролика и «обеспечить необходимый уровень комфорта», прежде чем передать его Эндрю, чтобы он достаточно утомился и смог нормально выспаться ночью? Но более мелкие детали этого нового соглашения они могли бы обсудить между собой позже. А пока ему все еще нужно было пойти на стадион и рассказать остальным долбоебам легенду о Ниле и Жане, которая постепенно становилась все менее похожей на «легенду для прикрытия» и все больше походила на пересказ в розовых очках, приближенный к истине. То, что видео было снято по обоюдному согласию, все еще было смехотворно и, что самое обидное, далеко от правды, но то, что Нил и Жан были парой, чье личное дерьмо слил какой-то урод с прискорбно хорошими хакерскими навыками, теперь было в значительной степени точным (если просто не вдаваться в подробности). Кто-то из Лисов был бы рад это услышать, кто-то — нет (команда, состоящая из легких любителей азартных игр, объединила усилия по поводу этих двоих после шоу Кэти Фердинанд месяц назад или около того, и, если ему не изменяет память (а она не изменяет буквально никогда), то Мэтт должен был Элисон о-о-очень много денег за это, но ему было насрать, что кто-то из них думает по этому поводу. Тем не менее, потеря эксклюзивного членства в клубе «люди, к которым неравнодушен Нил Джостен» почти стоила бы того, чтобы увидеть выражение их лиц… Почти.

***

Нил Джостен не должен был влюбляться. Потому что мать Абрама Хэтфорда запретила это. Потому что отец Натаниэля Веснински сделал его недостойным этого. Потому что первый поцелуй Криса Миддлтона наложил на нее проклятие, прежде чем она сиганула с башни перед ним. Потому что Стефан, Алекс, Томас, Лиам и Феликс — все они получили шрамы за то, что слишком долго оставались на месте. Потому что у человека с таким количеством имен, с таким количеством версий самого себя, который был лишен всего этого, никогда не могло быть ничего настоящего. Любовь была проклятием и привилегией тех, кто оставался рядом достаточно долго, чтобы быть пораженным ею. Тех, кто предпочел остаться, а не быть пленником против своей воли. Тех, кто заслужил это и имел способы сохранить. А он никогда их не имел. Он не знал, что такое любовь, потому что никогда раньше не испытывал ее, никогда не имел перед собой реального примера. Его мать была яростной защитницей и по-своему очень заботилась о нем, но он не питал иллюзий, что она действительно любит его. Она цеплялась за него, потому что он принадлежал ей, потому что отказаться от него означало бы позволить его отцу победить, потому что проиграть ему означало бы доказать правоту своей семьи. Она цеплялась за него, потому что он был ее единственной ценностью на земле, ее единственной константой, в то время как все остальное в ней менялось так же часто, как и он сам. Но она не любила его. Она определенно не любила его глаза, или его улыбку, или его правду. И он смирился с отсутствием «естественной родительской привязанности», потому что это было все, что он когда-либо в реальности знал. У него также никогда не было друзей. Не настоящих. Не тех, кто продержался бы дольше нескольких коротких часов на стоянке для грузовиков или мотеле по пути. Так что дружба, как и любовь, была ему чужда. А что касается «чистой романтической любви», то он всегда подозревал, что это скорее ложь, распространяемая Голливудом, смешанная с давлением общества, стремящегося оправдать свои похотливые чувства чем-то более «благородным». «Романтика» влюбленности в кого-то, «платоническая» преданность любви к друзьям — он не знал, что это такое, на что это похоже, поэтому он думает, что его следует простить за то, что он не осознал этого, когда эти две вещи впервые сложились в тандеме с Жаном Моро. Он всегда знал, что его чувства к Жану были… чем-то большим. Больше, чем то, что он испытывал к друзьям, которых позже завел в Пальметто, или то завистливое уважение, которое он испытывал к некоторым из своих знакомых в гнезде. Больше, чем то, что, казалось, окружало его в этом темном месте, полном взаимозависимости и одержимости, у других пар Воронов. Больше, чем то, чего он заслуживал, или что ему когда-либо было позволено, до тех пор пока он не узнал его. И он знал, что в его чувствах (как к ним обоим, так и Жану) была такая сила, которой он не испытывал ни к кому другому. Но он по глупости думал, что эта разница, эта сила, это «нечто большее», что он чувствовал, — это разница между кем-то, кто был лучшим другом, и кем-то, кто был просто другом. У него, конечно, не было никаких похотливых побуждений (в то время), которые могли бы дать ему понять, что он испытывает что-то неплатоническое, так что бесконечная преданность и увлеченность и стремление всегда быть рядом с ними — это, должно быть, и есть то, на что похожа настоящая дружба. Верно? Эндрю Миньярд не сделал ничего, чтобы разубедить его в этой иллюзии. Потому что, как и в случае с Жаном, его чувства к нему росли вместе с их дружбой. Они стали такими же всеобъемлющими и непримиримыми. Они стали такими же неразделимыми и неоспоримыми. И он чувствовал то же «нечто большее», ту же силу. И ему подарили соответствующий браслет «подружек» на запястье, чтобы обозначить это чувство как чувство самого лучшего друга. А что еще он должен был подумать? Возможно, было бы несправедливо списывать всю его растерянность и невежество на его воспитание или противоречивые сигналы от единственного другого примера такого ощущения. Он, конечно, был больше виноват в том, что намеренно обошел все подсказки на подсознательном уровне, потому что какая-то поврежденная часть его мозга решила, что так будет проще. Но он действительно считает, что ему следует проявить немного милосердия и внимания к тому факту, что у него действительно не было возможности узнать что-либо лучше. Его лучшие друзья говорили, что они его лучшие друзья, и он испытывал определенные чувства к ним обоим, если так, то это должно было быть именно то чувство, верно? Откуда ему было знать, что это не так? Откуда ему было знать, что то, что он испытывал к своему лучшему другу, на самом деле было «любовью», когда до сих пор они оба называли это просто дружбой? Или, может быть, они с Жаном называли это любовью, может быть, они говорили об этом почти каждый день по-своему, но никогда не уточняли, в какой именно любви они признаются. Он не знал, что можно любить его как друга и быть влюбленным в него одновременно. Он не знал, какие существуют правила, или как все это работает, или вообще возможно ли это для него. Но теперь он знает. Окольное признание Жана в том, что он «влюблен», привело к тому, что Нил сам осознал это чувство. И теперь, когда у него было название для этого, теперь, когда он мог точно определить разницу между этими двумя уровнями интенсивности, он понял, что Жан был не единственным, к кому он испытывал подобные чувства. Он не мог заставить себя сказать это. Не вслух. Не Эндрю. Не тогда, когда это показалось бы пустым утешением в разгар их текущего разговора. И уж точно не тогда, когда Эндрю ясно дал понять, что не ждет от него ничего подобного… Но он был уверен, что Эндрю все равно знал. Нил всегда был последним человеком, который узнавал о своих чувствах, так что если Нил и знал, то все остальные, вероятно, догадались об этом несколько месяцев назад. Он вроде как признался в этом, когда пытался убедить Эндрю, что его чувства к Жану не уменьшают его чувств к нему. Так что он был уверен, что Эндрю все еще знает. Но прямо сейчас Нилу нужно было во всем признаться Жану. Именно ему сейчас нужно было услышать правду, которую он каким-то образом только что раскрыл. Потому что прямо сейчас он был тем, кого Нил непреднамеренно водил за нос долгие годы, а затем буквально сбежал, как только он признался Нилу в своих чувствах. Боже, он был таким засранцем. Таким идиотом. Хорошо, что Жан Моро проявлял безграничное терпение по отношению к особой разновидности идиотизма Нила Джостена… Когда он вернулся к Мариссе, входная дверь все еще была не заперта, поэтому он вошел внутрь и тихо направился на звуки приглушенных голосов, доносившихся из кухни. — …позвонить кому-нибудь или что-нибудь сделать, чтобы его разыскали и убедились, что с ним все в порядке? — Спросила Марисса. — В этом нет необходимости. — Жан ответил ровным тоном, в котором, несмотря на убежденность, слышалась скрытая грусть. — Он вернется. — Откуда ты знаешь? — Он бы не бросил меня. — Сказал Жан с еще большей уверенностью. — Мы дали обещание. И он всегда будет возвращаться за мной… в итоге… Марисса начала говорить что-то еще, на ее лице было написано явное сочувствие и озабоченность, но слова замерли у нее на языке, когда из-за угла показался Нил. — …привет. — Нил дал о себе знать Жану и немного разрядил обстановку. Жан сначала не повернулся к нему лицом, задержавшись всего на мгновение, прежде чем повернуться на стуле и посмотреть через плечо на ботинки Нила. — Хорошо пробежался? — Спросил он с оттенком юмора и улыбкой, которая не коснулась его глаз. Нил издал тихий застенчивый смешок и прошаркал дальше в комнату. — Мне просто… нужно было подышать свежим воздухом. Жан кивнул и снова повернулся к Мариссе, нацепив на лицо натренированную журналистскую улыбку, которую ему прививали годами. — Как я уже сказал, мой партнер просто страдает от приступов паники, которые являются следствием того, что в юности он путешествовал с «Врачами без границ». Вот почему именно я часто отвечаю на большинство вопросов в интервью или веду дискуссии за него: публичные выступления заставляют его немного нервничать… Конечно, у него есть лекарства и другие способы справиться с этим, но из-за событий последних суток у него не было времени их принять… Иногда, просто подышав свежим воздухом и пробежавшись, он может немного прояснить свои мысли. Теперь Нил был достаточно близко к Жану, чтобы положить руку ему на плечо и сжать его в знак благодарности за то, что он прикрыл его, и Жан потянулся, чтобы сжать его руку в ответ, прежде чем на долю секунды поднять на него взгляд и спросить: — Теперь тебе лучше? Нил кивнул и добавил в качестве своих собственных вынужденных извинений, сказав Мариссе: — Мы можем продолжить, если ты хочешь закончить запись эпизода. — Ты уверен? — Спросила она, переводя взгляд с одного на другого. — Конечно. — Ответил Нил с натренированной улыбкой. — Ты можешь просто остановиться на последнем вопросе, что мне задала, и отредактировать ту часть, где я выставил себя обосранцем. Да? — Да, конечно, но ты уверен, что сейчас у тебя все в порядке? Тебе не нужно, например, еще несколько минут, или сделать перерыв на воду, или еще что-нибудь? Нил еще раз слегка сжал плечо Жана и потер его большим пальцем, ответив: — Нет, спасибо, я не хочу больше ждать. Марисса еще раз перевела взгляд с одного на другого, затем пожала плечами и кивнула, направляясь обратно в гостиную со словами: — Хорошо, просто дай мне знать, если тебе понадобится сделать еще одну паузу или что-то в этом роде. Нил протянул руку, чтобы помочь Жану встать со своего места, но Жан проигнорировал предложенную помощь и сам последовал за Мариссой, оставив Нила плестись позади него. Когда они снова заняли свои места, Жан с легкостью вжился в роль, но то, как он играл сейчас, только еще больше подчеркнуло для Нила разницу между этим и отсутствием актерского мастерства, которое он использовал вначале. Это напомнило ему о том, как неестественно вел себя Жан все утро в тот день, когда Рико сломал Кевину руку. То, как он скрывал свою обиду из-за слов Нила, прежде чем понял, почему эти слова причинили ему боль. Это только усилило чувство вины Нила, и он пообещал себе как-нибудь все исправить. Чтобы доказать Жану, что все не так односторонне, как он думал. — Итак, Нил, — повторила Марисса, когда они снова все настроили, — Жан сказал, что тебе потребовалось немного времени, чтобы смириться с мыслью о том, что вы, ребята, пара. Мне любопытно, когда ты впервые осознал свои чувства к Жану? Ему было трудно справиться с необходимостью рассказать Жану правду, не сказав при этом больше, чем следовало бы, «для протокола» и в присутствии почти незнакомого человека. Но он помнил совет Жана о том, чтобы говорить всю правду, не прибегая ко лжи, и позволить публике заполнить пробелы самостоятельно. И он решил, что простое упоминание истин, понятных только им, и предоставление аудитории возможности принять их за чистую монету должно сработать точно так же, только в обратном порядке. — Могу сказать, что это заняло у меня слишком много времени. — Нил начал с улыбки перед камерами и извиняющегося постукивания коленом о колено Жана специально для них. — Почти все, кто меня знает, говорили мне, что я совершенно не обращаю внимания на такие вещи, и, думаю, они, должно быть, правы, потому что, честно говоря, мне стыдно, сколько времени у меня ушло на то, чтобы догадаться. Марисса слегка усмехнулась и продолжила: — Да? — О да, мы уже были вместе, и мне потребовалось немало времени, чтобы осознать, что это вообще возможно. Мои чувства закипали во мне, как омары в кипящей кастрюле, это происходило так естественно и постепенно, что я не осознавал, насколько далеко зашел, пока не сварился окончательно. Так что, боюсь, у меня нет ничего интересного, чтобы рассказать тебе об этом. Но я могу сказать, что с первого раза я должен был догадаться, что между нами что-то большее. — Пожалуйста, расскажи. Нилу удалось не поморщиться от употребления фразы, которую, как он знал, Эндрю ненавидит, и вместо этого он повернулся лицом к Жану, сидевшему на диване, чтобы тот понял, что это признание предназначалось ему, а не воображаемой аудитории, которая услышит его позже. — На самом деле это было не намного позже того разговора о наших любимых цветах. Может быть, несколько недель спустя, если мне не изменяет память. В тот вечер мы говорили о значении наших имен, ты помнишь? Ты получил травму, когда мы тренировались в тот день, — Нил быстро отвлекся, чтобы замести следы, сказав: — Такие вещи случаются в стычке, и это была далеко не самая страшная травма, которую кто-либо из нас когда-либо получал из-за неосторожности во время игры. Марисса кивнула, и Нил снова повернулся к Жану, чтобы продолжить: — Но это был первый раз, когда тебе причинили такую боль у меня на глазах… И я понял, что каждый твой синяк и царапина волнуют меня гораздо больше, чем мои собственные… В ту ночь мы не ложились спать допоздна, болтая обо всем и ни о чем, как обычно, и я, наверное, до чертиков тебя раздражал, так много нянчась с тобой, заботясь о твоих ранах. И… Я вспомнил все те времена, когда ты делал то же самое для меня; всегда с такой заботой, терпением и просто… Я понял, что заботился о тебе больше, чем когда-либо заботился о ком-либо еще. До встречи с тобой я всегда был в некотором роде эгоистичным, но ты сделал меня лучше, просто будучи таким, какой есть. Ты заставил меня заботиться не только о себе. И я… я понял, что был бы даже не против, если бы каждую ночь до конца наших дней мы были только вдвоем, по очереди прикладывая лед к синякам друг друга и разговаривая ни о чем… Я понял, что ты был лучшим другом, который у меня когда-либо был и будет. Я понял, как мне повезло, что ты есть в моей жизни. Я понял, что хочу всегда быть с тобой. Но я не осознавал, что влюбляюсь в тебя, а должен бы был, потому что так оно и было. Я погряз в Жане, и был таким гребаным идиотом, что не понял этого раньше. Если бы у меня была машина времени, я бы вернулся в тот момент, чтобы рассказать тебе, чтобы я мог признаться себе, чтобы мы могли сэкономить время, которое было потрачено впустую, ожидая, пока я, блять, разберусь, что же все это время было прямо передо мной. Нил вспомнил в последнюю секунду, что они записывали подкаст, и смущенно оглянулся через плечо на Мариссу, чтобы спросить, поморщившись: — Подожди, я ведь могу здесь выругаться, верно? Она снова рассмеялась и заверила: — Все в порядке, просто постарайся не злоупотреблять «б-матюками», как чесночным порошком или что-то еще. — Точно. — Нил согласился, еще раз слегка поморщившись, прежде чем снова повернуться к Жану, взять его за руку и закончить рассказ (и признание) словами: — В конце концов, я все понял… Мне потребовалось больше времени, чем следовало, чтобы осознать свои чувства, и ты заслуживал услышать это от меня намного раньше… Но, по крайней мере, теперь мы оба знаем, что я тоже люблю тебя… верно? Нил подчеркнул свою мысль, сжав пальцы Жана знакомым жестом, но прежде чем он успел отстучать первую букву, Жан убрал руку, обнял Нила за плечи и притянул его к себе, чтобы обнять сбоку. Жан прижал голову Нила к своей груди, быстро поцеловав его в только что стриженные кудри, а затем положил подбородок ему на макушку, чтобы он мог разговаривать с Мариссой поверх него. — Как я уже говорил ранее, Нил гений во многих смыслах, но не во всех. Мы все еще работаем над тем, как сделать его более социальным. Марисса рассмеялась этой маленькой шутке и, казалось, не особо возражала, когда Жан усадил Нила в более удобное положение, сначала схватив, развернув, а затем перекинув ноги Нила поверх своих собственных (так что он частично оказался у него на коленях, а частично использовал его как подставку для ног) и после крепко обнял его, так что Нил постоянно прижимался к нему и не мог смотреть своему партнеру в глаза. Это был далеко не первый раз, когда они вот так прижимались друг к другу, но обычно не на глазах у других людей; это было публичное проявление физической привязанности, и Жан, очевидно, теперь использовал их возможность делать это открыто, и это почему-то заставляло Нила чувствовать себя менее уверенным в том, что его исповедь была принята или в нее поверили, но не более того. Жан ни разу не посмотрел ему в глаза с тех пор, как он вернулся с пробежки. И ни одна из его улыбок или смеха не казалась искренней… — То есть, сами по себе отношения возникли совсем недавно, но чувства, похоже, у вас обоих возникли еще раньше? Это довольно мило. Своего рода сделка типа «друзья детства — влюбленные». Но как долго вы, ребята, на самом деле вместе? Нил открыл было рот, чтобы назвать сроки, о которых они договорились накануне вечером, но его прервал Жан, сказав что-то совершенно иное. — Почти целый год остался до годовщины… На самом деле она была тринадцатого, что делает нападения на нас в тот день еще более отвратительными. Мы с нетерпением ждали возможности провести наши выходные вместе после игры, но потом… что ж, мы уже обсудили все, что там пошло не так. Нилу потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, о чем говорил Жан, сначала он подумал, что, возможно, речь идет о годовщине выхода видео, но потом подсчитал в уме и понял, что вечер выпускников на самом деле должен был состояться несколькими днями ранее. Тринадцатого числа Нил, наконец, пришел в себя. Тринадцатого числа он «снова заговорил», в тот день, когда он сказал, что «это и имел в виду», в тот день, когда «хорошо» начало означать нечто гораздо большее… Не потому ли Жан поздравил его с годовщиной после того, как Морияма бросил их вдвоем в тот гостиничный номер во время допроса? Потому что для него это действительно было так? Нил еще теснее прижался к Жану и крепче обнял его в извиняющемся жесте. Позже ему предстояло так много исправить, так много, что он, вероятно, до сих пор даже не осознавал, что поступил неправильно, и если Жан когда-нибудь простит его за все это, то это станет чудом. Марисса, казалось, решила, что попала в больную тему, и что их небольшое сближение в обнимку на ее диване уже достаточно сильно создало романтическую атмосферу, поэтому она вернула разговор к теме, которая на самом деле была посвящена ее шоу: спорту. — Это и вправду досадно, я надеюсь, что вы, парни, сможете как-нибудь изменить планы на годовщину, как только поправитесь и все немного уляжется. И, знаете, все это очень мило. Но как насчет того, чтобы перейти к действительно захватывающим событиям, которые произошли во время вчерашней игры? Какой замечательный матч, правда? Вчера вечером на площадке по обе стороны линии было так много ярких моментов, и я хочу попытаться рассказать обо всех из них, но, конечно, мы должны начать с того рекордного перфоманса Эндрю Миньярда с его отбиванием мяча. — О, конечно. — Сказал Жан с присущим ему обаянием для журналистов, делясь своими наблюдениями. — В этом году он прошел долгий путь, как, кажется, и все Лисы. Присутствие Нила и Кевина, которые помогают команде набрать форму, в сочетании с нашим решением перейти в их дивизион, чтобы попытаться вдохновить менее результативных людей и, похоже, это действительно принесло свои плоды. Нил попытался немного отстраниться, чтобы говорить напрямую, но Жан держал его так крепко, что он едва мог повернуть голову, чтобы хотя бы предстать лицом к микрофонам, когда он вмешался. — Лисы всегда были великолепны. Потенциал был налицо с самого начала, им просто нужна была общая цель, к которой они могли бы стремиться, и общий соперник, который поддерживал бы их мотивацию. — Согласна, — с улыбкой ответила Марисса. — Недостаток таланта никогда не был их проблемой, просто им потребовалось немного времени, чтобы освоиться. Люди часто забывают, что они также являются одной из самых молодых команд на студенческом корте. В конце концов, они существуют всего пять лет. Учитывая это, я думаю, что они на самом деле проделали достойную похвалы работу, пытаясь догнать остальные команды, которые существуют уже более десятка или двух десятков лет. — Полагаю, в этом есть доля правды, — согласился Жан. — Не каждая команда может обладать такими ресурсами, финансированием или создать сеть поддержки, как Вороны, Троянцы или даже Пенсильванский университет. С учетом всего, это еще более поразительно, то, чего им удалось достичь в этом году. — Безусловно. А отразить более ста пятидесяти бросков по воротам в одной игре против Воронов Эдгара Аллана — это достижение для любого, тем более для такого вратаря, как Миньярд, который, казалось, был против того, чтобы даже поднимать ракетку в воротах годом ранее. Как думаете, что это значит для его карьеры в будущем? — Значит, что он будет востребован. — Жан сказал так, словно это было очевидно. — Его прошлое не имеет значения. С таким мастерством и решимостью, которые он продемонстрировал во вчерашней игре, было бы безумием не подписать его сейчас с любой командой, что он захочет. Включая национальную сборную США. Я не знаю, каковы были его цели после окончания учебы здесь, но если он хочет этого, все, что ему нужно сделать, это заявить об этом, и все будет у его ног. Услышав это заявление, Нил немного потерял дар речи. Не то чтобы он был с ним не согласен, он знал, что Эндрю был самым талантливым вратарем в экси, но услышать признание Жана об этом, да и со знанием, что Рико разозлится еще больше, было настолько удивительно, что он сначала не был уверен, правильно ли расслышал его. Эндрю мог не понимать и не ценить важность заявления официального представителя «идеального корта» о том, что кто-то другой должен занимать позицию на корте… важность того, что кто-то, кроме Рико, был достаточно смел, чтобы заявить такое… но Нил слишком хорошо знал, что это может означать. И для людей, которые больше интересовались экси, чем мелкой драмой на уровне мыльной оперы и сексуальной жизни ее игроков, его слова запечатленные на записи, были бы еще более значимой историей, чем их маленький скандал с «секс-видео». Рико наверняка зациклился бы на этом, если бы услышал интервью позже. И на самом деле не было такого мира, в котором бы он этого не делал. Марисса, казалось, была удивлена этим не меньше Нила, но, похоже, тоже согласилась, кивнув, прежде чем продолжить задавать вопросы о Лисах, Воронах и соперничестве между ними еще минут пять или около того, пока шоу не подошло к концу; и на протяжении всей второй половины записи Нил оставался в своей вытянутой позе, напоминающей ракушку, уткнувшись Жану в подбородок. Из-за того, что он не мог видеть его лица, было трудно понять наверняка, то ли он просто проявлял излишнюю нежность (теперь, когда он мог), то ли это было каким-то способом физической «продажи истории», потому что он находил, что Нилу не хватает слов; но Нил не мог отделаться от ощущения, что его позиция казалась слишком сознательной. Это почему-то было похоже на какое-то непринятие? Даже при том, что внешне они были такими же уютными и ласковыми, как и положено в обществе, это было не так, как должно быть. Все было не так, как раньше. Он хотел получить возможность посмотреть Жану в глаза и понять, видна ли та улыбка в его глазах, что прямо сейчас была на его лице, или нет, но каждый раз, когда он пытался немного отстраниться, чтобы лучше видеть лицо Жана, его партнер только крепче прижимался к нему, чтобы сделать это невозможным. — Что ж, у нас осталось мало экранного времени для этого шоу, — сказала Марисса, слегка хлопнув в ладоши. — Большое вам спасибо за то, что вы сегодня здесь, и я надеюсь, что у нас скоро будет возможность встретиться и снова поговорить об экси, будь то в прямом эфире или где-то еще. — Ах, да, конечно. — Ответил Жан, когда, наконец, ослабил хватку настолько, что позволил Нилу встать с колен, теперь, когда шоу заканчивалось. — Это было абсолютное удовольствие. Я с нетерпением жду возможности поговорить об этом снова. Его партнер схватил его за руку и поднес к губам точно так же, как Нил делал это с ним ранее в шоу (но все еще не смотрел ему в глаза), когда спросил: — Разве не так, mon chere? Нилу пришлось подавить легкое фырканье, когда Жан намекнул, что он терпеть не может участвовать в шоу и определенно не горит желанием делать это снова; но у Нила нет проблем с тем, чтобы продолжать врать и удваивать это ради их хорошего пиара. — О, безусловно. У меня даже не было чувства, что я на интервью, просто было похоже на беседу старых приятелей. Почувствовала ли она шутку или решила, что она в этом замешана, Нил не был уверен, но она рассмеялась и добавила: — Да, некоторые из нас немного более «дружелюбны» друг к другу, чем другие; но в целом я не могу не согласиться. Марисса еще раз слегка хлопнула в ладоши, обращаясь к камерам со словами: — На сегодня все, ребята, это Марисса из «Что там у Лисов», которая напоминает вам, что «В бейсболе не принято плакать», «чирлидинг — это спорт» и «героев помнят, но легенды никогда не умирают». До следующей недели, «продолжайте играть, ребята». С этими словами она нажала на другую кнопку, отключив камеры и микрофоны, и завела еще несколько светских бесед и заверений в том, что нужно отредактировать все «неудобные» моменты, прежде чем выпустить эпизод позже тем же вечером. Поэтому Нил отправил Эндрю сообщение о том, что они заканчивают, а затем попытался сосредоточиться на разборках с Жаном. Теперь Нил мог видеть лицо Жана, но все еще не мог понять, как было воспринято его признание, ведь он был просто в режиме «вежливой светской беседы». Казалось, что все в порядке, но и что-то не так. Им нужно было подождать, пока они не покинут дом Мариссы (и не отправятся в более уединенное место с Эндрю), чтобы иметь возможность поговорить немного свободнее. Марисса настояла на том, чтобы дать им по бутылке свежей воды и по пачке крекеров, а затем, когда они направились к входной двери, взгляд Нила упал на что-то похожее на какую-то мемориальную программу, разложенную среди почты на столике в прихожей. Позолоченные буквы и рельефное изображение голубя извещали о общих похоронах «Юрия и Натальи Михайловых», оставивших после себя «двух маленьких дочерей», которые, должно быть, были изображены на фотографии, которую Нил видел в холле. Где-то глубоко внутри у него возникло неприятное ощущение, что это имя ему откуда-то знакомо, но он не мог вспомнить, откуда. Похороны, казалось, состоялись месяц назад или около того, так что, может быть, он просто увидел имена в газете? Или слышал, как Марисса вскользь упоминала о них после смерти? Какой бы ни была причина, по которой брошюра привлекла его внимание и усилила его паранойю, у него не было возможности разобраться в этом подробнее, прежде чем Жан вывел его за руку за дверь и попрощался за них обоих. — Еще раз спасибо. Вы были очень любезной ведущей. — Тебе спасибо, было приятно познакомиться с тобой. Надеюсь, вам понравится передача, когда она выйдет в свет. — Я уверен, ты прекрасно справишься с монтажом. И с этими словами они слегка помахали друг другу, а Марисса осторожно закрыла перед ними дверь, оставив их стоять на крыльце, держась за руки, с заученными улыбками, все еще застывшими на их лицах, которые исчезли почти сразу, как только они услышали щелчок замка. Жан убрал руку и, развернувшись на каблуках, сделал несколько шагов по дорожке, а Нил последовал за ним, все еще пытаясь разглядеть его лицо, чтобы понять, счастлив он или нет. Они вышли на тротуар, и каждый из них оглянулся по сторонам. Глаза Нила сразу же нашли Эндрю, прислонившегося к Мазерати; несмотря на сложные чувства, бурлившие у него в животе, он не смог сдержать благодарной и облегченной улыбки при виде этого зрелища. Сейчас они могли бы поговорить, все вместе, они бы во всем разобрались без посторонних, и все было бы хорошо. Он потянулся к руке Жана, чтобы попытаться потянуть его в сторону машины, но обнаружил, что Жан находится дальше от него, чем он ожидал, потому что он уже сделал шаг или два в направлении внедорожника без опознавательных знаков, который, как заметил Нил, заворачивал за угол дальше по улице. — Жан, подожди. — Попросил Нил, рванувшись вперед, чтобы снова попытаться схватить его за руку. Жан позволил ему схватить себя и остановился, но он даже не оглянулся, так что Нил, чувствуя, как в горле у него начинает образовываться ком, попытался указать на очевидное. — Эндрю здесь, он сказал, что отвезет нас обратно в общежитие или куда ты захочешь. — Я знаю, — Жан говорил в основном в сторону тротуара. — …я попросил Морияму прислать за мной машину, чтобы отвезти обратно в аэропорт. — П-Почему ты…? Ты не должен был возвращаться в гнездо до завтра. Мы должны были провести еще одну ночь вместе. Жан сначала ничего не ответил, просто еще немного потупился, стиснув зубы и глубоко вздохнув, но в конце концов ему удалось частично прошипеть свои осуждающие слова. — Предполагалось, что у нас будет гораздо больше, чем просто одна ночь. Предполагалось, что мы будем вместе «вечно». Но потом ты убежал от меня, от нас, и я понял, что никаких «нас» никогда не было. Я просто обманывал себя, думая, что так оно было. Снова. И снова, и снова, и… Жан, наконец, повернулся, чтобы посмотреть на него, но Нил вроде как пожалел об этом, потому что количество боли и гнева, которые он увидел во влаге незапланированных слез Жана, было похоже на пощечину и удар под дых одновременно. — Это, знаешь ли, самое настоящее помешательство, — процедил Жан сквозь зубы. — Совершать одну и ту же ошибку снова и снова и ожидать другого исхода. Верить, что есть хоть какая-то надежда на то, что ты когда-нибудь полюбишь меня так, как я люблю тебя, несмотря на то, что ты снова и снова доказываешь мне, что это не так. — Ты не помешанный, Жан. — Нил сочувствовал и умолял его одновременно. — Ты не помешанный. И я, блять, самый ужасный из всех, кто заставлял тебя чувствовать себя так, хотя это просто неправда. Хорошо? Я имел в виду все, что сказал там, я… Жан отстранился от него и сделал еще один шаг к внедорожнику, бросая: — Не надо. Просто не надо. Мне нужно идти. — Почему? — Спросил Нил, снова протягивая руку, чтобы попытаться остановить его бегство. — Почему тебе нужно уходить? Почему ты не можешь просто остаться, как было задумано, чтобы мы могли поговорить, и я мог бы… Слова Жана были остры, как лезвия, и задели в два раза сильнее, когда он оборвал мольбы Нила резким: — Потому что я обещал Кевину Дэю, что не покончу с собой. Нил застыл на месте. Его слова, ноги, сердце, дыхание — все это остановилось и отказывалось работать, пока Жан продолжал. — Я пообещал ему… И если я останусь здесь. Если мне придется слушать, как ты снова бросаешься на растерзание львам и притворяешься, что любишь меня в ответ, хотя я знаю, что ты никогда не влюбишься, я… Я не могу гарантировать, что переживу это… Я не могу остаться, потому что мне нужно больше времени, чтобы… оплакать и исцелиться, прежде чем я смогу… Я даже смотреть на тебя сейчас не могу без… Я так много вынес ради тебя, Нил, так много; и я не жалею ни об одной секунде из всего, но я не могу этого вынести. Я просто не могу. Я… Это слишком больно. Пожалуйста, просто… просто позволь мне спокойно зализать раны. Позволь мне сдержать свои обещания, даже если ты не можешь. Это как ножом по грудине. Пуля в ключицу и раскаленное железо, прижатое к плечу, когда он был ребенком. Как ледяная вода, выплеснутая на его спящее лицо, и открытый огонь, поднесенный к его ладони. Это было всем, что он сказал, и даже больше, чем простые слова. И Нил в ответ просто опустил руку. Он стоял там и не сделал абсолютно ничего, чтобы остановить его, когда Жан развернулся и сел в машину Мориям, даже не попрощавшись и ни разу не оглянувшись. «Это слишком больно.» Быть рядом с Нилом было для Жана больнее, чем та участь, которую он мог бы встретить в руках Рико в гнезде. Он предпочел бы быть там, чем… «…даже если ты не можешь». Вот что он сказал ему. Нил нарушил обещание, которое намеревался сдержать, но он сделал это неправильно, он сделал это поздно, и из-за этого потерял своего лучшего друга. Присутствие Эндрю за его спиной дало о себе знать сначала его тенью, а затем звуком его голоса, когда он попытался поднять настроение шуткой. — Похоже, это было «нет». Нил рассмеялся первым, хотя смеяться было совершенно нечему. Он смеялся так сильно и так долго, что был близок к истерике, а затем, прежде чем он успел осознать, что происходит, смех перешел в рыдания, и он обнял Эндрю, пытаясь удержаться на ногах. Нил не был большим нытиком. До недавнего времени он мог по пальцам одной руки сосчитать, сколько раз он плакал в возрасте старше десяти лет. Но за последний год, нет, всего за последние три месяца, он срывался подобным образом ровно столько же раз. Это было и проклятием, и привилегией — испытывать такие чувства. Любить кого-то настолько, чтобы он разбил тебе сердце. Оставаться рядом достаточно долго, чтобы не забыть. Быть настолько искренним, чтобы последствия этих настоящих эмоций могли разрушить тебя до основания. Любовь была ужасающей, непреодолимой вещью, и он не был уверен, стоит ли блаженство такого мучения, чтобы позволить ему ускользнуть. Но он это сделал. Он позволил Жану ускользнуть. Как бы ни было больно смотреть, как тот уезжает, он позволил ему уйти, потому что отказался быть еще одним источником боли для кого-то, он сделал бы все, чтобы предотвратить и этот вред. Потому что он опоздал и был недостаточно хорош, чтобы загладить ту боль, которую уже причинил. Потому что Эндрю был прав, это было единственное «нет», которое он когда-либо слышал. Потому что он сам нажал бы на спусковой крючок, прежде чем позволил бы кому-то из них вот так переступить границы дозволенного. Потому что он был Нилом Джостеном, а он был Жаном Моро, и не было предела тому, что он мог бы или не хотел сделать для него, в том числе разбить его собственное сердце. Именно тогда он решил, что любовь может быть такой же смертельной и острой, как оружие, которому он больше не позволит ранить никого, кто ему дорог. Он никогда больше не произнесет этих слов. Он никогда не смог бы произнести их правильно, так какой смысл был даже пытаться? Какой смысл был вообще что-то говорить?